Колыбельная для дрекавачки (часть вторая)⁠⁠

Велимир медлил. Он заметил, что пальцы Прасковьи на его запястье тоже ослабли.

― Гляди….видишь? Это дитя ничего дурного тебе не сделает.

― Зато другим сделает. И кот этот зловещий…помогает ей.

И всё же, по какой-то причине, мужчина не мог поднять меч. Тот, как железом налился…А Прасковья сидела рядом, покорно позволяя дождю щедро поливать холодными каплями своё ветхое платье, и больше не пыталась его остановить.

― Не губи ты нас, пожалуйста…― наконец, прошелестела она. ― Не губи.

― Ну, уйду я, а потом, что? Придут новые, менее сговорчивые, да, возможно, ещё более умелые. И принесут твоё чудо-юдо князю, а с ним и тебя, ― угрюмо возразил Велимир, не спуская глаз со спящей дрекавачки.

Прасковья лишь горько улыбнулась и поднялась на ноги, с кряхтением упираясь в подсыревшую от холода землю.

― Ты о нас, добрый человек, не тревожься. Мы отсюда уйдем далеко. Так далеко, что никто нас не найдет.

Велимир недоверчиво ухмыльнулся.

― Покинете явь, что ли?

― Может и покинем.

Небо снова недовольно заурчало, и Велимир невольно схватился за рукоятку меча крепче, ошибочно подумав на Баюна.

― Если поможешь нам.

― Чего?

Прасковью, казалось, ничуть не пугал промозглый ветер, разносящий вокруг липкую влагу. На ее лице была та спокойная решительность, которая свойственна только действительно повидавшим многое людям. И потому Велимир решил выслушать ее безумное (в чем у него не было никаких сомнений) предложение.

― За этим лесом есть старая заросшая тропа. Если прийти туда в третье полнолуние от русального дня, да в лодочку сесть, лунный свет укажет верную дорогу в навь. Отвезу ее туда, может, Мара разрешит ей увидеться с матерью, а там и людей пугать перестанет. Мне ведь тоже их жалко, хоть они иногда и похлеще зверей себя ведут.

Вот с этим спорить Велимир не стал, ибо на своем то ли долгом, то ли коротком веку очень многих успел встретить. И зверей с благодарным сердцем, и людей с душами вечно голодных волков. Возможно поэтому, совсем неожиданно для себя, он буркнул:

― И что я должен сделать?

― Построй нам плот. И проложи путь до реки, чтобы князь не узнал, где мы. О большем я тебя не попрошу. Если сможешь, век тебе будем обязаны.

Велимир смотрел, как за ее спиной с угрюмым, натужным скрипом раскачивались ели и выла, еще не успевшая обрести силу, буря. В конце концов, предложение Прасковьи теперь звучало вполне разумно и даже могло помочь ему исполнить данное князю обещание, правда, немного иначе, чем тот рассчитывал.

― Ладно, ― вложив оружие в ножны, мужчина еще какое-то время не сводил глаз с черного клубка вдали.

― Значит, говоришь, это маленькое чудовище навсегда покинет это место?

― Ну что уж ты заладил, чудовище да чудовище…Это же дитя малое. Безымянное дитя, которое не виновато, что с ним сотворили такое зло. Можно подумать, маленькие уже в колыбели и ложку держать умеют и в пояс кланяться хозяйке.

― Ты сказала, она без имени? Почему?

Прасковья с тяжелым вздохом оставила в покое свои травы, которые заботливо отделяла от кореньев, и принялась очищать корневища от налипшей после дождя земли маленьким самодельным ножичком. Велимир уже думал, что не дождется от нее ответа, но тихий скрипучий голос вдруг зазвучал, казалось, из самой глубины ее души так печально, что в горле стало горько.

― Такие младенцы рождаются никому не нужными, и все ищут, ищут свою семью, которая бы им сказала, чьи они. Как деревце без корней, что не может прочно сидеть в земле. Они скитаются, подгоняемые ветром, и от тоски этой черной бросаются к каждому человеку, да, не понимая своей силы, тянутся к нему и убивают, а потом плачут. Вот почему люди слышали этот вой в окрестностях каждый раз, когда всходила Луна. То ревела моя дрекавачка, пока я ее ни нашла. Да, видишь…любопытная она. Мы с Баюном ее успокоим, она поспит, поспит, да все равно идет на людей смотреть, интересно ей. Вреда она им не причинят, только смотрит. Но как углядят они ее, ууу…сразу к князю бегут, а то и на нее с вилами своим, ох! Потому-то Баюн ее и защищает.

― Выходит, ты знаешь, как избавить ее от проклятья. Нужно просто дать ей имя? Так что ж, назовем ее Прасковьей, в честь тебя. Делов-то!

Тонкий хруст сухого, полусгнившего стебля стал ему сердитым ответом.

― Будь все так просто, думаешь, я попросила бы тебя о помощи? Недостаточно просто дать ей имя. Нужно провести особый обряд под полной Луной, да лаванду перед тем настоять. Тогда она сможет стать обратно младенцем, а там уж я ее воспитаю. Подальше от всех этих…нелюдей. Уйдем с русалками, и все тут.

Велимир задумчиво подбросил в угасающий огонь пару хворостинок. Несколько минут он молча смотрел на янтарные язычки пламени, что лизали заиндевевший воздух, стремясь дотянуться до синевато-черного неба.

