Обет⁠⁠

Я никогда не думал, что буду писать что-то подобное. Я вообще не из тех, кто сидит на форумах и рассказывает страшилки. Но если вы это читаете — значит, мне нужно, чтобы хоть кто-то знал. На случай, если в следующие выходные я всё-таки останусь трезвым.

Я долго не решался. Перечитывал, стирал, начинал заново. Потому что написать это — значит признать, что оно реально. Пока не записал, был крошечный шанс, что я просто спился и схожу с ума, как заурядный алкаш. Но нет. Я не спился. Точнее — спился, но не поэтому. Я пью, потому что иначе умирают люди. И, кажется, скоро настанет моя очередь.

Давайте по порядку.

Всё началось три года назад, в декабре, в съёмной квартире на Васильевском острове. Знаете эти дома в глубине линий — потолки под четыре метра, лепнина по краю, углы, которые не прогреваются никогда, сколько ни топи. Батареи горячие, а от окон тянет таким холодом, что бутылка вина на подоконнике не нагревается за всю ночь. Двор-колодец и чёрный квадрат неба где-то высоко над ним.

Нас было пятеро. Я, Стас, Лёха, Марина и Катя. Обычная компания, знакомы ещё с универа. Отмечали то ли какой-то праздник, то ли просто пятницу — к тому моменту это уже не имело значения. Пили с шести вечера, и разговор дошёл до той стадии, когда людям кажется, что они говорят гениальные вещи, которые обязательно нужно запомнить и записать.

Кто-то — кажется, Стас — вспомнил про монахов. Что монахи дают обеты. Трезвости, целомудрия, послушания, нестяжания. И тут меня понесло. Алкоголь во мне всегда включал пафосного дурака-философа. Я встал, чуть не своротив стол, поднял стакан и объявил, что даю обратный обет.

— Обет нетрезвости и разгула, — сказал я. — Клянусь пить. Клянусь гулять. Клянусь прожигать эту жизнь до последней капли и никогда, слышите, никогда не превращаться серого обывателя, который ложится спать в одиннадцать вечера под чай с сериальчиком.

Все ржали. Марина хлопала. Стас заорал «аминь» и налил ещё. А я вошёл в раж. Я почему-то положил правую руку на сердце, вторую поднял вверх, к этому лепному потолку, и произнёс трижды. Именно трижды — не знаю, почему, просто в тот момент казалось, что так правильнее, торжественнее:

— Клянусь. Клянусь. Клянусь.

И в этот момент во дворе погас свет. Все фонари разом — и в колодце, и в окнах напротив. Просто хлоп — и чернота. Кто-то сказал:

— О, всё, они приняли твоё заявление.

Мы поржали. Свет через минуту дали обратно. Стас сказал что-то про старую проводку. Мы выпили всё, что было, и разошлись под утро. Я забыл об этом ещё в такси. Забыл на две недели.

Забыл я, но не оно.

Первый раз я заметил в конце декабря. У меня горел рабочий дедлайн, и я принял волевое решение: не идти на очередную пьянку, а сесть и доделать проект. Заварил чай, сел за ноут, к часу ночи всё закрыл, отправил заказчику и лёг спать. Впервые за долгое время — с ясной головой, трезвый, и даже с каким-то тихим самоуважением. Вот, мол, могу же, когда захочу. Взрослый ответственный человек.

В три часа ночи я проснулся оттого, что не мог дышать.

На груди лежала тяжесть. Не кошка, не комок одеяла, не рука, которую отлежал. Именно тяжесть — как будто кто-то аккуратно, стопкой сложил мне на грудную клетку мешки с мокрым песком. Я не мог нормально вдохнуть, не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, ни пальцем. Двигались только глаза.

Многие скажут: сонный паралич. Я тоже так сказал себе — тогда, в первую ночь. Я знал про эту штуку, читал. Мозг просыпается, а тело ещё в отключке, вот и мерещится. Логично.

Но в углу комнаты, там, где стоял старый шкаф, была фигура.

