Лесная болезнь
Часть первая Лесная болезнь
Часть вторая
Часть третья Лесная болезнь
- Давай знакомиться ближе. Меня Кимом зовут. Сумерничашь, чаёк гоняешь, - по-свойски начал капитан, без спросу садясь за стол. - Хорош хмуриться на меня. Ну, умыли вы нас, показали, что всех своих, как облупленных, знаете... А за то, что правду сказал, хвалю. Я бы не отважился на такое - просто взять и заявить про лесную болезнь, ведь не те нынче времена... Торжество материалистического мировоззрения! И ты себя не вини. Чайком-то угостишь?
Пётр взглядом указал на полку с нехитрой алюминиевой посудой и чайник на плите. Кошелеву было плевать на явное негостеприимство, он взял кружку, налил кипятка, высыпал остатки сахара из банки. Хозяин дома тоже старался сделать вид, что ему всё равно, но не выдержал и спросил:
- С горлом-то что? Зверь?
Капитан обрадовался сдвигу в отношениях и быстро ответил:
- Правду скажу. Я ж в военные годы младшим лейтенантом в НКВД служил. Задача была - найти злостных уклонистов от призыва. Тайга-то большая. Только у Кругляша на территории показатели были отличные, а в других районах... лучше не спрашивай. Шли мы по следу четверых. Ты ж знаешь: чем дальше на север, тем крепче помощь рода... Самого подстрелить могут... Но горло мне рассадил мой же напарник.
Пётр заметил, глядя на шрам:
- Не похоже на рану от ножа...
Кошелев отставил кружку в сторону и заговорил с трудом и болью, будто бы впервые рассказывал о происшедшем:
- Наш майор на одном пункте лесозаготовок собрание проводил. А нас отправил в окрестностях заимки поискать. Зимовья проверить. Одно показалось странным. Окно и дверь выбиты, а человеком тянет... Знаешь такое ощущение: вроде пусто, а не верится, что изба необитаемая? Уже завечерело, мы решили там заночевать. Огонь, понятно, разводить нельзя. Поели сухпайка, водой из фляжки запили. Решили отлить на ночь. Первым пошёл я к подветренной стороне, заодно осмотрел округу. Ночь в тайге не подкрадывается, она падает на землю, превращает мир в чёртову задницу. Потом отправился мой напарник и лучший кореш Дамир. Так вот, слышу, что он за северной стеной, той, которая без окна, возится. И так мне нехорошо, тревожно стало... Провёл рукой по его плащ-палатке, а он, зараза, свой ППШ вопреки всем инструкциям не взял! Подскочил я, Дамиркино оружие под перевёрнутую лавку сунул, своё - в положение "к бою" и на полусогнутых ногах вышел. Иду, и каждый мой шаг по сухой траве громом кажется... Прижался к углу зимовья и осторожно выглянул. Скорее понял, чем увидел, что кто-то чёрный, чернее ночи, Дамирку давит. Уселся ему на грудь... Дамиркины руки-ноги дёргались всё тише и тише... Вот этот-то звук я и слышал в зимовье.
