Невеста Стали. Дочь гнева⁠⁠

Провал маски

Золотая клетка оказалась тесной, а маска боярышни — душной. С каждым днем носить её становилось все труднее. Старые привычки, въевшиеся в кровь за годы нищеты, лезли наружу, как сорняки сквозь трещины в мраморе.

Вечерняя трапеза в гриднице проходила в тягостном молчании.

Стол ломился от яств. Запеченный целиком гусь в яблоках, щучьи головы в чесночном соусе, пироги с визигой, кувшины с заморским вином.

Весняна не могла к этому привыкнуть. Голод, живший в ней годами, никуда не делся. Он просто затаился, и при виде такого изобилия просыпался диким зверем.

Она ела. Нет, она жрала.

Забыв о наставлениях Яры, Весняна хватала куски руками, игнорируя серебряные вилки и ножи. Жир тек по ее подбородку, капал на дорогую парчу, но она этого не замечала. Она обгладывала гусиное крыло с хрустом, вгрызаясь в хрящи, громко чавкала, всасывая мозг из костей.

Ее глаза, масленые и жадные, бегали по столу, выискивая кусок побольше.

Светозар сидел во главе стола и не ел. Он смотрел.

В его взгляде, тяжелом и подозрительном, смешивались брезгливость и непонимание. Он помнил Мстислава — своего друга. Тот, даже умирая, сохранял осанку. Он знал боярские роды — там учили вести себя за столом раньше, чем ходить.

Весняна рыгнула. Громко, сыто. И по привычке вытерла жирный рот широким рукавом летника, оставив на золотой вышивке безобразное пятно.

— Вкусно тебе, душа моя? — тихо спросил Светозар. Его голос звучал как скрип сухого дерева.

Весняна вздрогнула, выронив кость. Встрепенулась, поняв, что опять забылась.

— Сладко, государь, — ответила она, пытаясь улыбнуться, но улыбка вышла кривой. — У батюшки-то мы по-простому ели, не до жиру было...

— По-простому? — переспросил боярин, щурясь. — Мстислав, говоришь, дочь голодом морил? Что она на еду кидается, как дворовая собака?

— Болел он, — быстро нашлась Весняна, облизывая пальцы. — Не до пиров было.

Светозар промолчал. Он медленно протянул руку и взял со стола свиток бересты. Дорогой, украшенный тиснением. Подарок, который он прислал ей вчера — список гимнов богине Макоши, покровительнице женского счастья.

— Раз уж мы о батюшке заговорили... Почитай мне, Ярослава. Развей тоску. А то я гляжу, молитвы ты не шепчешь перед сном, богов не чтишь. Негоже это.

Весняна похолодела. Жирный кусок пирога встал поперек горла.

Грамота. Проклятые черточки и резы, которые для неё были не понятнее узоров на морозном стекле.

Она медленно, неохотно взяла свиток. Руки её, испачканные в гусином жире, оставили следы на чистой бересте.

Светозар заметил это и поморщился, как от зубной боли.

Весняна развернула свиток. Глаза бегали по строкам. Она видела буквы, но они молчали. «Аз», «Буки», «Веди» — Яра когда-то пыталась учить её в детстве, чертя палкой на песке, но Весняне тогда было скучно. А теперь это невежество стало приговором.

— Ну? — поторопил Светозар. — Чего молчишь? Или в тереме света мало?

Весняна молчала. Она даже держала свиток неправильно — слишком близко к глазам, вверх ногами, не понимая, где начало, а где конец.

— Я... — промямлила она. — Темно тут, батюшка. Глаза слезятся.

— Читай! — рявкнул Светозар, ударив кулаком по столу.

Весняна сжалась, выронив свиток.

— Не умею я! — выпалила она. И тут же прикусила язык. — То есть... забыла. Слова путаются. Голова болит.

Боярин медленно встал. Он был страшен в своей тихой ярости. Он обошел стол, подошел к ней и, взяв за подбородок жесткими, холодными пальцами, задрал её лицо к свету.

Он всматривался в неё, словно впервые видел.

— Не умеешь... — прошипел он. — Дочь воеводы — неграмотная? За столом чавкает, как свинья? Рукавом утирается? С холопами "на ты", а на молитве стоит пнем?

Он сжал пальцы сильнее, до синяков.

— Что-то с тобой не то, "дочь боярина". Словно подменили тебя. Я помню Ярославу крохой. У неё взгляд был другой. А у тебя... глаза волчьи, а повадки — холопские.

Он приблизил свое лицо к её лицу, обдав запахом вина:

— Ты кто такая? Отвечай! Не дури мне голову! Уж не девка ли ты порченая, которую отец скрывал? Или умом скорбная?