Я не могу сказать «человек» или «силуэт». Это была просто область, где темнота была гуще, чем везде. Как будто кто-то вырезал из ночи кусок ещё более чёрной ночи и поставил его в угол. И этот кусок наклонялся. Медленно, плавно, ко мне.

Я не спал. Считал трещины на потолке, шевелил зрачками, молился впервые лет за двадцать. Оно смотрело на меня — хотя у него не было ничего, чем можно смотреть, — до самого рассвета. А ближе к десяти утра, когда за окном чуть посерело, тяжесть вдруг пропала. Я сделал первый глубокий вдох. И у самого моего уха, тихо, почти ласково, кто-то прошептал:

— Ты обещал.

В тот же день мне позвонили из налоговой: нашли ошибку в старой декларации, штраф, разбирательства, «приезжайте с документами». Мелочь, ерунда, я даже не связал одно с другим. Ночной эпизод списал на переутомление, стресс, дедлайн и недосып. Мало ли что может почудиться.

Знал бы я тогда.

Через неделю история повторилась. Я снова остался дома — на этот раз просто простыл, температурил, не хотел никуда тащиться по декабрьской слякоти. Лёг рано, часов в десять, с чаем и, да, с сериалом. Как тот самый серый обыватель, которым я обещал не становиться.

Ночью тяжесть вернулась. Тот же подвальный холод, та же густая, как вода, темнота — только теперь она стояла не в углу у шкафа, а ближе, в ногах кровати. На этот раз оно было разговорчивее:

— Я забираю то, что тебе дорого, когда ты нарушаешь. Ты обещал жить. Живёшь ли ты?

Наутро я нашёл Боню на кухне.

Боня — это моя кошка. Рыжая, наглая, семь лет со мной, с тех пор как я снял свою первую квартиру. Она просто лежала на боку у миски, вытянув лапы, и не дышала. Я повёз её к ветеринару, хотя уже понимал, что это бесполезно. Врач осмотрел, развёл руками. Здоровая кошка в самом расцвете лет. Никаких признаков болезни или отравления. «Иногда так бывает, — сказал он и отвёл глаза. — Сердце. Бывает у кошек внезапно». Я видел, что ему самому неловко от такого объяснения. Что он говорит это, потому что положено что-то сказать.

Той ночью тяжесть пришла снова. И впервые голос был доволен. Я не могу объяснить, как темнота может звучать довольной, но она звучала.

— Видишь, — сказало оно. — Я держу слово. Держи и ты.

Вот тогда до меня начало доходить. Не сразу: я ведь взрослый рациональный человек с высшим образованием, в чертей не верю. Осознание приходило постепенно, как холодная вода просачивается сквозь ботинок. Сначала сыро в одном месте, потом нога вся мокрая, потом уже поздно.

Я решил, что поехал головой. Это, если честно, было самое утешительное из объяснений — потому что от шизы хотя бы есть таблетки. Я записался к платному психиатру, приличному, с рекомендациями, с кабинетом на Петроградке, в котором пахло кофе и кожаной мебелью.

Я рассказал ему про паралич, про фигуру, про голос. Про кошку умолчал: это было слишком. Он покивал, поспрашивал про сон, про алкоголь, про стресс, про наследственность. Поставил что-то тревожно-депрессивное, выписал антипсихотик на ночь и что-то ещё, успокаивающее. Сказал: месяц пьём, приходим, смотрим динамику.

И я решил провести честный эксперимент. Раз уж лечусь — буду лечиться по полной. Месяц идеально здоровой и правильной жизни. Ни капли алкоголя. Никаких загулов. Спорт, здоровый сон, овощи, прогулки, режим. Таблетки по часам. Стать самым скучным, самым серым, самым правильным обывателем в Петербурге — и посмотреть, отпустит ли.

За этот месяц произошло следующее. Я запомнил по датам: у меня есть заметки в телефоне. Я перечитываю их иногда, чтобы не оторваться от реальности.

4 января. Мама попала в больницу с инфарктом. У неё никогда, ни разу в жизни не было проблем с сердцем. Реанимация, двое суток под вопросом. Выкарабкалась. Врачи опять: «Иногда так бывает».