Кошелев взял кружку, глотнул, сморщился и подлил ещё кипятка. Потом продолжил:
- И тут мысли в голове таким клубком завертелись! Дать очередь, пока напарник жив? А вдруг этих уклонистов-бандитов с оружием в лесу полно? Оба сгинем. И тогда я с отчаяния как выпрыгнул из-за угла, да и правым сапогом по затылку чёрного чвяк! Он сразу свалился. Спрашиваю Дамирку: жив? Он глухо так ответил: да... А может, мне это почудилось. Я его голову ощупал. Вся в крови: из носа, ушей, изо рта... Гимнастёрка мокрая. Приподнял его - вроде держится. Глядь, а чертяки этого, убийцы-уклониста или ещё там кого, уже нет! Думаю: быть такого не может, чтобы успел оклематься и удрать. Притащил я Дамирку в зимовьё, сказал, что спать не будем, бандиты эти непременно вернутся. Отбиваться нужно. А Дамирка-то мой даже не спросил, где его ППШ! Тут луна взошла, зрачки моего напарника по-кошачьи бликанули и закатились. Я к его груди ухо прижал, стука сердца не услышал. Так и просидел всю ночь рядом с мёртвым другом, ожидая нападения. Но всё обошлось. Сделал волокушу, потащил друга к пункту лесозаготовок. И тут начались странности. При моём приближении птицы замолкали. Я думал, что за мной кто-то следом идёт, причём не бандиты-уклонисты, а крупный зверь. Опять же обошлось. После сопки, на которую еле волокушу втащил, обернулся глянуть на труп. Батюшки-матушки! Дамиркины ноги оказались согнутыми, словно бы он встать собирался! Видать, сапогами упирался, а я думал, отчего так тяжко тащить! Я его затормошил, заорал на весь лес: "Дамирка, друг мой, дай знать, коли в тебе хоть капля жизни есть!" Но где там: ни пульса, ни биения сердца - ничего... Да и задеревенел уж мой друг, даже запах пошёл. Уселся я возле него, всё перед глазами от непролитых слёз расплылось. И вдруг... почувствовал движение возле своей шеи! Короче, удавить меня захотел Дамирка, но только когтём кожу зацепил. Большим, чёрным, нечеловечьим. Я хотел его руку оторвать от горла, ничего не вышло. Навалился всем весом и придавил, пока рука не хрустнула. А после все кости ему переломал и связал покрепче. Вот тогда-то лес ожил, птички запели.
Притащил волокушу на лесозаготовительный пункт, да и прямо к майору. Он уже на крыльце стоял, сиял, как масленичный блин: после его бесед с населением привели связанного уклониста. А тут я с мёртвым Дамиркой... Сдуру всё рассказал ему да ещё какому-то общественнику, который с нами приехал из области. На меня тотчас наручники надели и с уклонистом увезли. Посчитали, что это я товарища порешил, потому что вся моя гимнастёрка была в его крови. Год в тюрьме просидел: допросы, угрозы, побои. Потом - штрафбат и смерть каждую минуту поблизости... Выжил, потому что правду зарёкся говорить. Ты вот первый после майора, кто всё узнал, как дело было... Что скажешь?
- Бывает, - бросил коротко Пётр, пряча глаза.
Он понимал, что Кошелев не просто так перед ним раскрылся, а в надежде на его откровенность. Но свою правду Крапчетову никому говорить нельзя. Может, оперу будет достаточно того, что Петька рассказал дяде Вове? При мыслях об отце, старшине милиции, горько и остро зашлось сердце. Настойчивый опер понял, что из Петра слова клещами не вытащишь, и зашёл с другой стороны:
- Ты сам-то какого роду-племени будешь? Вроде не русский... а глаза светлые, вовсе не северные...
Крапчетов таиться не стал:
- Мой отец приёмный, дядя Вова Росляков сказал, что я из долган.
- Почему? Редкий в этих местах народ.
- Дядя Вова попервости всё пытал, откуда я такой взялся. Я тоже чистую правду сказал: отец был охотником, но я его не запомнил. Племя решило, что мать снова должна замуж идти. А обычай такой был, что жених должен невесту в бою победить. Трое пытались, но не смогли. Мы с мамой убежали из племени, зимовали в медвежьей берлоге. Однажды мать с охоты не вернулась... Дядя Вова объяснил, что это не мои воспоминания, а сказка долганская, которую все знают. Значит, я из долган.
Опер похвалил Петра:
- Так вот откуда твой острый взгляд охотника и храбрость. Я тут поговорил с людьми и узнал, что ты в детстве одолел волчицу-гнездарку. Как это тебе удалось?
- Это была не гнездарка. Самка, оставшаяся без главного самца и поубивавшая старших волков. Я её в прыжке остановил и повалил. А потом впился пальцами в горло. Она стала другую руку грызть, а я ухитрился её в пасть сунуть и язык в глотку втолкнуть. Молодняк меня рвал, но почуял, что самка сдохла, и разбежался.