Весняна почувствовала, как земля уходит из-под ног. Внутри все сжалось в ледяной комок. Если он узнает — это конец. Яма. Кнут. Смерть.

Страх парализовал на секунду, но следом вскипела та самая злость, что помогла ей выжить в нищете. Злость загнанной крысы.

Она не отвела взгляд. Она нагло, широко улыбнулась ему прямо в лицо, оскалив зубы.

— Болезнь, батюшка, — сказала она громко, даже с вызовом, сбрасывая его руку. — Лихорадка у меня была по осени. Жар такой, что мозг плавился. Три дня в бреду лежала. Память-то и отшибло. Слова забыла, буквы забыла, манеры все выветрились. Лекари еле с того света вытащили.

Она схватила со стола кубок и залпом осушила его.

— Отец, видать, постеснялся тебе, другу старому, сказать, что дочь его теперь... с придурью. А я, вишь, живучая. Так что терпи, муж мой. Какую взял — такая и есть. Другой Ярославы у тебя не будет.

Светозар отшатнулся. В этой наглости было столько правды (или безумия?), что он растерялся.

Лихорадка... Это объясняло многое. Повреждение ума от жара — дело нередкое. Но червь сомнения уже прогрыз в его душе дыру.

— Болезнь, значит... — протянул он, глядя на неё с брезгливостью и подозрением. — Память отшибло?

Он развернулся и пошел прочь из гридницы, бросив на ходу:

— Проверим твою память. Я отпишу твоему отцу. Пусть расскажет мне про эту "лихорадку". А пока... жри. Раз манер нет — хоть жиру набери для сына.

Дверь захлопнулась. Весняна сползла на лавку, трясущимися руками хватаясь за край стола.

Она выиграла время. Но она понимала: как только гонец доедет до вотчины Мстислава и вернется — ей конец.

Время пошло.

Глава 20. Письмо раздора

Терпение боярина Светозара лопнуло не с криком и битьем посуды, а с тихим, зловещим треском ломаемого гусиного пера.

Он сидел в своей рабочей клети при свете масляной лампы. Перед ним лежал чистый лист дорогого пергамента. Он смотрел на него долго, хмуря кустистые седые брови, собираясь с мыслями.

Сомнения, копившиеся неделями — неуклюжесть жены, её дикое чавканье, незнание грамоты, странный блеск в глазах, когда она видит золото, — переросли в уверенность. Его обманули.

Друг детства Мстислав либо выжил из ума, либо решил посмеяться над старостью Светозара, подсунув ему порченый товар. "Лихорадка", о которой говорила эта девка, могла объяснить потерю памяти, но она не могла превратить благородную кровь в водицу, а манеры княжны — в ужимки портовой девки.

Светозар обмакнул новое перо в чернильницу. Он писал медленно, выводя каждую букву с яростной аккуратностью. Тон письма был вежливым, как полагается меж равными, но каждое слово в нем сочилось ядом.

«Другу моему старинному, боярину Мстиславу,

Мир дому твоему.

Пишу тебе с тревогой великой. Дочь твоя, Ярослава, кою я принял в свой дом с честью, вызывает у меня оторопь. Не узнаю я в ней того дитя, что помнил. Не знает она молитв святых, ни древних гимнов. Грамоты не разумеет, словно холопка дворовая. Речи ведет простые, грубые, а к вину и яствам жадна сверх меры.

Ссылается она на болезнь тяжкую, что разум якобы повредила. Но сдается мне, друг мой, что болезнь эта глубже сидит. Или же девка, что приехала ко мне — не того полета птица. Уж не порченую ли ты мне прислал, скрыв изъян ума или чести? Уж не подмена ли это в пути случилась, или, прости боги, твой злой умысел?

Развей сомнения мои. Ибо если обман вскроется — не посмотрю на дружбу нашу. Позор смою кровью, а род твой прокляну до седьмого колена».

Светозар посыпал чернила песком, сдул его, свернул пергамент в тугую трубку.

Накапал на шов горячим красным воском. Прижал тяжелым перстнем-печаткой.

Красная клякса на белом пергаменте смотрелась как капля свежей крови.

— Неждан! — крикнул он.

В комнату вошел верный человек — не холоп, а начальник гонцов.

— Возьми лучшего коня. Гнедого, арабских кровей. Скачи к Мстиславу, в Северскую землю. Не ешь, не спи, коней меняй на поставах, но письмо доставь лично в руки. И ответ привези. Сроку тебе — две седмицы.

— Будет исполнено, боярин, — гонец спрятал свиток за пазуху и поклонился.

***

Весняна стояла у окна в своей горнице, прижавшись лбом к ледяной слюде. Ее сердце стучало в такт копытам, удаляющимся со двора.