11 января. Меня уволили. Не за что-то — компанию внезапно поглотил крупный холдинг, мой отдел расформировали одним днём, всех под сокращение. За неделю до этого начальник хвалил меня и обещал повышение.

19 января. У меня угнали машину. С охраняемой закрытой парковки во дворе, с камерами, со шлагбаумом. Камеры в ту ночь «не сработали» — техник сказал, что был какой-то сбой электропитания около трёх часов ночи. Всё оборудование вырубилось разом на несколько минут.

26 января. Я упал. На ровном месте, на сухом асфальте, средь бела дня, без всякой причины — нога просто подвернулась, и я всем весом рухнул на плечо. Вывих, перелом. Три недели в гипсе.

И каждую, каждую ночь этого месяца — тяжесть. Погребной холод. И тьма, которая теперь стояла уже у самого изголовья и наклонялась так близко, что я чувствовал: если протяну руку, коснусь чего-то. Руку не протягивал, да и не смог бы.

К концу января я был сломан. Физически: рука в гипсе. Финансово: без работы и сбережений. Эмоционально: мать после больницы, кошка умерла, сам не сплю уже месяц по-настоящему. И я сорвался.

Я купил бутылку. Потом вторую. Сел один на кухне своей пустой квартиры и напился до того состояния, когда уже всё равно. Назло всему. Чтобы просто отключиться и не чувствовать эту тяжесть, которая — я знал — придёт снова.

И впервые за месяц я спал спокойно.

Ни тяжести. Ни холода. Ни тьмы у изголовья. Я проспал двенадцать часов как убитый, и мне снилось что-то тёплое и хорошее.

А наутро раздался звонок. Разбитый похмельем, я поднял трубку — звонил старый знакомый, с которым мы не общались года три. Он предлагал работу. Хорошую. Зарплата вдвое больше того, что я получал на старом месте. «Формируют новый отдел, ищем людей в штат. Ты первый, о ком я подумал», — сказал он.

Так я понял правила. Картинка сложилась. Страшная, но логичная.

Оно — я стал называть его Кредитором, потому что слово «демон» звучит по-детски, как персонаж из ужастиков. «Кредитор» точнее: ему всё равно, любишь ты его или ненавидишь, ему важен только договор и своевременные платежи. Оно приняло мой пьяный обет буквально. Как контракт. Подписанный кровью, только вместо крови было вино, а вместо подписи — три «клянусь» с рукой на сердце.

И контракт работает в обе стороны. Это не проклятие. Проклятие бьёт всегда. А это — сделка. По-своему, но честная.

Когда я пью, гуляю, прожигаю жизнь — оно платит. Деньги приходят. Проблемы решаются сами. Люди, которые мне мешают, вдруг уходят с дороги — увольняются, уезжают, ссорятся со мной первыми и исчезают. Однажды на вечеринке я пьяно пробормотал в потолок — уже понимая, кому говорю, — что хочу свою квартиру в центре, надоело снимать. Через два месяца умерла дальняя тётка со стороны отца, которую я видел два раза в жизни, и оставила мне по завещанию двушку на Фонтанке. С эркером. С видом на воду. Никакой логики: у неё были свои дети и, вроде бы, даже внуки. Но завещание было составлено на меня. Юристы пожимали плечами и поздравляли.

Я живу в этой квартире сейчас. Отсюда и пишу. Смотрю в окно на чёрную зимнюю воду и печатаю.

Когда я нарушаю — трезвею, сижу дома, ложусь рано, пытаюсь быть нормальным, живым, тихим человеком — оно взыскивает. Цена растёт с каждым разом. Сначала налоговая. Потом кошка. Потом близкие, работа, имущество, здоровье. Я боюсь даже думать, что будет следующей ставкой, если я задержу платёж надолго.

Правила простые. Я вывел их эмпирическим путём:

1. Пить нужно регулярно. Не обязательно до беспамятства, но по-настоящему, всерьёз, несколько раз в неделю. Символический бокал вина за ужином не считается — я проверял, за «символический» бокал был штраф. Оно чувствует разницу между «пью, потому что живу так» и «пью, чтобы отделаться».