- Но это же невозможно!.. Обычному человеку...
- Попробуй, вдруг и у тебя получится.
- Не стану. Я же лесной болезни не перенёс, - сказал опер.
Пётр оцепенел: Кошелев его подловил на самом главном. И очень хорошо, что опер сам этого не понял.
Крапчетов надолго замолчал, а потом спросил:
- Что надоть-то?
- Дело раскрыть "надоть". И чтобы правды никто не узнал. У тебя в этом опыт большой. Венька, или Веник, или старший следователь Лучников Вениамин Иванович на тебя вышел по отчётам вашего Кругляша. Он в каждом деле отмечал не "помощь населения", а твоё имя. Венька, как волк, впился зубами в этот факт. Сказал, что не может такого быть, чтобы в каждом успешном деле фигурировал один и тот же человек. Он или гений сыска или... преступник-провокатор. А тут у нас тройное убийство...
- Вы же сказали побег...
- Ну... это и есть та ложь, что правде помогает. Для населения - парни в тайгу убежали. А на самом деле их три охотника на северном крае заповедника нашли. Прибежали в дикой панике и доложили: ребята поубивали друг друга с особой жестокостью. Мы их еле-еле уговорили сведения не разглашать, даже подписки с них взяли. Наша бригада в полном составе туда отправилась, с Венькой, операми, криминалистом.
Кошелев замолчал, дожидаясь реакции Петра. Но тот молчал. Опер не выдержал:
- Так поможешь или нет?
- Ты, Ким, человек образованный, умный, бывалый. Сам в переделке побывал. Чем же я тебе помогу-то?
- Поделись своим знанием. Ведь тебя так и называют - знающим. Помоги хотя бы вашего Андрюху Новожилова спасти.
- Кабы мог, давно бы спас. А что, когда ваша эта... бригада на место прибыла, тел не нашла?
Кошелев покачал головой.
- И тогда, в войну, твой мёртвый напарник из морга исчез?
Кошелев кивнул.
- Вот видишь, человеку такие дела не под силу. Нет толку связываться с тем, что даже понять не можешь.
Опер встал из-за стола и горько сказал:
- Значит, прав Венька, что ты в нашем деле бесполезный человек.
- Значит, прав, - согласился Пётр.
Он еле дождался, пока этот надоедливый опер уйдёт, потому что уже не было сил сдерживать муку. Его трясло, колотило, выгибало дугой. И даже сахар не помогал.
***
Поздним вечером следующего дня Кошелев и следователь Лучников молча курили на крыльце Куванского райотдела, расслабляясь после жарких обсуждений с подполковником деталей предстоящей операции. Кошелев первым заметил, что из-за угла вынырнула странная фигура - человек в болотниках, по пояс мокром плаще с налипшей травой и заплечным мешком. Ходок дышал часто и шумно, как собака, выбившаяся из сил от быстрого бега. Видимо, шёл напрямик через болото, в обход дороги.
Пётр Крапчетов подошёл к крыльцу, вцепился в перила, отдыхая, а потом уставился опухшими от укусов позднего таёжного гнуса глазами на Лучникова и с трудом сказал:
- Не возьмёте с собой... следом пойду. Не помешаю... даже не заметите...
- Что случилось, Пётр? - обеспокоился Кошелев и отбросил папиросу.
- Олежка... Олежка Анночкин... Прямо из комнаты, где квартировал... Так сопротивлялся, что на подоконнике следы зубов остались... Пропал...
- А Новожилов с Романовым? - быстро спросил опер.
- Романов уже у тётки... Андрюха так и не вернулся.
Лучников тут же выплеснул на Крапчетова всю желчь, на которую был способен:
- А сигнализировать телефонным звонком нельзя было о пропаже работника милиции? Ах да, это же не загайская манера работы. Вы же, как горе-охотники, в пустое небо стреляете и ждёте, не пролетит ли утка. Не пролетит - не судьба, ничего не поделаешь.
