"НЫТЬ"⁠⁠

Здравствуйте уважаемые Пикабушники, меня зовут Лена, мне 42 года и живу я в Екатеринбурге. Нянчу третьего ребенка, Даню, которому три месяца. Мои старшие дети, Костя и Алиса, в школе. Мой муж, Денис, сутками пропадает в такси, зарабатывает на пропитание. Пластиковые окна запотевают от вечных стирок. Мой мир, это жилплощадь, где время застыло в ритме "покормить,укачать,поменять,подмыть".

Как-то ночью, когда Даня зашелся в истерике, я уже почти решила выброситься из окна. Просто открыть окно и с разбегу прыгнуть в промозглую тьму. Вместо этого я собралась и на автомате набрала номер службы "мама на час". Через час в дверь позвонили.

На пороге стояла молодая девушка, лет двадцати пяти, в дэбильном пуховике с салатовым каким-то мехом. Лицо обычное, круглое, с веснушкой во всю щеку.
— Я Зина, — сказала она, вытирая ноги об порог. — Ваша ночная няня. Отдыхайте. Я все сделаю.

И вот первое, что она сделала — без особого стеснения открыла холодильник и начала готовить. Не какую-то полезную херь, а драники. Настоящие драники, хрустящие, с луком. Запах абалденный, который я помню из детства. Зинаида усадила меня на кухне, налила чаю с брусничным вареньем и сказала:
— Спите, Лена. Я услышу Данин плач на три квартала вперед, он вас не разбудит.

Я уснула прямо за столом, положив голову в ладони, возле тарелки со сметаной.
За две недели моя жизнь изменилась. Зина была просто счастьем. Она не просто убирала или кормила нас всех. Она дышала со мной в унисон. Когда я просыпалась - она уже делала мне массаж ступней. Когда я срывалась на ребенка, Зина мягко отводила меня в сторону, говоря: "Мама — это лодка, а ты гребешь против шторма. Дай себе волну, красотка" .

Странным мне ещё казался момент, что она откуда-то знала всё обо мне. Имена моих подруг с которыми я не общалась лет десять уже. Названия книг, которые я любила читать до родов. Даже мою любимую песню, которую я тихо напевала, укачивая Даню. Но при этом, мне стало казаться, что она вытягивает из меня усталость, как жидкое стекло. Я снова видела цвета. Муж тоже это заметил и сказал: "Ты что, помолодела? Такая свеженькая стала, прям принцесса".

Но сегодня утром она почему-то не пришла. Я названивала в службу — они сказали, что няни с таким именем у них нет и не было никогда. Я обзвонила все больницы, морги. Никакой информации о ней.

Той ночью Даня не плакал. Вообще не плакал. Я даже проснулась в пять утра от тишины — такой плотной, что заложило уши. Подошла к кроватке, а он лежит с открытыми глазами и смотрит в угол, где обычно сидела Зина. Улыбается так, но не младенческой беззубой улыбкой, а какой-то осмысленной такой, как будто знал что-то такое, о чем не знала я.

А когда я посмотрела на стену, над пеленальным столиком, то увидела что там кто-то нацарапал гвоздём слово:

"НЫТЬ"

Я стёрла их пальцем, но хоть краска и облупилась, но буквы так и остались, будто выжженные изнутри стены.

После чего я нашла старый бабушкин дневник в клеёнчатой обложке, с каракулями. Откуда он взялся - хз. Она там много писала про них, а именно:

"Эти твари приходят к матерям, когда те на пределе. Не все их видят, а я их видела. Моя мать называла их "бессонница". Они питаются усталостью человека, и чем больше ты отдаёшь ребёнку, тем слаще ты для них. Но есть среди них и другие неприятности — те, кто приходят не жрать, а забирать полностью. Они подменяют тебя, пока ты спишь, и ты просыпаешься уже не собой. Я думала что ко мне приходит ангел. Это был не ангел, это был какой-то слепок. Я перестала узнавать своих детей через месяц, а потом и дети перестали узнавать меня" .

Я похолодела. Зина знала мои мысли, мои песни, мои тайные страхи, она даже как будто говорила моим голосом, когда укачивала Даню. Я слышала это сквозь сон — она пела колыбельную моей мамы, которую я никогда не пела вслух.

Я полезла в комод, где ещё лежали разные бабушкины вещи — мы не выбрасывали их после смерти, и на дне, под шерстяными платками, я нашла фотографию. На ней была бабушка молодая, и с младенцем на руках — моей мамой, но рядом с ней стоит женщина точно такая же, как Зина. Те же глаза, тот же дебильный пуховик с козлячим каким-то мехом, хотя на фото — 1965 год.

А на обороте этой фотки было написано бабушкиной рукой: "Зина. Приходила ко мне на две недели. Ушла, когда я перестала бояться темноты. Сказала, что бояться — значит быть живой. Не бояться — значит быть пустой. Я её больше не видела. Но она оставила след».

След. Я посмотрела на свою левую руку. На запястье, там, где Зина всегда держала меня, когда делала массаж, проступил бледный синячище, в форме пальцев. Но пальцы были длиннее моих. И суставы вывернуты как-то странно, наоборот, как у куклы.

В ту ночь Даня громко орал. Я вбежала в комнату и увидела, что он не просто плачет — он как будто отталкивает кого-то невидимого ручками, и при этом, его лицо искажено ужасом. В углу стояла Зина. Но не та, что приходила ко мне, а эта была мокрой какой-то, как будто её вытащили из болота, волосы висели сосульками, и глаза — белые, без зрачков, и улыбалась она криво, как в фильме ужасов.

Я быстро взяла Даню на руки и побежала на кухню за иконой. Ящик был пуст. Икона лежала на столе, но перевёрнутая. Рядом — бабушкин дневник, раскрытый на последней странице. Там было написано свежими, ещё не высохшими чернилами:

"Я не ушла, Лена, я перешла в тебя. Каждую ночь, когда ты спала, я вынимала из тебя кусочек и забирала с собой. Теперь тебя осталось на треть. Если ты не вспомнишь, кто ты, завтра в этом теле буду только я. Зина — это не просто имя. Это слово значит "та, кто забирает". Твоя бабушка не смогла спасти тебя. Она просто дала тебе мое имя, чтобы ты знала, от чего бежать" .

Я смотрю в зеркало и моё отражение улыбается не моими губами, и оно даже моргает на секунду позже, чем я. Я слышу, как за спиной Даня перестал плакать и засмеялся тонким, старческим смехом.

На стене, там, где было слово "НЫТЬ", теперь было другое. Я не помню, как и когда оно тут появилось.

"ПОМНИ"

Но я уже не помню, как зовут моего старшего сына.

Кажется, Саша.

Или это имя той женщины с фото?

Я иду в детскую, чтобы спросить у Зины. Она наверное знает. Она же всегда знала...