2. Гулять — тоже всерьёз. Компании, ночи напролёт, музыка, случайные знакомства, движение, шум. Дом, тишина, ранний отход ко сну — нарушения. Одиночество — нарушение. Покой — нарушение.

3. За каждое соблюдение — награда. За каждое нарушение — наказание. Расплачиваюсь теми, кто мне дорог, а если рядом никого дорогого нет — расплачиваюсь собой.

Оно любит, когда я живу ярко. Оно кормится этим — не знаю чем именно, прожиганием, угаром, тем, как человек сам себя пускает по ветру. И оно щедро платит.

Со стороны у меня всё прекрасно. Спросите любого, кто меня знает, — вам скажут, что я счастливчик, каких поискать.

Успешный. Богатый. Щедрый. Душа компании, которая всегда платит за всех. Квартира на Фонтанке, новые машины, отпуска по четыре раза в год, лучшие бары и рестораны. Работа, которая приносит деньги почти без усилий, — стоит мне о чём-то подумать после хорошего загула, и сделка закрывается сама, клиент говорит «да», конкуренты отваливаются. Мне тридцать четыре, и внешне я — картинка из тех, что показывают в рекламе успешного успеха.

Мне завидуют. Мне правда завидуют, искренне. «Везёт тебе», — говорят друзья. «Умеешь ты жить», — говорят женщины. «Ты прямо баловень судьбы», — сказала как-то Марина, та самая, что хлопала мне в ту ночь на Васильевском. Она не помнит той клятвы. Никто из них не помнит. Я спрашивал осторожно, по одному, — все помнят ту вечеринку, но клятву — никто. Как будто оно стёрло её из всех голов, кроме моей.

Никто не видит главного. Что я не могу остановиться. Что каждый мой загул — не радость, а взнос. Ежемесячный, еженедельный платёж по кредиту, который я взял по пьяни и подписал, не читая мелкий шрифт. Что я пью не потому, что хочу (меня давно тошнит от алкоголя, от одного запаха коньяка сводит челюсть), а потому что за каждый трезвый вечер кто-то заплатит здоровьем или жизнью. Что я срываюсь в клубы и на вечеринки не от жажды жизни, а потому что знаю: приду домой, лягу спать трезвым и один — и оно сядет мне на грудь, а наутро в новостях или в телефоне будет ещё одна беда, которую спишут на «иногда так бывает».

Я живу в самой золотой, самой комфортабельной клетке, какую можно вообразить. И прутья этой клетки сделаны из бутылок.

Я пробовал бороться. Конечно, пробовал. Не думайте, что я сдался сразу и покорно спился. Я не идиот и по натуре не алкоголик. Первый год я постоянно искал лазейку.

Я пробовал уехать. Купил билет, улетел в Таиланд — там-то, думал я, другой часовой пояс, другая земля, другое небо и, может, оно не дотянется. Первую ночь в отеле я лёг трезвым. В три часа по местному времени я проснулся от тяжести на груди. Тот же погребной холод, но уже посреди сорокаградусной тропической духоты. А наутро мне написали из дома: у сестры сорвалась беременность, к которой она стремилась три года (постоянные попытки, целители, клиники, в конце концов ЭКО). Я полетел обратно первым же рейсом и напился в самолёте так, что меня выносили. Больше я не пробовал сбежать географически.

Я пробовал церковь. Ходил в храмы, монастыри, стоял на службах, ставил свечи, говорил со священником — намёками, конечно, не в лоб же рассказывать про демона-надзирателя. Батюшка говорил про исповедь, про причастие, про то, что надо оставить грех пьянства. Я честно попробовал: причастился, дал зарок, три дня не пил. На третий день в подъезде моего дома насмерть сбило машиной соседского мальчика, Тёму, восьми лет, с которым я иногда здоровался у лифта. Водитель был трезв, ехал медленно, ребёнок будто сам шагнул под колёса — так сказали свидетели. Я знаю, кто его толкнул. Это была не машина. С тех пор я не хожу в церковь. Я боюсь, что за каждую мою попытку спастись оно возьмёт кого-то ещё. Оно как будто специально показывает: «чем чище твоё намерение, чем святее попытка, тем больше я с тебя возьму».

