Криптид⁠⁠

Часть 1

Девичьи и материнские слезы размягчили сердце рыцаря Уго, а звон серебряных монет укрепил решимость. Он допил пиво и звонко поставил опустевшую глиняную кружку на стол, обвёл взором исполненные надежной и слезами очи и негромко сказал:

Ich bin dabei![1]

Тут восторжествовали собравшиеся жители деревень восточного полесья, овдовевшие мельничихи с нижнего и верхнего ручья, свинопасы и овцеводы из клеверной долины, а также собиратели торфа с болот: наконец-то нашлась управа на мерзкого кровожадного и похотливого великана Гриммбарта, терроризирующего всю округу, Гриммбарта-пожирателя детей и мучителя юных дев.

Двенадцать крепких мужей решились идти с Уго, у каждого пика из древка с наконечником из острой косы и тяжелый железный топор на длинном топорище. Семь свирепых косматых псов привели они с собой, каждый с медведя ростом, с зубами, что перекусывали волчьи спины. Собрался и Уго, кроме короткого имени из трёх букв, в его владении был верный конь Валдор, двуручный меч «Виндпфайф» и арбалет, невиданное и чудное на тот век оружие, силой отъятое у купца из далекой Византии. Была у Уго еще и слава не знавшего страха рыцаря, но отсутствовали положенные его по роду замка или земли. Уго родился младшим в роду, к тому же, как говорили злые языки, не от покойной госпожи Эдельтауд, а от обычный девки, скрашивающей последние годы когда-то славного рыцаря Эберхарта. За неимением собственной земли был Уго рыцарем странствующим, продающим услуги двуручного «Виндпфайфа» в спорах, стычках и войнах меж баронами, монастырями, князьями и герцогами, коих тогда было на просторах Тюрингии, Франконии и Баварии великое множество. Не гнушался Уго и нападением на иноземных купцов, но изъятое добро непременно делил с бедняками и нищими, дабы не пересечь ту грань, которая разделяет рыцаря без наследства от обычного разбойника с большой дороги.

— Людоед, так людоед, эка невидаль! — пожимал широкими плечами Уго, смахнув со стола в свою мошну пятьдесят звонких серебряных пфеннигов, — а что он ростом с десяток локтей и головой, широкой, как пивная бочка, тем проще попасть из арбалета. Это ваши стрелы, проку от них, как от от иголки, только на белку и зайца пригодны, пояснил он крестьянам и охотникам, у меня же арбалетный болт, со ста шагов шею лошади и железный кованный панцирь вместе с сидящим за ним рыцарем насквозь пробивает. Два-три раза скроется и вернется солнце, затем будут у вас отрезанные уши вашего Гриммбарта, а у меня следующие пятьдесят пфеннигов, да каждому смелому парню, что со мной пошел, три дюжины медяков полагается, да свинью заколоть и на вертеле запечь, да пиво пить, не покуда не кончится, а пока не напьюсь допьяна, да и вдовушки, молодые красивые вдовушки пусть меня тогда уж не забудут.

— В добрый путь Уго, ногу и шею тебе сломать! – кричал ему собравшийся народ старинное германское пожелание удачи, что должно было отпугнуть злой сглаз.

Только вот лысый староста Тило, дед, встретивший сорок девять вёсен, разгибал кривые пальцы, помогая памяти, про себя бормотал: вот и Уго пошел, Уго-хвастун, пошел туда, куда ушел шестипалый Отто, перед ним рыжий Вальтер, набожный Теодор, неизвестный Ласло и немой чужеземец Яромир Дикорос.

***

Первые камеры-ловушки расставили, следуя указаниям егеря Палыча. Юркому сухому старикашке было уже хорошо за семьдесят, из-за отсутствия верхних зубов немного страдала дикция — оглушались звонкие согласные, а вместо привычных русских шипящих старческие уста порою неожиданно рождали чистейший английский «ти-эйч саунд». В состоянии покоя подбородок критически близко подкрадывался к носу, а губы складывались в саркастичную куриную гузку.