Кошелев перебил его:
- Возьмём, конечно. А сейчас быстро ко мне, то есть к Сансанычу, я пока у него живу. Обсохнешь, обогреешься. Заодно и расскажешь всё.
Лучников возмутился:
- Ким, не гони упряжку. Нужно сначала согласовать с подполковником.
- Нечего согласовывать. Это помощь населения, понятно? - оборвал его Кошелев.
Опер привёл Петра к небольшой избе без забора и палисадника в тупике за райотделом. Она пряталась в густом травостое. Собаки, понятно, не было. Зато имелся фонарь, поставленный, наверное, в честь близости к районному отделу милиции. Вокруг дома паслись козы. Навстречу вышел матёрый пёстрый козёл и нагло уставился на пришедших, перекрывая узкую тропку. Кошелев рявкнул так, что Пётр вздрогнул:
- Нале-е-ево! Строевым шагом - марш!
Козёл тут же развернулся и резво поскакал за дом. Козы двинулись следом.
- Вот ведь вражина, - развёл руками опер. - Пока команду не услышит, к дому не подпустит. Уж и не знаю, кто его к этому приучил. Сансаныч - человек штатский, до войны профессором был. Интеллигент в нескольких поколениях. Но зону топтал, да... Только недавно реабилитировали.
Изба криминалиста была точь-в-точь, как у Крапчетова, если бы не стена, увешанная полками с книгами, и топчан. Да ещё жар от печки, который согревал навек промёрзшие кости бывшего зэка - сутулого, худого, в круглых очках с металлической оправой. Зубы у старика были тоже металлические, плохо вставленные, лязгнувшие при приветствии:
- О, гостюшки дорогие. А вы помните римскую поговорку: поздно приходящим кости? Вот и я уже отужинал.
На столе перед Сансанычем стояла мисочка с картофельной кожурой и стакан недопитого чая.
Крапчетов поговорку не понял, но полез в вещмешок за хлебом. Кошелев вытащил из отвисшего кармана неаккуратного пиджака банку тушёнки. Сансаныч по зэковской привычке наедаться впрок сходил в сени за картошкой со словами:
- Ну и я тогда с вами ещё раз откушаю. Соседи знатной картошечкой угостили, мелкой, но вкусной.
Он развесил на верёвке мокрую одежду Петра, захлопотал у печки, разогревая тушёнку на сковородке, и сразу продолжил разговор, который, видимо, состоялся в райотделе раньше:
- Я, дорогие коллеги-товарищи, криминалист, а не этнограф и не психиатр. В эти болезни - шаманскую и лесную - не верю. Вот в развитые до предела способности восприятия и интуиции, как у Петра, верю.
Он обернулся к Крапчетову со словами:
- Да-да, молодой человек, сколько работаю в Куванске, столько и слышу про Петра Крапчетова, знающего человека. Если бы получили образование, цены вам бы как сыскарю не было. Однако, пока вы, Ким, с Вениамином спорили и друг друга за грудки хватали, я в своих книжках покопался... и накопал кое-что нужное. А вы, Пётр, хоть раз шамана видели?
Крапчетов, смущённый тем, что его при пегих от седины волосах назвали молодым человеком, кивнул. И вправду, в последний год войны он со старшиной Кругляшом сопровождал отряд НКВД, разыскивая уже не уклонистов, а беглых зэков, которые вырезали на заимке две семьи, и шамана действительно видел. Но мёртвого. Он не вернулся после камлания из каких-то неведомых миров.
Сансаныч включил настольную лампу, внимательно посмотрел на Петра. Стёкла его очков блеснули. И бывший профессор принялся вслух читать, что написано про "шаманку" в большой книге.
- А про лесную болезнь нигде материала не нашёл. Вы бы просветили нас, Пётр.