Я пробовал экстрасенсов, бабок, читал про изгнание демонов, экзорцизм, про то, как расторгают такие договоры. Одна женщина в Купчино, к которой меня привели знакомые знакомых, побледнела, едва я вошёл, и сказала: «Уходи. Оно за тобой стоит. Я такое не трогаю. Никто в этом городе такое не тронет». И не взяла денег. Это единственный человек за три года, который, кажется, действительно что-то увидел.

И я устал. Вы не представляете, как я устал. Мне тридцать четыре, а на последнем чекапе врач долго смотрел на УЗИ печени и спросил, сколько мне на самом деле лет. Печень как у шестидесятилетнего пьяницы. Давление, сердце, руки по утрам трясутся. Я не помню, когда в последний раз просыпался в своей постели одновременно трезвым и с хорошим самочувствием. Я не был на дне рождения племянника — тихий семейный вечер за городом, шашлыки, дети, — потому что тихие семейные вечера убивают в прямом смысле, и я не мог рисковать этими детьми. Я придумал командировку и в тот вечер напился в баре на Некрасова с малознакомыми людьми, глядя в стену.

Некрасова, кстати, — моя главная улица теперь. Знаете эту улицу? Самая пьющая улица Петербурга, бар на баре, гул до утра. Оно любит, когда я там. Там мне всегда везёт.

Три недели назад я решился на переговоры.

Я нашёл ту самую квартиру на Васильевском, где всё началось. Она до сих пор сдаётся посуточно — я узнал её по фото на сайте, по лепнине, по эркеру во двор-колодец. Снял на одну ночь. Заплатил, поднялся по той же щербатой лестнице с чугунными перилами, вошёл — и сердце ухнуло. Тот же воздух. Даже мебель почти та же.

Я всё подготовил как для ритуала, хотя понятия не имел, как это делается правильно. Купил вина — того же, что мы пили тогда. Расставил свечи. Налил в стаканы. Но пить не стал — в этом был весь смысл. Я хотел поговорить трезвым. В первый раз за три года встретить его лицом к лицу по своей воле, а не среди ночи придавленным к матрасу.

Я сел за стол, зажёг свечи и сказал в пустоту, вслух, чувствуя себя полным дураком и одновременно смертельно серьёзным:

— Я беру свои слова назад. Слышишь? Тот обет — это была шутка. Пьяная шутка. Я не хотел ничего обещать. Я расторгаю договор. Отпусти меня.

Свечи не дрогнули. Стало очень тихо — той ватной тишиной, когда кажется, что уши заложило. А потом за окном во дворе погасли фонари. Все разом. Как тогда, три года назад. Чёрный колодец двора стал абсолютно чёрным.

И оно ответило. Впервые не шёпотом у самого уха. Голос шёл отовсюду — из стен, из пола под ногами, из моей собственной грудной клетки, из-под рёбер, изнутри:

— Обеты не берут назад. Их только исполняют.

Воздух загустел так, что стало нечем дышать, и по комнате пополз тот самый погребной холод, от которого свечи должны были дрогнуть — но не дрогнули.

— Ты обещал жить. Пить, гулять, гореть. Я лишь слежу, чтобы ты держал слово. Это не наказание. Это забота. Я дал тебе всё, о чём мечтают люди. Деньги. Удачу. Свободу от скуки. Я убрал с твоего пути всё, что мешало. Разве плохой я хозяин?

Я хотел ответить, но горло свело.

— Ты просто устал, — сказало оно, и в голосе было что-то почти нежное, отеческое, и от этой нежности было страшнее всего. — Люди устают жить ярко. Их тянет в тишину, под одеяло, к смерти при жизни. Я не дам тебе туда уйти. Ты обещал.

А потом оно добавило то, из-за чего я не сплю уже три недели. То, ради чего, если честно, я вообще пишу этот текст.

