Обкатка⁠⁠

Наливайте, раз уж собрались. Только историю эту я рассказываю без прикрас, и смеяться там негде.

Она пришла на Росток в ноябре, когда над заводскими корпусами висел тот особенный дым — не дым даже, а осевшая взвесь, которую ветер не берёт. Долговцы на КПП жгли в бочке шпалы, и свет от огня лежал на бетоне рыжими полосами. Я сидел наверху, на галерее у входа в «Сто рентген», курил чужие сигареты и смотрел, как из-за ангаров выходят двое.

Первым — Чижик. Его ни с кем не спутаешь: идёт, будто у него в сапогах гвозди, ворчит себе под нос и через каждые двадцать шагов задирает голову. Небо в Зоне пустое, птиц нет уже лет пятнадцать, а он всё равно смотрит. Говорил мне однажды: «Привычка, Тихий. У нормальных людей взгляд под ноги растёт, у меня вверх пророс. Зато выброс чую за сутки».

Вторым шло существо в новеньком «Заре» не по размеру, с рюкзаком, в котором позвякивало что-то домашнее, некомплектное. Комбинезон на ней сидел как скафандр на подростке. Шла ровно, не оглядывалась на собачий вой с Дикой территории, и это было первое, что я отметил. Новички всегда оглядываются.

— Тихий, — сказал Чижик, поднявшись, и сплюнул. — Вот. Привёл. Не моё это дело, но ты ж у нас всё знаешь заранее, так? Может, скажешь ей сразу, чтоб домой шла, и разойдёмся.

— Я не скажу, — ответил я.

— Ну да. Ну конечно. — Он сел на ящик, вытянул ноги, посмотрел вверх. — Ярослава. Рыська. Восемнадцать лет, архитектурный, второй курс. Знает, как рассчитать нагрузку на перекрытие, и не знает, с какой стороны у автомата предохранитель.

— Знаю, — сказала она. — Ты три раза показывал.

Голос был спокойный. Не дерзкий — просто спокойный, как у человека, который давно всё для себя решил и теперь только терпит чужие уговоры.

Мы спустились в бар. Внизу пахло соляркой, кислой капустой и мокрым бетоном, генератор гудел за стеной ровно, как большое спящее животное. Бармен налил ей чаю, не спросив, и посмотрел на Чижика так, как смотрят на человека, приведшего в дом кошку: живи, но кормить будешь сам.

Она рассказала за десять минут, без слёз и без пауз в нужных местах — значит, рассказывала уже не первый раз, себе самой, ночами.

Отец — биолог. Генетика, что-то закрытое, лаборатория в Обнинске, потом Киев, потом просто «командировка». Восемнадцатилетие она встречала одна: он прислал сообщение, три слова и точка. Через одиннадцать дней перестал отвечать. Ещё через две недели в квартиру пришли — вежливые, в штатском, с бумагой и с интересом. Пока один говорил с ней в кухне, второй разбирал стол в кабинете.

— Я успела раньше, — сказала она. — За сутки. Отвёртка, четыре винта. Я не знала, что там, я просто... он сам меня учил: если дома чужие, спасай не вещи. Диск был горячий. Я его в морозилку сунула, представляете? Как дура.

— И он теперь мёртвый, — сказал Чижик, глядя в потолок. — Она его, значит, уронила ещё, на вокзале в Славутиче.

— Он не мёртвый. Он не определяется.

— Это и называется мёртвый, дитя.

Она достала его из рюкзака — обычный винчестер, два с половиной дюйма, в тряпке, обмотанной скотчем. Положила на стол между кружками. На корпусе с угла шла вмятина и тёмное пятно, будто от ожога.

Чижик встал, потянулся так, что хрустнуло в плечах, и сказал:

— Ладно. Завтра обкатка. Цеха, три часа, без геройства. Если к вечеру не заплачешь — поговорим про север. Тихий, ты с нами?