— Фдесь, – указывал он рукой на едва видимую полоску среди папоротников, — тропа, но не селоветья, а кабанья. Ф лесу это как федеральная трасса, фсяк сферь и местный и транситный сюды фыходит.

Одну ловушку установили у начала тропы, другую у крупного перекрестка с поворотом на «дозапрафку», как тут же пошутил Палыч, то бишь водопой. Следующая — у самого водопоя, тут в мутные стоячие воды лесного пруда прямо из-под земли выбивался чистый ключ, так что в случае перегрева какого-либо лесного организма или усталости от укусов паразитов можно было принять гигиенические процедуры и испить кристально чистой и даже в жару прохладной водицы. Последнее не применули сделать все трое спутников егеря, затем Александр долго выхаживал вдоль заросших камышом и рогозом болотистых берегов, дабы удачно расположить и замаскировать очередную фотокамеру. Она было чуть не выскользнула из его рук в воду, но все ж была крепко примотана на липучки к толстому суку ивы на высоте добрых трех метров и неплохо замаскирована средь листвы. Объектив охватывал подход к ручью и почти половину пруда.

За день до их похода егерь дал весьма дельный совет, глядя на броские упаковки новеньких дивайсов: «Рафпакуй-ка мне одну!», когда камеры была извлечена, скуксил и без того морщинистое, как печеная картошка, лицо: «Да от неё китайфким химбытпромом фесь лес сафоняет. Не только не сфотаешь, расфугаешь фсё шифое к сертям собатьим». Саня тут же вытащил из упаковок все оставшиеся камеры для проветривания, зарядил их новенькими батарейками «энерджайзер», проверил настройки и датчики движения — все работали безупречно. Затем Палыч уволок их в «шифодёрню», так он называл пристройку с крюками на потолке, где разделывал дичь. Там он старательно, чтобы до конца выбить фабричный запах, мазал корпуса застоялым кабаньим салом и еще чем-то, о чём не особо хотелось и спрашивать.

— Только объективы не лапай и не мажь! — поспешно крикнул он вслед, на что егерь обернулся и посмотрел на Саню, как будто он сам последний дурак, если его за такого недоумка держит.  После процедуры подготовки камер Палыч проникся инновативностью и практической ценностью такого оборудования, убедив Александра, что одну из камер нужно настроить прямо на его егерский домик с участком, тут, видишь ли, тоже, по ночам и в его отсутствие неспокойно бывает, а порою что-то из съестных запасов и предметов обихода пропадает. Саше заметил, что егерь в своей речи, как и многие «люди леса» никогда напрямую не называл объект их поиска снежным человеком, гоминоидом или хотя бы лешим, обходясь в большинстве случаев безличными конструкциями в множественном числе — шалят, ходят, водятся, посматривают, накажут.

Закончив с водопоем, по совету егеря участники экспедиции направились к большой кривой сосне с заброшенным вороньим гнездом. «Оттудофа моша фесь лес обофреть».

— Обосре… то есть, что? — хихикнула женская часть отряда и тут же напоролась на острый взгляд Палыча.

— Форон фтесь ранее не сря обофнофался, да иштес, пропал таки фнезапно. Фидать снал слиском много.

— Классное место, — согласился Саша, — тут можно широкий панорамный формат поставить и на что-то действительно крупное настроить, тут сразу несколько полян, проплешины меж дерев в зоне осмотра будут. Но тут бы, он запнулся, размышляя над новой задачей, метров на шесть-семь бы поднять.

— А фот Олешенька и салесет.