Она видела всё. Видела, как Светозар лично вынес свиток. Видела красную печать. Видела, как гонец, пришпорив коня, стрелой вылетел за ворота, вздымая комья грязи.

Она хотела закричать: "Стой!". Хотела выбежать, схватить коня за уздцы, вырвать это проклятое письмо. Но она стояла, оцепенев, понимая свое бессилие. У неё не было власти остановить гонца. У неё не было людей, чтобы перехватить его в лесу.

Две недели.

У неё есть всего две недели. Может, чуть больше, если распутица задержит гонца.

А потом вернется правда.

Отец Яры прочитает это письмо. Удивится. Рассвирепеет. И напишет ответ: "Дочь моя здорова, грамоте обучена, кротка нравом. А то, что у тебя сидит — самозванка". Или еще хуже — пришлет брата с дружиной разбираться.

Её разоблачат. Снимут шелка, закуют в кандалы. Будут пытать каленым железом, выбивая признание: куда дела настоящую Ярославу? Обвинят в убийстве или колдовстве. А потом — яма. Или виселица. Или столб позора.

Весняна отшатнулась от окна. Страх ледяными когтями сжал внутренности. Но следом за страхом пришла ясность. Холодная, злая ясность крысы, загнанной в угол.

Единственная защита от гнева мужа — это плод в чреве.

Наследник.

Светозар может убить самозванку, может убить воровку. Но он не поднимет руку на женщину, которая носит его долгожданного сына. Он слишком горд, слишком одержим продолжением рода. Ребенок станет её щитом. Её броней. Её пропуском в жизнь.

Она судорожно положила руки на свой плоский живот. Там было пусто. Встреча с Гораном на конюшне была всего раз, этого могло не хватить.

— Приживись... — прошептала она, впиваясь ногтями в парчу платья. — Приживись, сучье семя! Прорасти!

Если кровь придет в следующем месяце — она труп.

Ей нужно больше. Ей нужно закрепить успех.

Она метнулась к зеркалу, оправила волосы, ущипнула себя за щеки, чтобы вернуть румянец. В глазах загорелся фанатичный огонь.

Сегодня ночью она пойдет к Светозару сама. Будет извиваться змеей, будет делать то, что не делают благородные жены, будет ублажать старика до сердечного приступа, лишь бы выжать из него хоть каплю жизни.

А завтра... завтра она снова найдет повод зайти в конюшню к Горану.

Она наполнит себя семенем до краев.

Гонка со временем началась. И Весняна не собиралась проигрывать.

Глава 21. Долг платежом

Утро для Мезенмира началось не с петухов, а с гулкого удара колокола внутри собственной головы. Похмелье было тяжелым, липким, отдающим во рту вкусом прокисшего пива и кошачьей мочи. Он сидел в трапезной, уронив голову на руки, и ненавидел весь свет: солнце, бьющее в окно, мух, жужжащих над засохшей лужицей меда, и собственную трясущуюся длань.

Снизу донеслись голоса, топот копыт и хлопанье дверей.

— Кого там черти принесли? — прохрипел он, поднимая тяжелые веки. Глаза резало, словно в них насыпали песка.

В трапезную бочком протиснулся старый ключник, держа в руках свернутый пергамент. Вид у холопа был напуганный.

— Барин... Мезенмир Мстиславич... Там гонец. От боярина Светозара. Срочное, говорит. Лично в руки старому барину.

— Отцу? — Мезенмир сплюнул на пол. — Отец третий день кровью харкает, он и имени своего не вспомнит. Давай сюда. Я теперь хозяин.

Он выхватил свиток у ключника, едва не порвав его. На сургуче красовалась печать Светозара — вставший на дыбы медведь. Мезенмир повертел свиток в руках. Руки дрожали, и ему стоило труда сковырнуть красный воск.

Внутри шевельнулась жадная надежда. Может, друг отца расщедрился еще? Может, прислал еще золота в благодарность за "чудесную невесту"? Деньги кончались. Точнее, Мезенмир пропил уже половину полученного за Яру, а долги перед знахарями так и висели камнем на шее.

Он развернул письмо, щурясь на ровные строки.

Сначала смысл ускользал от него. Буквы плясали.

«Не узнаю я в ней того дитя... Не знает молитв... Грамоты не разумеет... Речи ведет простые, грубые...»

Мезенмир нахмурился. Он перечитал строку еще раз, водя по ней грязным ногтем.

«Грамоты не разумеет, словно холопка дворовая».

Он замер. Хмель выветрился из головы мгновенно, сменившись ледяным ужасом.

— Бред... — прошептал он пересохшими губами. — Старик спятил.