Я кивнул. Диск я трогать не стал. Я на него просто смотрел, и мне не нравилось, что он тёплый.

---

Утро на Ростке начинается не со света, а с изменения качества темноты. Небо становится из чёрного серым, как разбавленное молоко, и в этом сером проступают силуэты: труба, эстакада, кран с оборванным тросом, качающимся без ветра.

Мы пошли через северные ворота в заводские корпуса — те, что тянутся к Дикой территории и стоят пустые с самого первого дня. Крыши там просели, и сквозь дыры внутрь падают столбы мутного света, и в этих столбах всегда висит пыль, хотя никто там не ходит неделями.

Чижик шёл впереди, с горстью гаек в кармане.

— Первое правило, — сказал он. — Детектор — это хорошо, но детектор жрёт батарейку, батарейка садится, а гайка не садится никогда. Смотри. Видишь, где воздух дрожит?

— Нет.

— Правильно. Никто не видит. Поэтому бросаем.

Гайка описала дугу и на середине пролёта провалилась — иначе не скажешь. Воздух в двух метрах от пола схлопнулся с тем сухим хлопком, от которого закладывает уши, метнулся оранжевый лоскут пламени, пахнуло палёным металлом. Пятно копоти на бетоне — старое, слоями. Здесь жарило годами.

— Жарка. Тупая, честная. Обойдём вдоль стены, там столбы, между ними чисто.

Мы шли между ржавых станин, на которых ещё держались таблички с инвентарными номерами. Под ногами хрустело стекло, и каждый шаг отдавался в пустом пролёте с задержкой, как будто кто-то повторял его следом, чуть медленнее. Рыська двигалась осторожно, но без дрожи в коленях, и запоминала — я видел, как она запоминает: глазами архитектора, отмечая несущие балки, трещины, углы обрушения.

— Здесь пролёт восемнадцать метров, — сказала она вдруг. — Балка справа держится на честном слове. Если ударит выброс...

— Умная, — буркнул Чижик. — Умных Зона любит. Съедает первыми, но любит.

В третьем цехе, у распределительного щита, стояла электра. Их всегда чувствуешь раньше, чем видишь: волосы поднимаются, во рту появляется привкус монеты. Синие нити ползали между арматурин, сворачивались в клубки, вытягивались и гасли. Красиво до одури.

— Детектор, — скомандовал Чижик. — Доставай.

Она достала «Отклик». Прибор молчал. Экран горел ровным зелёным, ни одной засветки.

Чижик остановился. Постоял. Взял прибор у неё из рук, сделал два шага вперёд — «Отклик» немедленно зашёлся сиплым треском. Вернулся, вложил ей в ладонь — тишина.

— Батарейка, — сказал он.

— Это твой детектор, — сказала она. — Ты его вчера при мне проверял.

— Значит, контакт. — Он посмотрел вверх, на дыру в крыше, и мне показалось, что он смотрит туда не по привычке, а чтобы не смотреть на неё. — Ладно. Идём дальше. Держись за мной след в след, и не вздумай подбирать блестящее.

Она всё-таки поранилась — на обратном пути, о завёрнутый край листовой стали. Порез был длинный, через всю ладонь, и кровь пошла сразу. Чижик ругался, лил перекись, наматывал бинт и говорил всё, что думает про архитектурный факультет.

Наутро под бинтом была тонкая розовая полоса. К вечеру — ничего.

— Везучая, — сказал Чижик.

Он сказал это ровно один раз и больше к теме не возвращался. В Зоне живут те, кто умеет вовремя не задавать вопрос.

---

Диск я взял в руки на вторую ночь.

В баре к тому часу остаются трое: бармен, который не спит вообще, и двое у дальнего стола, которым некуда идти. У Бармена под стойкой лежал ноутбук — убитый, залитый, со сгоревшим контроллером питания; он держал его как память о том, что когда-то на Ростке была связь с большой землёй.

Я положил диск на стол. Рыська сидела напротив, сжав кружку обеими ладонями, — на той, порезанной, кожа была чуть светлее, новая.

