Лягушачье сердце⁠⁠

Открываем архивные досье великих учёных, чьи открытия заложили фундамент мировой психологической науки. Мы разберëм, как колючий характер и мозолистый провинциальный реализм помогли первому «Ивану» нашей физиологии вскрыть тайную изнанку человеческой мысли. В этом материале вы узнаете, почему наше мышление и даже внутренняя речь-это всего лишь рефлексы, которым вовремя затянули строгий внутренний стоп-кран.

В Обуховом переулке по вечерам густо тянет табачным дымом и варёной говядиной. Где-то за глухой стеной надрывается патефон, то и дело хлопает тяжелая парадная дверь, а в кабинете бельэтажа царит нерушимая тишина. Там, среди бумаг и заспиртованных в банках препаратов, сидит человек, которому до патефонных страстей нет решительно никакого дела

...Он изволит работать.

Иван Михайлович Сеченов появился на свет в 1829 году в Симбирской губернии, успел поучиться в Петербурге, послушать лекторов Берлина, Вены и Парижа, после чего благополучно вернулся в Отечество. Сел за свой стол и в 1863 году написал труд, от которого почтенная русская интеллигенция не могла прийти в себя несколько десятилетий кряду.

Именовался сей труд «Рефлексы головного мозга».

Прокуратура, разумеется, немедленно потребовала рукопись изъять и уничтожить. Иван Михайлович же, нимало не смутившись, изъявил готовность защищаться в суде, пообещав вызвать в качестве единственного и главного свидетеля защиты... обыкновенную лягушку.

Дело, от греха подальше, спешно закрыли.

Приятным во всех отношениях господином он не был ни единой секунды. Он был детерминистом, причем в самом что ни на есть безжалостном, хирургическом смысле этого слова. В психологии сей детерминизм означал вещь страшную: никакой мистики. Никакого вам эфирного «духа», порхающего над нейронами. Никакой возвышенной мысли, самозарождающейся из ниоткуда в уютном и теплом сумраке черепной коробки.

Всякая психическая деятельность-суть рефлекс.

Схема до одури проста и беспощадна: внешнее воздействие-центральная часть-движение. И в каждом психическом акте, извольте видеть, даже в самом что ни на есть высшем, мыслительном или волевом, эта троица никуда не исчезает. Она просто хитро прячется, притворяясь чем-то невыразимо возвышенным.

Но Сеченов притворяться ей не дозволял.

Начало, утверждал он, всегда находится снаружи. «Первая причина всякого человеческого действия лежит вне его». И это, милостивые государи, отнюдь не изящная метафора, а суровый диагноз, поставленный без всякой анестезии. Мысль не вылупляется внутри головы сама по себе, от сырости. Она всегда лишь ответ на брошенный кем-то вопрос, на наглое требование окружающей среды, на хлесткий удар реальности по чувствующему нерву.

Никакого вам духовного самовозгорания, никакого таинственного источника, бьющего животворящим ключом из непостижимых глубин личности.

Исключительно рефлекс.

Общий и непреложный закон гласит: психическое есть лишь неотъемлемая часть целостной рефлекторной работы организма. Всякий акт имеет свое начало, свою середину и свой конец. Или, если угодно: интенция-программа-разрядка.

Началом Иван Михайлович непреклонно называл возбуждение чувствующего нерва, исток которого всегда кроется во внешнем толчке.

А что же конец? Его Сеченов тоже не оставил в покое.

«Смеётся ли ребёнок при виде игрушки, улыбается ли Гарибальди, когда его гонят за излишнюю любовь к родине, дрожит ли девушка при первой мысли о любви, создаёт ли Ньютон мировые законы и пишет их на бумаге-везде окончательным фактом является мышечное движение».

Везде!

Ему, конечно, горячо возражали: помилуйте, а как же высшие материи? Вот философ, глубоко погружённый в размышления,-он ведь сидит не шелохнувшись. Мыслитель в вольтеровском кресле, с прикрытыми глазами-где же тут, позвольте полюбопытствовать, мышечное движение? Где ваш пресловутый рефлекс?

Сеченов не гневался. Он вообще редко позволял себе раздражаться-сие требует совершенно излишних телодвижений. Он лишь предлагал спокойно понаблюдать за процессом в его развитии.

Возьмем, к примеру, младенца и обыкновенный колокольчик.

Колокольчик холоден. Формою своей он напоминает пузатую бутылочку, и стоит взять его в ручонку, как он издает звон. Ребенок тянется к нему снова и снова. Отнюдь не потому, что жаждет познать его «объективные свойства», как сказали бы в гимназии. Он просто хватает его, а нервная система тем временем неутомимо строит. Пальчики фиксируют мертвый холод металла. Ладошка запоминает тяжесть и изгибы. Мышцы руки ощущают сопротивление, ухо ловит звук, а глаз-тусклый блеск в полумраке детской.