Саша и Аглая с сомнением уставились на Олеженьку, деревенского дурачка-переростка, который ходил у егеря в помощниках. Вся дорогу парняга чего бормотал себе под нос, петлял по сторонам, стаскивал и одевал капюшон подаренной кем-то модной толстовки «худи». Мир под капюшоном, казалось, забавлял его куда больше, чем привычная картина леса вне его. К тому же, время от времени Александр ловил его заинтересованный взгляд на обтянутых тугими джинсами бёдрах их спутницы Аглаи. Судя по всему, у Олеженьки явно задержалось умственное развитие, а вот половое пришло вовремя и наверняка не знало, как дальше быть — в лесничестве с женским полом был явный напряг. Но тут уж не стоило его корить, Саша сам порою себя заставлял отводить взгляд от соблазнительных девичьих форм и не давать простора фантазии. И даже Палыч, глядя на неё, время от времени просто поцокивал языком, а Саня был ему благодарен за то, что он не озвучил вслух своих мыслей и впечатлений от их женской части коллектива.

Олеженька тут же с готовностью скинул с головы капюшон и потянул руки к камере.

— Смотри, Олежек, вот это круглая штука, она, как глаз, должна за лесом смотреть, чтобы как можно больше видеть, не на небо, не на землю или ствол напротив, а именно в лес, понял меня?

Тот лишь тихо кивнул в ответ, сосредоточенно сопел, уставившись на объектив, пальцами левой руки схватился за своё лицо и осторожно гладил себя по веку левого лаза, от полной концентрации внимания, даже не замечая, что правая ноздря выдула из сопли крупный пузырь.

— Увязать надо крепко, пропустишь ремешки тут, а тут скрепишь липучки, лучше на перекрестье сучков, чтоб под собственным весом со временем по стволу вниз не поползла. И самое главное — под конец, как закрепишь, вот этот рычажок на спинке на «вкл.» передвинешь, иначе все бестолку, глаз не оживёт и ничего не увидит.

— Глааааз, — уважительно проговорил помощник, с некоторым благоговением приняв в руки камеру.

Саня еще раз скептически осмотрел Олеженьку, который уже вовсе не казался мальчишкой-подростком, ему вполне могло быть и за двадцать, в росте он лишь немного уступал сашиным ста девяносто сантиметрам, а обтягивающая крутые плечи и слегка выпирающие грудь говорили о нехилой мышечной массе, «худи» по размеру была явно не менее XXL.

«В парняге-то, пожалуй больше центра веса, интересно, как он собирается карабкаться вверх», — подумал про себя Саня и тут же получил наглядный ответ. Дурачок сноровисто с помощью тех же ремешков на липучках закрепил камеру вокруг шеи, высоко прыгнул, схватившись за крепкий сук, подтянул на добрый метр своё массивное тело, затем придерживаясь за ствол, ловко, как по ступенькам, пробежал по сучьям вверх, снова подтянулся и уже оказался в метрах шести над землей. Выпрямившись, радостно махнул им рукой.

Саня в восхищении также помахал Олежке. Лазанье по деревьям было ему очевидно не в новинку.

— Хорош! Выше не надо.

Помощник тут же снял с шеи камеру и засуетился с креплением.

— У него силища, как у шимпанзе, — поделилась впечатлением удивленная Аглая.

— А аппетит, как у метфетя. Дися природы! — возгордился своим питомцем Палыч и тут же рубанул ладонью вперед, — Айта дальсе, стоп сатемно не восрасася.

Александр и Аглая поспешили вслед за егерем, не дожидаясь ловкого Олеженьки. Тот широким хватом повис на крепком суке и какое-то время с удовольствием раскачивался, как это делают гимнасты или большие приматы. Затем отцепился, и сделав кульбит в воздухе, приземлился на все четыре конечности, пружинисто подпрыгнул, накинул капюшон и посеменил мелкими шажками вслед ушедшим вперёд.