— Осталось недолго, — сказало оно, и я почувствовал, как тьма в углу довольно шевельнулась. — Твоё тело отдало всё, что могло. Когда оно откажет, обет будет исполнен полностью. Ты прожёг жизнь до конца, как и клялся. И тогда ты придёшь ко мне.

— И что будет дальше? — прошептал я.

— Ты займёшь моё место. У каждого из нас был свой обет. Своя пьяная клятва. Свой Кредитор, который следил. Я тоже когда-то был человеком в этом городе. Тоже думал, что схожу с ума. Тоже ходил к бабкам и попам. Тоже сидел вот так, за столом, с вином, и просил отпустить.

Свечи горели ровно, ни один язычок не колыхнулся.

— Меня отпустят, — сказало оно. — Когда я найду преемника. Когда я слышу, как какой-то пьяный дурак клянётся жить весело и никогда не скучать, кладёт руку на сердце и говорит трижды, я заключаю договор. Я следил за тобой, они наблюдали, они выбрали тебя. Ты будешь следить за следующими. За теми, кто пошутит так же, как ты. Их всегда хватает, особенно здесь. Этот город любит клятвы и не любит трезвость.

Фонари за окном вспыхнули обратно. Тишина исчезла. Холод отступил, и воздух снова стал обычным. Свечи — я только теперь заметил — все догорели до основания, хотя я зажёг их пять минут назад. За окном начиналось утро.

Я сидел за столом с тремя стаканами прокисшего вина и понимал, что переговоры провалились. Контракт расторгнуть нельзя. Можно только домотать срок и передать эстафету. Стать тем, чем стало оно. Ворваться в жизнь следующего дурака и три-четыре года методично убивать всё, что он любит, пока он не сломается.

Я вышел из квартиры на Васильевском в десять утра, дошёл до первого открытого бара — на углу уже наливали — и напился. Мне сразу полегчало. Тяжесть отступила. В тот же день сделка, которую я вёл месяц, закрылась в мою пользу, и я заработал больше, чем за весь предыдущий квартал.

Он держит слово. В этом ему не откажешь.

Так вот. Единственная причина, по которой я всё это написал.

Если вы когда-нибудь окажетесь в пьяной весёлой компании, в старой квартире с лепниной и высокими потолками — а в этом городе таких квартир тысячи, — и вам захочется пошутить. Дать шуточный обет. Поклясться жить весело и никогда не скучать. Особенно если рядом кто-то орёт «аминь», а тебе вдруг захочется положить руку на сердце и сказать это три раза — «для солидности».

Не делайте этого.

Оно слушает. Я не знаю, всегда ли и везде, или только в таких старых домах, где кто-то уже клялся до вас и чья клятва впиталась в стены вместе с табачным дымом столетий. Но оно слушает. И оно не понимает шуток. Для него нет разницы между «всерьёз» и «по приколу» — есть только слова, руки на сердце и число три.

Я дописываю это в пятницу вечером. За окном — Фонтанка, чёрная и спокойная, в ней отражаются фонари, и они не гаснут — значит, пока всё в порядке, пока я всё делаю правильно. Телефон разрывается: ребята зовут на Некрасова, там сегодня хорошо, там всегда хорошо, когда я прихожу.

Я, конечно, пойду. Как и всегда.

Потому что альтернатива — остаться дома. Лечь спать. Трезвым. Одному. А я до сих пор, даже сейчас, сидя в чистой светлой комнате над красивой рекой, чувствую, как из спальни тянет тем самым мрачным холодом. Хотя батареи горячие, окна плотно закрыты, а на умных часах двадцать три градуса по Цельсию.

Этот холод здесь всегда. Он ждёт.

Если я не появлюсь здесь через пару недель — значит, срок вышел раньше, чем я думал. Значит, где-то в старой квартире с высокими потолками уже сидит новый счастливчик, которому скоро начнёт невероятно везти в жизни.

А я, наверное, буду стоять у его кровати в три часа ночи. И тихо, почти ласково, говорить ему на ухо два слова.

Ты обещал.