Крапчетов вздохнул. Исчезновение Олежки Анночкина изменило многое. Как когда-то дядя Вова взялся помогать Петьке, так и Пётр принялся опекать стажёра. Олежке это не нравилось, он стыдился Крапчетова, передразнивал, вредничал. Это ничего не меняло. Видно, для каждого человека в жизни наступает тот миг, когда приходится возвращать миру полученную заботу и привязанность. Да и по возрасту Анночкин годился в сыновья Крапчетову. А вот "просвещать" он опера и профессора не станет. Они же пожалеют, что у них глаза есть, когда увидят тот "свет", который таился в душе Петра. Лучше он им подскажет, что делать нужно, чтобы понять всё про лесную болезнь. И Крапчетов выдавил из себя:
- Место тайное в лесу искать надоть. Я отведу.
Профессор головой покрутил и махнул рукой:
- Ладно, хватит всякими сказками заниматься. Завтра рано выезжаем, давайте спать. Только где я вас уложу-то? Кровать да топчан у меня.
Пётр отодвинул свой табурет к стене и сказал:
- Здесь отдохну, сидя.
Возражений он слушать не захотел. Опер улёгся на топчан, причём не раздеваясь, хотя жара в избе была адская.
Тикали деревенские часы на стене, а Крапчетов только делал вид, что заснул. Он слушал. Слушал сны районного Куванска, ночную темень над дорогами к посёлкам леспромхоза, слушал тайгу, пытался дотянуться до звуков Нижних миров, хотел почуять тех, кому нет приюта в земле... И услышал же!
Тоненький, далёкий голос:
- Дя-я-ядя Петя...
Крапчетов мягко и беззвучно поднялся, очень осторожно, боясь любого шороха, поднял крючок, на который запиралась дверь, неслышно ступая босыми ногами, вышел в сени, грудью лёг на дверь и толкал до тех пор, пока она не открылась... Прихваченная заморозком трава издавала едва ощущаемый шелест, мороз пробирался под нательное бельё... Но это ничего, потому что высыпавшие звёзды вообще могут обжечь глаза таким холодом, что всё вокруг три дня будет казаться как в тумане... Пётр уже сам стал частью этой ночи...
- Ты куда это собрался? - Крепкая рука опера схватила его за плечо. - Чего молчишь? Не слышал, как я подкрался? В транс впал что ли?
Крапчетов перехватил запястье Кима Кошелева так, что тот зашипел сквозь зубы от боли и убрал руку с плеча Петра.
- Олежка Анночкин ещё жив. Наверное... Пойду я.
- Вот так, полураздетый, босиком? Твоя воля, иди. Только скажи, какого рожна ты к нам прибежал? Искал бы сам своего Олежку.
- Забоялся, что один не справлюсь.
- А сейчас, значит, уже не боишься? - хмыкнул Кошелев.
- Голос услышал... Позвал меня Олежка...
Кошелев сматерился, махнул рукой, мол, уматывай, коли тебе приспичило, сам уже было развернулся к избе... но вдруг крикнул:
- Стоять! Ты кто такой?
И вытащил наган из кобуры, которую не снял даже перед сном.
Пётр глянул в сторону. На них плавно надвигался как бы двойник Петра - босоногий, в нижнем белье человек. Но голова у него была Олежкина. Те же светлые курчавые волосы, глаза, пухловатые щёки. А вот рот... Он скалился. Да и вместо юношеского румянца кожу исчертили тёмные тяжи вен. А шея была разворочена так, что было неясно, как голова держится.
- Стоять! Стрелять буду! - рявкнул опер.
И действительно пальнул и запаниковал: ему показалось, что Пётр оказался на линии огня. Но нет, тот остался в стороне, только зажал рукой рану на плече.
Захлебнулись лаем проснувшиеся собаки, но на ночной улице ни в одном окне не вспыхнул свет.