Два дня тому назад…

Международная конференция криптозоологов, несмотря на столь громкое название, разочаровала Александра, даже несмотря на заведомо невысокую планку ожиданий.  За громким названием скрывалась некая частная инициатива общающихся в сети хобби-исследователей, краеведов-охотников, фантазёров и болтунов, помешанных на теме существования реликтового гоминоида. Дабы придать своему общению в сети солидный научный характер сборище провинциальных «гоминологов» время от времени созывало конференцию в «оффлайне», снимая на вечер какое-либо академическое помещение в городе. В этот раз выбор пал на центральную городскую библиотеку.

В плохо проветриваемом читательском зале собралось с две дюжины мужчин предпенсионного и пенсионного возраста, одетых, как правило в разношенные растянутые свитера и старомодные пиджаки. Склеенные скотчем дужки очков и золотые зубные коронки навевали ностальгические воспоминания о далеких девяностых, которые, казалось, так и не покидали российскую глубинку.  Развешанные на пожелтевших от времени стенах портреты русских классиков, не скрывая скепсиса, рассматривали странное собрание адептов псевдонауки. Женское меньшинство участников конференции стилистически не сильно отличалось от своих коллег мужского пола – присутствовали три тетушки, по внешнему виду, напоминающие что-то среднее между сбрендившими доцентшами провинциальных ВУЗов и бухгалтерш в номенклатурных советских учреждениях. Единственный диссонанс вносила рослая фигуристая девица лет двадцати восьми в модном брючном костюме, выгодно подчеркивающем спортивную талию, линию бедер и упругую грудь. Эдаким непроизвольным магнитом она притягивала внимание докладчиков и участников, а ощутив на себе чересчур прилипчивый взгляд, смущенно поправляя складки откровенной блузки и стильную оправу очков.

Темой конференции были новые свидетельства о существования так называемого снежного человека или по-научному выражаясь «реликтового гоминоида». Докладчики привычно ссылались на труды академика Поршнева и исследовательницы Жанны Кофман. В целом ничего нового представлено не было –— в очередной раз вспоминали поросший быльем «саратовский случай», когда лет тридцать тому назад сторожа яблоневого сада якобы поймали воришку, оказавшимся искомым гоминоидом. Дюжие парни не тратили время на долгие разборки и идентификацию личности, скрутили странного волосатого вонючего бомжа и кинули в багажник жигулей. По дороге в милицию гоминид успешно разомкнул замок и сбежал, оставив в багажнике несколько прядей жестких волос и тяжелый мускусный запах.

В который уже раз на диапроекторе рассматривались несколько старых фотографий, где в пиксельной каше якобы прорисовывался сутулый силуэт волосатого человекоподобного существа. Несколько фоток расплывшихся следов в грязном снеге, построенные Бог знает кем шалаши из веток в трудно проходимых лесных дебрях, скелеты лосей и оленей со сломанной шеей и хребтом, украденные из дачных хозяйств банки с соленьями — всё это, по твёрдому убеждению участников конференции, должно было прямо или косвенно свидетельствовать о существовании некого загадочного реликтового родственника человека, поднаторевшего в искусстве мимикрии и маскировке от вездесущего присутствия расплодившегося гомо-сапиенса.

Александр, в который уже раз вежливо прикрывал рукой непроизвольный зевок. Все эти истории он уже слышал и даже уже далеко ни один раз, да и повод собрания этих немолодых фриковатых исследователей, как это часто бывает, было лишь обоснованием для совместного проведения времени, эдакая вера в легенду о загадочном монстре вытаскивала из серой и обрыдлой жизненной рутины, спасало от пустого сидения за домино или портвейном на скамейке, придавала унылому существованию какое-то мистическое наполнение.  «Это способ, чтобы не сойти с ума и не опухнуть», вспомнились слова подзабытой песни группы «Чайф».