Знаете, как это у меня бывает? Никак. Не молнии, не фокус, ничего такого. Просто мёртвое рядом со мной начинает вспоминать, что оно умело. Я этого не прошу. Я этому, честно говоря, не рад.

Ноутбук включился с третьей секунды. Экран моргнул, пошли строчки загрузки, и генератор за стеной вдруг сбился с ритма, будто поперхнулся. Бармен медленно обернулся, посмотрел на меня и молча ушёл в подсобку. Он давно со мной знаком.

Диск определился. Восемьсот шестьдесят гигабайт: таблицы, сканы, снимки с микроскопа, бесконечные столбцы, из которых нормальный человек не вытащит ничего. И папка с видео.

— Открой, — сказала она. Голос сел.

Отец у неё был худой, лысеющий, с воспалёнными глазами человека, который спит по четыре часа. Он сидел в кадре в каком-то помещении с кафельной стеной, и позади него, на границе света, стояла койка с поднятыми бортами.

«Рыська. Если ты это смотришь, значит, я всё сделал правильно и всё сделал поздно. Ты меня, конечно, не простишь. Я бы тоже не простил».

Он замолчал надолго, потёр лицо ладонями.

«Не ищи меня по институтам, там уже никого. Я иду на север, к Янтарю. Там есть вещь, которая мне нужна, её называют по-разному, но она одна. Если получится — вернусь к марту. Если нет — ты сильная. Ты всегда была сильная, даже в первый раз».

Запись оборвалась. Она сидела очень прямо, и слёз не было — я же говорю, она всё для себя решила заранее.

— Янтарь, — сказала она. — Значит, Янтарь.

Чижик, стоявший за её спиной, посмотрел в потолок, за которым не было неба, и не сказал ничего.

Она ушла спать в четвёртом часу. Ноутбук остался открытым.

Я не собирался лезть. Правда. Но экран горел, а у меня есть одна дурная особенность: если рядом со мной что-то работает, оно начинает работать слишком хорошо. Папки открывались прежде, чем я к ним тянулся. Это не хвастовство, это то, чего я в себе боюсь.

Журнал был подробный, как у всякого человека, который разговаривает с бумагой вместо людей.

*14 марта. 06:20. Р. Клиническая смерть. Реанимационные мероприятия 40 мин. Безрезультатно. Я не подписал отказ. Я ничего не подписал.*

*2 апреля. Материал сохранён. Криоконсервация. Дальше — либо я, либо никто.*

*11 сентября, третий год. Итерация 4. Приживление — устойчивое. Соматика в норме. Регенерация выше расчётной в шесть-восемь раз, причина не установлена, влияние «якоря» вероятно.*

*Февраль. Она помнит дачу в Пуще. Дачи не было. Я вложил дачу, потому что не мог вложить пустоту, ребёнок не может расти на пустоте. Она помнит, как я учил её плавать. Этого тоже не было, плавать её учила мать, а матери не было в живых уже за год до. Я сшиваю ей прошлое из того, что помню сам, и половину помню неправильно.*

*Апрель. Рост замедлился. Тестирую «якорь». Ресурс артефакта не бесконечен, свечение упало вдвое за восемь месяцев. Нужен второй. Их находят только там.*

*Ноябрь. Она поступила. Архитектурный. Смеялась в коридоре с подругой, я стоял за углом и слушал, как она смеётся, и думал: вот оно, вот ради чего. Никто никогда не узнает. И она не узнает. Это единственное условие, которое я себе поставил, и его я не нарушу.*

Дальше шли снимки. Я их смотреть не стал.

Я сидел в пустом баре, где горела одна лампа, и слушал, как генератор за стеной опять вошёл в свой ровный ритм. Наверху, на галерее, кашлял часовой-долговец. Из-за ангаров доносился собачий вой — далёкий, ломаный, будто там кого-то доедали, не торопясь.