Каждый такой контакт-это еще один рефлекторный след, еще один кирпичик в возводимом здании.

Но вот проходят годы.

Взрослый человек бросает взгляд на колокольчик-и «просто думает» о нем. Он не тянется к нему рукой, не трясет им в воздухе, оглашая комнату звоном. Сидит себе неподвижно, точь-в-точь как тот самый философ в кресле.

Однако Иван Михайлович доподлинно знает, что творится внутри.

Рефлекс-то запустился! Он благополучно миновал свое начало, проскочил середину и... был остановлен. Наглухо заблокирован в своей последней трети. Движение не вырвалось наружу, оно затаилось внутри, словно сжатая до предела пружина, которой так и не дали распрямиться.

Вот это, господа, и есть мысль.

Заторможенный рефлекс. Усечённое действие. Движение, которому строжайше запретили выходить на свет божий.

А теперь извольте взглянуть на слово.

Произнесённое вслух слово, по Сеченову,-это вам не таинственный духовный акт. Это не «оречевление» готовой мысли и уж тем более не трепетный выдох души. Это банальная локомоция. Грубая, мясная, совершенно конкретная работа мускулатуры-гортани, языка, губ. Удар невидимого кочегара центральной нервной системы по речевым мышцам. Тот самый рефлекс, благополучно докатившийся до своего законного финала-до мышечного сокращения.

А как же быть с внутренней речью?

Да всё тот же колокольчик. Поначалу ребенок истошно орет. Он издает звуки развёрнуто, во всю мощь легких, всем своим крошечным существом взламывая окружающую среду. Слово живет снаружи-в воздухе, в пространстве, в барабанных перепонках несчастных окружающих. Это полноценный, дошедший до своего логического конца рефлекс.

Затем, по мере взросления нервной системы, рефлекс этот начинает притормаживать в своей последней трети.

Гортань замирает. Мышцы молчат. Внешнего движения нет и в помине. Но импульс-то прошел! Прошел целиком, по всему внутреннему контуру, и замер у самого выхода-точь-в-точь как человек, в ярости занёсший руку для удара и вдруг передумавший в последнее мгновение.

Внутренняя речь взрослого-это речевой рефлекс младенца, которому на полпути к выдоху бесцеремонно зажали рот. Свёрнутый. Удушенный. Навеки запертый в темном подвале.

Иван Михайлович не рассуждал о синтаксисе и семантике. Но он набросал чертёж, из которого с пугающей ясностью следовало одно: речь-это интериоризированное, свёрнутое и запертое в подземелье действие.

А мысль-это движение, которое попросту разучилось двигаться.

При всем при этом, и здесь Сеченов проявлял неожиданную деликатность, -он отнюдь не смешивал физиологическое с психическим.

Психология оставалась для него наукой вполне самостоятельной, со своим собственным предметом и задачами.

«Научная психология по всему своему содержанию не может быть ничем иным, как рядом учений о происхождении психических деятельностей»,-изрекал он. Заметьте, не праздным описанием, не скучной классификацией, а именно учением о происхождении.

Он, страшно сказать, допускал существование бессознательного-и это задолго до всякого венского доктора Фрейда! Даже самый пустяковый рефлекс всегда сопровождается неким субъективным переживанием. Пусть слабым, едва уловимым, не достигающим порога сознания-но оно непременно есть. Физиология и психология-вещи разные, спору нет. Но психика, оторванная от физиологии,-это лишь пустой звук, брошенный в звенящую пустоту.

...В Обуховом переулке тем временем окончательно сгустился мрак.

Патефон за стеной давно испустил дух. Парадная дверь перестала хлопать. Варёной говядиной больше не несет-в воздухе висит лишь крепкий табачный дух да легкая, едва уловимая нотка формалина.

В кабинете бельэтажа уютно светит лампа с зеленым абажуром.

Доктор сидит за своим столом. Перед ним разложены препараты, кипы бумаг и чья-то недочитанная рукопись. В окно он не смотрит-незачем. Он уже всё для себя решил. И про лукавую природу мысли, и про слово, и про движение. И про ту незримую черту, где заканчивается физиология и вступает в свои права психология. И про то, что первая причина всякого нашего действия всегда кроется где-то там, снаружи-и что теперь прикажете со всем этим делать.

Осталось лишь одно.

Ему необходим ассистент. Отнюдь не для душевных бесед и сочувствия-исключительно для работы. Для очередного опыта, который уже дожидается своего часа в соседней комнате.

Доктор неспешно поднимается. Скидывает халат. Направляется к умывальнику.

— Зина, - бросает он в полумрак коридора, - зови Ивана. С собаками.

Профессор пошёл мыть руки...

Оригинал находится здесь