Память унесла его далеко в девяностые, тогда будучи тринадцатилетним подростком переехал из погрязшей в бедности и бандитском беспределе России в благополучную Германию. Мама оказалась этнической немкой, об этом она вспомнила только в момент отчаяния, когда после пятимесячной задержки зарплаты её НИИ полностью расформировали, так и не выплатив накопленной задолженности.  В наследство от её отца ей досталась неблагозвучная фамилия Урбах и несколько застрявших в глубине памяти немецких фраз и поговорок, смысл и значение которых со временем стало ускользать от неё. Переезд в Германию самым радикальным образом поделил жизнь на две части, из провинциального русского мальчишки в итоге получился вполне уважаемый европейский учёный. Во многом его будущее определило одно юношеское воспоминание, в Германии у них с матерью самым внезапным обнаружился родственник. Вернее, он сам по каким-то своим каналам разыскал их, энергичный сухопарый старик высоченного роста с орлиным носом и густыми бровями, наполовину скрывающие острый и живой взгляд серых глаз. Представившись Филиппом фон Урбахом, он попросил у смущающейся матери показать родинку ниже её левой лопатки и уже не скрывал радости, обнаружив то же самое у Александра.  Тут же, торжественно задрав белую рубашку, показал свою, словно нарисованную по тому же трафарету. Он оказался родным братом отца матери, а стало быть, двоюродным дедушкой Саши. Бездетный и одинокий старик был без ума от счастья, что восточный ветер столь нежданным образом принес к его дому проросшие вдали семена его древнего рода. Эксцентричный старик выражал свои мысли вычурно и цветасто. Однажды он сказал Саше, что пришло время познакомить его с одной семейной легендой и отпросил на пол дня у матери. После непродолжительной поездки на античном, как и сам старик, Мерседесе, они с добрый час шли по мрачному лесу из буков и сосен, пока не оказались у развалин замка. Или скорее к осыпавшемуся фундаменту и руинам башни, торчавшей из холма, как искрошившийся гнилой зуб. Здесь Филипп фон Урбах и рассказал своему двоюродному внуку историю про то, как славный рыцарь Уго собирался в поход на великана Гриммбарта, прервав повествование на самом интересном месте. Когда мальчик потребовал продолжения, то старик непременно обещал завершить рассказ, но только тогда, как ему исполнится восемнадцать, легенда содержала подробности, не предназначенные для несовершеннолетних ушей. Худшей пытки для любознательного пацана невозможно придумать. Тем же летом Саша уже самостоятельно разыскал руины, уже ближе к закату, спрятав велик у обочины, по памяти прибрел к руинам замка. Октябрьское солнце, разогревшее полуденный воздух до летних температур, уже цеплялось за макушки сосен, возвращался осенняя прохлада, по низовьям холма поплыла река из плотного клубившегося тумана. Сашу внезапно поразила наступившая тишина, утих ветерок и все лесные звуки, замолкли птицы, ему показалось, вся лесная живность замерла, словно театральный зал перед долгожданной премьерой. И вот оно случилось — он явно разобрал неторопливый цокот копыт, из туманной реки показался всадник на коне с косматой гривой, ниша, по которой тёк туман, была, должно быть, старым каналом с выложенным камнем дном. Эхо от цокота ударялось о древние стены и тут же гасло, всадник досадливо прикрылся рукавом от вечернего света, другой рукой достал с седла кожаный бурдюк и стал жадно пить. Саша отчетливо видел, как по жилистой, покрытой светло-рыжими волосами шее ходил кадык. Лица было не разобрать, со стенки бурдюка отклеилась прилипшая монета и со звоном поскакала прям к его ногам. За всадником следовала дюжина копейщиков в грубых домотканых плащах-накидках и несколько громадных псов с розовыми, дымящимися паром языками. Один из копейщиков наклонился и принялся искать упавшую монету, шаря руками по земле он чуть ли не коснулся кроссовок застывшего в изумлении Саши, вот-вот и он схватит его за ногу. Саша не выдержал и закрыл глаза, ему показалось что процессия остановилась, а один из громадных псов обнюхивает его лицо, обдавая теплым выхлопом из пасти. Преодолев себя, он снов распахнул глаза. Затем тряхнул головой, видение исчезло, туманная река разлетелась на рваные клочья, а лес снова наполнился трескотней вездесущих соек. Капли росы светились в лучах пропадающего за стволами деревьев солнца, лишь одна самая яркая у носа его кроссовка оказалась монеткой из светлого металла. Саша подобрал тонкий серебряный диск и заспешил домой из неприветливого вечернего леса. Позже он определил, что его находка очень напоминает древний пфенниг из раннего средневековья, и пробив дырочку, пропустил через него цепочку и повесил на шею. Очень хотелось поговорить об этом с двоюродным дедушкой, но тот перестал отвечать на звонки. Пару месяцев спустя пришло уведомление о его смерти, затем письмо от нотариуса, что он унаследовал круглую сумму для получения образования, а также семейный перстень, старый мерседес  и несколько древних гравюр, что переходят в его владения.  Оставлялась лишь досада на то, что дедушка ушёл, унеся с собой продолжение истории туда, откуда не уже ничего обратно не возвращается.