И вот что я вам скажу. Я знаю про себя немного. Я не помню, откуда я взялся. Меня помнят здесь двадцать лет, и все эти двадцать лет я один и тот же — тот же вес, те же руки, те же светлые глаза, на которые новички смотрят и отводят взгляд. Иногда я вижу то, чего ещё не было. Иногда рядом со мной оживает мёртвое железо, и я не знаю, кто из нас кого слушается.

Я сидел и думал: если человека собрали заново — из чужой памяти, из выдуманной дачи в Пуще, из шести-восьмикратной регенерации и артефакта, подвешенного где-то в криостате вместо сердца, — то кто он?

А потом подумал: а если не собрали? Если просто родился и живёт, не зная, что у него внутри?

Разницы я не нашёл. Я её до сих пор не нашёл.

Папка называлась «Итерации 1–3».

Я к ней не прикасался. Я даже не двинул рукой — вот этим клянусь, хотите верьте, хотите нет. Просто посмотрел на неё, долго, а когда моргнул, её не было. Ни в корзине, ни в таблице разделов, нигде. Восемьдесят гигабайт вычеркнуты из мира, как будто их и не писали.

Я закрыл крышку. Руки у меня были холодные.

---

Утром они уходили на север. Бармен всучил ей два жгута и банку тушёнки, долговцы на воротах пропустили без досмотра — Чижика тут знали. Небо было цвета мокрого картона, и в нём что-то медленно шевелилось, слоями, будто вода под коркой льда.

— Двое суток до Янтаря, — сказал Чижик. — Через Дикую не пойдём, обойдём низом, по путям. И слушай, Тихий... — Он поднял голову, прищурился. — Завтра к ночи тряхнёт. Крепко.

— Знаю, — сказал я.

— Вот же семейка, — проворчал он. — Один знает, вторая не звенит. Нормального человека в Зоне не осталось.

Она подошла ко мне сама. Постояла, глядя снизу вверх, и я понял, что сейчас будет вопрос, которого я жду с первой минуты.

— Ты вчера всё прочитал, — сказала она. Не спросила.

— Да.

— Там есть что-то, чего мне не надо знать?

Вы спросите, почему я не сказал.

Я мог. У меня было полторы секунды, и в эти полторы секунды я увидел — как иногда вижу — её лицо через минуту после правды: не крик, не слёзы, а ровное такое, пустое лицо человека, у которого вынули фундамент. И увидел, как она идёт с этим лицом на север, где ей понадобится всё, что у неё есть, и ещё немного сверху.

Но дело было даже не в этом. Дело в том, что я не знал, есть ли у меня право. Кто бы мне самому сказал, из чего меня сшили и чью дачу в Пуще я помню. И сказал бы — легче бы стало?

— Твой отец шёл на север за одной вещью, — ответил я. — Он очень тебя любил. Больше, чем это принято у людей. Всё остальное — его дело, не твоё.

Она смотрела на меня чуть дольше, чем нужно. У неё были отцовские глаза, воспалённые от бессонницы, и она, кажется, поняла ровно столько, сколько я хотел, и ещё чуть-чуть — то самое чуть-чуть, которое потом растёт.

— Ладно, — сказала она. — Спасибо, что починил.

— Я не чинил.

— Я заметила.

Они ушли по насыпи, вдоль ржавых путей, мимо цистерн, поросших жёлтым мхом, и скоро стали двумя точками, а потом одной, а потом серая муть их подобрала. Чижик в последний раз задрал голову — я видел это даже с галереи.

Через двое суток был выброс, злой, длинный, небо горело всю ночь. Через неделю на Ростке рассказывали, что кто-то видел под Янтарём девчонку в «Заре» не по размеру, которая шла через «жгучий пух» напрямую, и пух её не трогал. Врут, наверное. Здесь всегда врут.

А диск она оставила мне. Он лежит у Бармена под стойкой, рядом с мёртвым ноутбуком, и я к нему не подхожу.

Потому что он опять тёплый.