Ярослава. Его сестра. Она читала Псалтырь с пяти лет, лучше местного дьяка. Она знала греческий от матери. Она вышивала сложнейшие узоры, знала этикет так, что тошно становилось от её правильности. Она была гордой, чопорной сучкой, которая смотрела на него, пьяного брата, как на грязь.

«Ела жадно, чавкала...»

Яра? Чавкала? Она скорее бы с голоду умерла, чем взяла кусок рукой.

В голове Мезенмира что-то щелкнуло. Пазл, рассыпанный по углам памяти, начал складываться в страшную картину.

Он вспомнил последний вечер перед её отъездом. Она была тихой. Слишком тихой. Лица не казала, закутавшись в платок по самые брови.

Вспомнил, как странно быстро исчезла её подружка, нищая вдова дочь Весняна. Та самая, что крутилась у кухни, подбирая объедки. Та самая, что была похожа на Яру, как две капли воды, только грязная.

— Сука... — выдохнул он. Лицо его побелело, а затем начало наливаться дурной кровью. — Тварь!!!

Она не просто сбежала. Она их кинула. Она подменила себя дворовой девкой!

А значит, та, что сейчас сидит у Светозара и "чавкает" — это Весняна. Голодранка в шелках.

И она попалась. Она тупая, неграмотная деревенщина, и она провалила роль.

Мезенмир вскочил, опрокинув лавку. Письмо в его руке смялось в комок.

«Уж не порченую ли ты мне прислал?.. Позор смою кровью, а род твой прокляну...»

Это был не просто гнев друга. Это была война. Светозар приедет и сожжет их. Взыщет долг. Заберет земли. Мезенмир окажется не просто нищим — он окажется в яме.

Он пнул дверь так, что петли затрещали, и помчался по коридору в покои отца.

Запах гниения ударил в нос еще на подходе.

Мстислав лежал в полутьме, обложенный подушками, похожий на мумию. Его дыхание было булькающим, тяжелым. При виде ворвавшегося сына он едва повернул голову.

— Что... случилось?..

Мезенмир подлетел к кровати. Он не чувствовал жалости. Только дикую, звериную злобу загнанного зверя.

— На! Читай! — взревел он, швыряя смятый пергамент прямо на грудь умирающему. — Читай, старый дурак! Полюбуйся на свою сделку!

— Что... это? — Мстислав слабеющей рукой нащупал свиток.

— Это приговор! — Мезенмир бегал по комнате, хватаясь за голову. — Твоя любимая доченька, Ярка, святоша наша, сбежала! С обозом купеческим свалила! А вместо себя подложила Светозару ту шлюху нищую, Веснянку! И та дура спалилась!

Боярин застыл. Его мутные глаза расширились, пытаясь сфокусироваться на письме друга. Он видел гневные буквы. «Подмена... Порченая...».

Сначала он захрипел, кашель с кровью разорвал его грудь.

Мезенмир остановился, тяжело дыша.

— Мы покойники, отец. Светозар нас уничтожит. Из-за тебя! Из-за того, что ты пожалел денег на нормальную охрану!

Мстислав медленно опустил письмо. Кашель утих.

И вдруг... уголки его посиневших губ дернулись вверх.

Из груди вырвался звук, похожий на сухой треск ломающейся ветки. Смех. Каркающий, страшный, предсмертный смех.

— Яра... — просипел старик, и в его голосе сквозь боль прорезалось странное восхищение. — Ай да сучка... Ай да порода... Я думал, у неё кишка тонка... А она... всех нас...

— Ты что, ржешь?! — Мезенмир побледнел. — Нас повесят!

— Молчи... — прохрипел отец, вдруг обретя остатки былой властности. — Соберись, тряпка. Думай. Пока я жив — думай. Светозар пока только подозревает. Он спрашивает. У нас есть время. Чуть-чуть.

Мстислав сжал письмо в костлявом кулаке.

— Найди её, Мезенмир. Найди настоящую Ярославу. Верни её Светозару. Живой. Или мертвой, но чтобы тело было. Тогда скажем... скажем, что умом тронулась, сбежала, а мы вернули. А эту... самозванку... сами накажем.

Он посмотрел на сына тяжелым взглядом, от которого Мезенмир, несмотря на похмелье, вытянулся в струнку.

— Это твой единственный шанс, сын. Или найдешь сестру, или сдохнешь под забором, когда Светозар заберет вотчину за долги. Ищи купца. Того, что обоз вел. Твердилу. Они там.

Мезенмир вытер пот со лба. Страх отступил, уступив место холодной цели.

— Я найду её, — прошипел он. — Я из-под земли её достану. И она пожалеет, что не сдохла в утробе.