Воспоминания Александра прервал голос ведущего конференции, сухопарого мужчины лет пятидесяти пяти, стоящего у кафедры докладчика:

Уважаемые дамы и господа, разрешите предоставить слово нашему специальному гостю, благодаря которому наша очередная конференция вышла на, не побоюсь этого слова, международный уровень. Слово предоставляется, господину доктору биологических наук доценту университета Ингольштадта, Александру фон Урбах.

Александр, тряхнув головой постарался стряхнуть с себя волну ностальгических воспоминаний, и прошёл за кафедру.  В зале воцарись тишина, боковым зрением он отметил, как некая юная особа женского пола встрепенулись и нацелила на него трехглазый айфон.

— В начале я хотел бы поблагодарить организаторов конференции за приглашение, — дипломатично начал он, — я рад, что приехал туда, где провел свои детские и отроческие годы. Этим объясняется мой, я надеюсь, ещё довольно сносный русский язык, оставшись здесь я наверняка звался бы Александром Владимировичем, хоть моего отца звали Вальтер, а для друзей из России я по-прежнему Саша или Саня. Но вернёмся к основной теме нашей конференции. Я позиционирую себя как учёный-биолог, вышедший на перекресток таких наук, как историческая криптозоология и психология человеческого восприятия природы. Драконы Шотландии, ящероподобные монстры Австралии, гигантская птица Моа из Новой Зеландии, пресловутый монстр из французской провинции Жеводан восемнадцатого века — все эти создании дошли до нас из древних преданий, жили ли они среди нас в реальности, либо в фантазии человечества – объект которым может занимается отчасти официальная неонтология, отчасти непризнанная историческая криптозоология или даже литературный анализ текста, ведь метафоричность, идущая из древнего анимизма, традиционно изображала многие напасти рода человеческого в виде ужасных монстров.  

Официальная наука говорит: покажите нам ископаемые или в лучшем случае останки, то, что можно подвергнуть анализу, генетическому обследованию, разложить на молекулы и генетические цепочки, тогда мы подтвердим. Никто верил в существование флорентийского человека или кистеперую рыбу латимерию, если бы…. Если бы они однажды они самым случайном образом не были обнаружены, один в ископаемом виде, а вторая не попала бы в сети рыбаков в полнее бодром и жизнеспособном состоянии несмотря на то, что по мнению тогдашней науки она должна была исчезнуть шестьдесят пять миллионов лет тому назад. Другой ареал непризнанных наукой существ — психология и фантазия человек. Духи леса и гор, таинственные обитатели рек и озёр, морские чудища вполне естественны и реальны в мировосприятии многих коренных народов и аборигенов, так же как и для нас собеседники на сервисных телефонных линиях и интернет-чатах, мы их не видим, но не сколько не сомневаемся, что они существуют.

