Нечист об руку⁠⁠

Священник, человек нестарый, выпивающий и практичный, отметил женщину сразу. С убеждением, что видит её впервые. Она точно не являлась постоянной прихожанкой. И не только его славной маленькой церковки, обременённой непомерным хозяйством из гимназии, сада и кладбища... Потому что "матушка" (обращение родилось исключительно из-за обручального кольца на руке, видимого ободка на её пальце) выделялась глубокой растерянностью, написанной у неё на лице.

Определить женские лета не всегда просто, но для такой детской наивности посетительница была всё-таки слишком взрослой. Она терялась в церковной лавке, смущалась от незнания канона и правил местной речи, боясь сказать что-то не то, не так.

Батюшка догонял её сам, отдав женщине ещё одну свечку, на которую денег у той вроде хватало, хотя здесь он не до конца уверен.. Но сделать это он отчего-то захотел, счёл нужным. "Матушка" вдруг верно ощутила его состояние и дар, немного стыдясь, приняла. Сердечно поблагодарила (выразившись, однако, совсем по-светски) и пошла уже внутрь с явным облегчением. И с какой-то покойной радостью, почувствовал священник. Да она вовсе не глупа или бестолкова, понял он, лишь претит ей вся эта суета. Будто и тут, чтобы после выйти на желанной остановке, надо сперва потолкаться и оплатить проезд, как в автобусе.

Он не может и теперь вспомнить, какой именно и как там на ней был надет платок. Белый, что ли, связанный кружевной косынкой. Кажется, скреплённый концами сзади... Услышал уже шум из своего бокового кильдимчика - на него и вынырнул, для смиренности приняв вовнутрь самый крошечный штофик рябиновки, с напёрсток.

Женщина - абсолютно бессловесная - стояла напротив него, пылая щеками. На неё, спиной к батюшке и перекрывая узкую галерею, напирала пожилая опытная прихожанка. Дельная дама объясняла молодой матушке суть её беззаконного проступка. Не то чтобы пред Всевышним, но перед укладом религиозного учреждения. И ещё дополняла порицание наблюдениями, что так головные уборы одни мусульманки носят..

До помады тоже дело дойдёт, смекнул отче, развидев на пунцовом от науки лице молодой нежно-перламутровый рот.

Будь ситуация иной, не раз случавшейся, священник бы перетерпел, улыбнулся в усы и развёл бы, разнял атлетов, находящихся на ринге в чересчур разных весовых категориях. Но не сейчас, когда всех пассажиров принудительно, чуть не за шкирку, высаживают на конечной...

С лица женщины краска облетала лепестками. Нахлынувшая бледность устрожала мягкие черты: скулы застыли поднятыми и втянулись, а губы сомкнулись, пряча сжатые зубы. Нежный перламутр рта криво побелел, как лежалое крылышко. В громадных потемневших глазах плясала не насмешка, не раздражение - злая гроза кипящего гнева. Женщина не отводила прямого покатого взора от наскочившей "воспиталки", наклоняя голову и всматриваясь в неё всё пристальней, всё ужасней. Освобождаясь от послушания и стыдливости, от доли нормальной богобоязни, она подчинялась дремавшему соблазну и выпускала в мир зверя, отряхнувшего закисшие кандалы как лоскутные путы.

Да почему же здесь.., словно вопрошала молодая, разделяясь и теряя себя единую.

И тут добронравный батюшка, оставшийся и на службе своей спасительно грешным человеком, увидел. Впервые узрел. Нечто позади молодой посетительницы стало клубиться, возвышаться. Принялось подниматься над ней. Не липким туманом, не серной тучей, а некими очертаниями. Сначала плащом, словно вздыбленным ветром. После - телесной фигурой, имеющей обличье.

Отче испугался, как никогда в жизни. На него сверху, глумливо и угрожающе, глядела одна незабываемая усопшая, бывшая крепко супротив присутствия в храме на собственной панихиде... Это главный его страх "показали" ему, неожиданно осознал священник. Он отчаянно, с силой дёрнул за рукав даму, и не пытавшуюся превозмочь личное искушение. Ведь уже закостенела под волхованием пожирающего взгляда женщины, однако продолжала вещать без запинки, как истовая фарисейка! Но хоть от грубого рывка дама как бы очнулась: немного сдвинулась, невольно развернулась - и тем дала молодой пройти.

Он мужественно пошёл следом. Кладя бесконечные кресты и молясь чисто, от всей души.

Та двинулась стремительно, безоборотно; быстрой, мелкой, но тихой поступью. Неприятная взвинченная побирушка на церковном пороге - из таковских, что присланы сюда совсем не за деньгами, настойчиво выспрашивая имена подающих, - вдруг прекратила песнопения, умолкла, сжурилась, став ниже травы, и моментально дала дёру.

Женщина вышла. Другая - тоже. Они почти бежали по освящённой земле, долгому здесь участку, скорей достигая людной площади.

Помощница по всем хозяйским вопросам выросла рядом, утирая вспотевшее лицо:

- Сто лет таких непохожих близняшек не видала! Это от нас сестрички вышли?

- Да. Вот именно, что от нас, - с редким для него нажимом ответил священник, тотчас вспомнив, куда спрятал от себя самого коньяк с недавних богатых крестин.

Он так и не соступил с паперти. Не смог пойти за ними - белым днём! - опоясавшим церковь кладбищем, где поджидала его та никогда не спящая усопшая...

Не сумел он и увернуться от своего двойника, обитающего в краю душистого хмеля. Куда "автобус" всякого возит почти даром, с минутной земной отсрочкой платежа вековечной длины.

От автора: рассказ посвящён теме "двойничества" и настоящему бриллианту темы - произведению Э. По "Вильям Вильсон" (1839).
В названии рассказа - игра слов с оборотом "нечист на руку".