Ночной рейс за счет заведения⁠⁠

Манхэттен конца сентября 1956 года жил под аккомпанемент хриплого саксофона, стука каблуков по мокрому асфальту и неонового гудения вывесок. В баре на углу Сент-Николас-авеню и 191-й улицы воздух был плотным, как шерстяное пальто: смесь сигаретного дыма «Лаки Страйк», терпкого ирландского виски и жареного лука.

За дальним концом стойки сидел Томми Фицпатрик. Ему было двадцать шесть, он носил твидовую кепку набекрень, куртку из грубой кожи и обезоруживающую улыбку человека, который абсолютно точно знает, что законы гравитации писали кабинетные зануды. На его лацкане не было армейских знаков, но шрам на плече помнил пулеметную очередь в Корее, где Томми в одиночку вывез из окружения грузовик со снарядами и заработал «Пурпурное сердце». В мирном Нью-Йорке он крутил гайки паропроводов, но в глазах у него горел опасный огонек парня, которому смертельно скучно жить по расписанию.

Спор начался в два часа ночи из-за сущей ерунды. Кто-то за стойкой пожаловался на пробки у туннеля Линкольна.

— Сорок минут из Джерси? — Томми лениво крутанул в стакане кубик льда. — Детские сказки. Я доберусь с летного поля в Тетерборо прямо к этой барной стойке за пятнадцать минут. — На метро, Томми? Или на крыльях ангелов? — захохотал бармен, вытирая пивной кран засаленным полотенцем. — Именно на крыльях, Бобби. Наливай еще по одной и засекай время.

Фицпатрик бросил на полированную стойку смятую зеленую купюру, подмигнул сидевшей рядом рыжеволосой красотке и шагнул в прохладную нью-йоркскую ночь под бодрый ритм контрабаса.

Через двадцать минут желтый кэб высадил его у глухого проволочного забора аэродрома Тетерборо в Нью-Джерси. Томми перемахнул сетку с кошачьей ловкостью, проскользнул мимо ангаров и остановился перед новенькой двухместной «Сессной-140». Никаких предполетных проверок. Никаких диспетчеров. Томми вручную крутанул двухлопастной винт, вспрыгнул в кабину на лету, нащупал тумблер зажигания и вырубил навигационные огни. Борт превратился в черную тень.

Легкий самолет подпрыгнул на кочках и свечой ушел в низкие облака.

Внизу серебристой лентой блеснул ночной Гудзон. Слева вспыхнули огни Манхэттена — гигантская сетка из желтого электричества и каменных каньонов. Первоначальный план сесть на траву школьного стадиона пошел прахом: внизу была непроглядная темень. Томми бросил взгляд на приборную панель, затем в окно — и увидел прямо под собой длинную, прямую, освещенную редкими фонарями Сент-Николас-авеню.

— Ну что, Бобби, держи пиво, — пробормотал Томми и толкнул штурвал от себя.

Джаз в саундтреке в этот момент срывается на бешеный темп ударных.

«Сессна» падает между кирпичными шестиэтажками Верхнего Манхэттена. Крылья проходят в паре футов от чугунных пожарных лестниц, пугая до полусмерти целующиеся на балконах парочки. Воздушный поток от винта срывает бельевые веревки и треплет полосатые маркизы зеленных лавок. Снизу, с тротуара, два патрульных копа с пончиками в руках в полнейшем шоке наблюдают, как моноплан с ревущим мотором выравнивает крен, проскальзывает между двумя фонарными столбами и с мягким визгом резины притирает шасси к асфальту прямо по разделительной полосе.

Ни единой царапины. Ни одного задетого крылом «Бьюика» у обочины.

Самолет элегантно затормозил, развернулся на холостых оборотах и аккуратно припарковался у входа в бар. Дверца распахнулась, Томми спрыгнул на тротуар, поправил кепку и толкнул дверь заведения: — Мой скотч еще не выдохся?

Утром Нью-Йорк стоял на ушах. Репортеры строчили заголовки о «летучем ирландце», зеваки облепили самолет посреди проезжей части, а начальник летной школы в Тетерборо, приехав на место, ошарашенно осмотрел свою «Сессну» и отказался писать заявление: «Парень сел лучше, чем любой инструктор в стране, я не буду сажать гения». Судья в суде лишь покачал головой и выписал Томми штраф в сто долларов за парковку в неположенном месте.

Прошло ровно два года.

Октябрь 1958 года, соседняя Амстердам-авеню, тот же джаз, те же дымные сумерки. Томми снова у стойки, лениво слушает хвастовство приезжего коммивояжера из Коннектикута. Разговор заходит о городских легендах.

— Да бросьте вы! — громко фыркает гость, стукнув кружкой. — Я слышал эту байку про самолет на Сент-Николас. Газетная утка! Ни один человек не посадит «Сессну» между столбами в темноте, тем более пьяным. Это физически невозможно! Томми медленно поворачивается к скептику. На его лице расплывается та самая улыбка: — Ставишь восемь баксов? — Да хоть сотню! — Поехали, умник. Подвезешь меня до Джерси.

Через два часа сонный Манхэттен снова проснулся от рева мотора над крышами. Водитель ночного городского автобуса на Амстердам-авеню едва не бросил баранку, когда прямо перед его лобовым стеклом из темноты на асфальт грациозно опустился еще один угнанный легкий самолет, ювелирно проскользнул мимо кампуса университета и встал у обочины.

На этот раз судья уже не улыбался. Фемида оценила повторный мастер-класс в шесть месяцев тюрьмы за «незаконный ввоз имущества». Томми честно отсидел свой срок, вышел на свободу, навсегда повесил шлем на гвоздь и прожил долгую, спокойную жизнь образцового семьянина. А манхэттенские бармены до сих пор смешивают крепкий коктейль «Late Night Flight» — в честь парня, который дважды доказал, что если ирландца берут на слабо, законы физики берут отгул.

Эта история целиком основана на реальных событиях из жизни американского ветерана Томаса Фицпатрика.

В ночь на 30 сентября 1956 года, будучи нетрезвым, он поспорил в баре, что доберется из Нью-Джерси до Манхэттена за 15 минут. Томми угнал самолет Cessna 140 с аэродрома Тетерборо, долетел без огней и радиосвязи до Нью-Йорка и совершил виртуозную посадку на узкую ночную улицу Сент-Николас-авеню прямо перед питейным заведением, отделавшись штрафом в 100 долларов.

Спустя два года, 4 октября 1958 года, когда один из посетителей бара на Амстердам-авеню не поверил в правдивость этой истории, Фицпатрик уязвленно повторил трюк: угнал еще одну «Сессну» (Cessna 120) с того же аэродрома и посадил ее на перекрестке Амстердам-авеню и 187-й улицы. За второй дерзкий полет суд приговорил его к полугоду тюремного заключения, а его двойная посадка навсегда осталась одной из самых безумных городских легенд Нью-Йорка.