Белая фигура исчезла. Кошелев подхватил Крапчетова, развернул, пробормотав: "Пуля навылет прошла". А потом свистящим злым шёпотом принялся выговаривать:
- Это что за хрень?.. Я не мог промахнуться, да и ты в стороне находился. А-а... Это ты, скотина тупая, вместо этой нечисти мне подставился, да? А ну ответь: подставился или нет?! Значит, пусть тварь по свету гуляет, людей давит? А ты своего Олеженьку жалеть будешь? Пули вместо него принимать? Да ты первый враг, тебя под арест нужно!
Пётр ответил едва слышно:
- Такой же враг, как ты... Недобиток деретника... Жалеть уже некого... Так нужно было...
В избе Сансаныча вспыхнул свет. Он выскочил на крыльцо, сжимая берданку.
- Кажись, стреляли? Коллеги, вы как?
Кошелев крикнул:
- Иди спать, Саныч. Хулиганьё маленько припугнули. Всё нормально.
Сансаныч, наученный жизнью не соваться не в свои дела, помедлил, но в избу вернулся.
А Кошелев, не жалея раненого, дёрнул его за больную руку:
- А ну идём! Сейчас ты мне всё расскажешь. Или я засажу тебя в кутузку надолго. Венька мне поможет упечь тебя подальше. Иди же, ну! Не прикидывайся, у тебя даже крови почти нет.
Пётр уже твёрже сказал:
- И у тебя крови почти не было... когда твой друг полшеи когтём распахал...
- Вот-вот, об этом на крыльце потолкуем.
Опер так и не убрал наган, держал его, уткнув в рёбра Петра. И Крапчетову пришлось рассказать:
- Нет уже среди людей ни Олежки нашего... ни Андрюхи Новожилова... - начал Крапчетов. - Не пережили они лесной болезни после встречи с деретниками.
Опер прервал его:
- Ты ближе к делу. Кто такие деретники?
- Ну ты ж знаешь про веру здешних коренных народов, про Нижний, Срединный, Верхний мир. В Нижнем, кроме вечных духов, кишит всякая нечисть и нежить... К людям, в Срединный мир, тянется. Потому что человеческая жизнь для них - это жратва. Чем больше убьют, тем дольше пробудут на земле. Убитый сам деретником становится. Иногда у них случаются осечки, и люди остаются живыми. Деретники не духи, которым всё нипочём. Их самих убить можно. И тогда они исчезнут. Спустятся по новой в Нижний мир. Помнишь, я спрашивал, куда твой товарищ из морга делся? Во-о-от...
Кошелев перебил Петра:
- И трое растерзанных куванских ребят в лесу - это...
- Деретники. И пристрелили их те охотники, которые вышли на них. Вы бы их допросили получше. Только зачем? У них ведь выбора не было: или они убьют, или их.
- И как мне доказать, что охотники стреляли уже в мёртвых?
- Так если до того, как деретник исчезнет, его закопать спиной кверху, а отрубленную голову положить под ноги, он в Нижний мир не спустится и на землю больше не появится. Искать могилы надоть. А тех, кто вернулся в Нижний мир, скоро опять на землю потянет... Так что не факт, что ты своего Дамирку ещё не встретишь... Может, и не узнаешь даже.
Кошелев, ни на секунду не задумавшись, сказал:
- Хреновина какая-то. Быть того не может!
Пётр пожал плечами и застонал, схватившись за раненое:
- Тогда признай, что ты вчера меня обманул, когда рассказал про друга и про себя...
Кошелев подскочил:
- Всё равно хрень получается! Это что ж: среди нас бродят деретники, просто на каждом шагу встречаются?
Пётр от слабости прилёг на крыльцо и прошептал:
- Шаманы с древности камлают, земли защищают от нежити... и не только они... на деретников... есть... управа...
Кошелев носком сапога тронул колено Крапчетова:
- Ты это... Не засыпай. У меня ещё вопросы имеются. При чём здесь лесная болезнь, а?
Пётр успел соврать:
- Ты мой припадок видел? Вот это и есть...
И отключился.