— Простите пожалуйста мой промежуточный вопрос, не могу сдержать любопытства, — седой бородач из первого ряда как-то по школьному поднял руку, — Правильно ли я понял из сказанного вами, что «объект нашего исследования» находится либо в глубинах истории, либо в фантазии?

И да и нет, — уклончиво ответил Александр, впервые почувствовав на себе заинтересованный и напряженный взгляд аудитории, — в теории можно допустить существования неизученных зоологических объектов, но вероятней всего это морские глубины или же какие-то представители насекомого мира и прочие микроорганизмы. Человекообразный криптид вряд ли мог бы сохранить свою среду обитания нетронутой и незаметной в соседстве с восьмимиллиардным населением планеты.

Ему показалось, что по залу пронесся вздох разочарования.

— Спасибо, — вяло поблагодарил вопрошающий и тут же негромко, словно обращаясь к самому себе, пробормотал себе под нос, — гхм, объект фантазии, значит, изучаем… От Александра не скрылось несколько саркастических улыбок, кто-то деланно зевнул, а несколько присутствующих демонстративно уткнулись в смартфоны.

— Не совсем так, в истории, на мой взгляд осталось немало свидетельств существования эдакого параллельного или даже параллельных видов человечества, — Александр явно почувствовал, что теряет аудиторию, и попытался спасти ситуацию, —  Я например, сторонник того, что некий реликтовый гоминид еще несколько веков тому назад вполне мог обитать и в густых лесах северной и приальпийской Европы, не говоря уже о просторах Азии, вспомним хотя бы многочисленные легенды про дикого человека «wilder Mann“ или же в классификации Карла Линнея: Homo Sapiens Ferus, дикий человек, или Homo Sapiens Monstrosus или Homo troglodytes —  названия говорят сами за себя.

Далее он говорил про греческих панов, про русского лешего и тюркских дивов, про многочисленные средневековые гравюры с изображением гигантских волосатых мужиков, ворующих женщин и дерущихся с обычными людьми. Его студенты любили такие истории, но здесь он едва ли мог поймать хоть один заинтересованный взгляд, аудитория явно томилась, посматривая на часы, и он решил закруглится, решительно сократив выступление.

Под жиденькие формальные аплодисменты Александр покинул зал, чтобы дойти до уборной и плеснуть себе в лицо пару пригоршней холодной воды и отделаться от неприятного послевкусия после выступления. Забывшись, глотнул из-под крана, и тут же попытался схаркнуть вязкую слюну вместе с кисловато-хлорной жижей.

— То ж мне, собрались тут провинциальные профессора кислых щей! — сказал чей-то голос, полностью вписавшись в ход его мыслей.

Он подтер ладонью, свисающую с губы слюнную струйку, и недоумённо поднял глаза. В дверном проеме стояла давешняя девица примечательной внешности и протягивала ему раскрытую пачку с тонкими сигаретами.

Александр послушно выудил одну, и она чиркнула зажигалкой. Они молча закурили, пару раз затянулись, она не торопилась заговорить снова, наблюдая за тем, как его растерянный взгляд превратился в вопрошающий.

• Вроде б не совсем зашёл мой спич? — прервал он затянувшуюся паузу.

• Здесь хотят верить, а ты им помешал, — она шутливо пыхнула в него облачком дыма.

• Верят в церкви, а я занимаюсь наукой, которая живёт скепсисом и сомнением.

• А что, если я скажу, что он есть!

• Кто?!

• ОН!

• Ну иди туда и расскажи! — он кивнул в сторону читального зала.

• То самое последнее место, где говорят о конкретике.

• Ну тогда расскажи здесь?!

• Мне кажется, мужской толчок хоть и лучше, но тоже как-то не совсем.

• Что предлагаешь?

• Бар «хромая собака» в сто метрах внизу?

• Айда!

[1] Я в деле (нем.)