С детства мать наставляла его защищать слабых и беззащитных от подлых и сильных, но различать тех, кто эту силу во благо применяет, а кто ― во вред. И все же перед смертью она так и не успела поведать ему о тех, кому изначально не дали право быть среди людей. Он снова и снова задавал себе вопрос о том, почему его первой реакцией на Баюна и дрекавачку было желание навредить им, еще до того, как те попытались напасть. Потому что он знал, что они способны на зло? Или же потому, что даже не хотел этого узнавать? И что было бы, если бы он все-таки выпустил ту злосчастную стрелу? И где вообще эта граница между предусмотрительной защитой и хладнокровным губительством более слабого существа?

Прасковья не торопила его с ответом. Она продолжала копаться в своих травах, да нанизывать на кривые деревянные веточки белые грибы и сыроежки.

― Ладно, душа лесная, твоя взяла. Сделаем так: я говорю князю, что придумал, как от чудища избавиться, а вы перебирайтесь дальше в лес, ближе к реке. Буду приходить на закате и уходить с последними петухами, делать заготовки для плота. И смотри, не выпускай свою кровиночку никуда дальше ближайшей полянки с мухоморами, а, как уйдете, и носа сюда не показывайте, иначе больше помочь не смогу.

― Уж наговорил-то всего, важный какой, ― ласково ворчала Прасковья, не в силах скрыть мелких морщин от улыбки. Она еще некоторое время вертела румяный белый гриб на осиновой палке и, наконец, протянула Велимиру.

― Будь здоров, богатырь. Тогда уговор. Завтра мы тебя тут ждать будем.

Вернулся Велимир в княжеский дом далеко за полночь. Но не успел он снять меч, да размять плечи, к нему уже постучал-поскребся в дверь юркий Остапка-прислужник.

― Вас князь к себе требует, сию минуту, говорит, ― пискнул он, одолев дверь ровно настолько, чтобы в ней появилась щелочка. ― Уж не гневайтесь…

Хмуро вздохнув, Велимир кивнул сгорбившемуся мужичку с длинной редкой бородкой, и дверь тяжело затворилась обратно. Идти к князю ему совершенно не хотелось. Он и до этого не внушал ему особой охоты к общению, но теперь…вспоминая его застывшее какой-то нечеловеческой жесткостью глаза, Велимир почувствовал приступ брезгливости. Этот с виду смелый и статный правитель с крепкой рукой на деле продал свою душу вперед собственной дочери, чтобы скрыть свое трусливое нутро. Ну что за человек…да и человек ли? Может и права Прасковья, называя и его и его преданных слуг нелюдями.

В коридоре почему-то погасили все свечи. Велимир медленно шел по холодному каменному полу в сторону княжеской палаты, обдумывая свой план. Важнее всего было не выдать себя, ибо князь был хитер как лис и внимателен, как голодный коршун.

― Ну что, Велимир, друг мой, чем порадуешь? ― опираясь на правый подлокотник видавшего виды расписного кресла, князь вперил тяжелый взгляд в своего собеседника. ― Когда мой народ вздохнет спокойно?

― Дай мне две недели, топор, черту да веревку.

― И что ж ты…― князь насмешливо приподнял бровь. ― Виселицу ей сделаешь?

― Ей? А ты, выходит, знаешь, что чудовище женского пола?

Серая холодная тень пробежала по лицу князя и тут же исчезла в жарком свете от огня в небольшой печи.

― Женского, мужского ли…все одно. Избавься от него и проси, что хочешь.

― Прошу только то, что сказал. Большего мне не нужно.

― Отчего это добрый воин да от платы отказывается? Неужто так приглянулись тебе наши деревни, что уж и родными стали?

Велимир вспомнил грустные то ли голубые, то ли зеленые глаза Прасковьи, напоминающие летние лучистые воды реки.

― Может и стали. И еще кое-что. Я люблю работать один. Не посылай за мной свою дружину, ибо и богатырей потеряешь, и чудовище упустим.

― Смелый ты такой или же безрассудный? Да и леший с тобой. Ступай.

Князь устало махнул рукой с крупным изумрудным перстнем в сторону двери. Двое стражей молча распахнули широкие двери в темноту коридора.

― Уговор. Ну, доброй ночи, княже.

Велимир вернулся к себе, но еще долго не мог заснуть, глядя на дрожащее пламя лучинки, что отражалось в маленьком блюдце с водой. Временами ему казалось, что это Луна сияет для него молочным кругом, а иногда виделись ему в этом странном свете зеленые всполохи, напоминающие два глаза-уголька.

***

Спустя несколько часов глаза-угольки стали вполне живым котом, что хмуро поглядывал на него, пока Велимир простукивал стволы деревьев в поисках подходящего материала для плота. Но кажется в этот раз Баюн не собирался нападать. Облюбовав себе местечко на толстой ветке дуба, стоящего в сторонке, он качал своим хвостом, как мятником, туда-сюда, что-то себе помурлыкивая. Из вредности Велимир дошел и до этого дерева и, обхватив крепкий ствол, сделал вид, что собирается залезть на него, используя хвост, как веревку. Баюн угрожающе зашипел, раздувшись до размеров кабана, и еще долго не мог успокоиться под хохот уходящего воина.

Дрекавачки нигде не было видно. Прасковья же сидела неподалеку, как обычно занимаясь своими травами да снадобьями непонятными. Велимир видел, как ее беспокоит каждое срубленное дерево, как она подходит к нему тихонько, гладит кольчатый срез, чем-то смазывает, да шепчет, будто с лесными духами разговаривает.

― Не прощения же она просит, ― ворчал мужчина, откладывая черту и беря наощупь маленький топорик.

Работа тем временем спорилась. В какой-то момент Велимир так углубился в свое занятие, что не заметил, как притаилась рядом с ним дрекавачка. Он почувствовал ее присутствие, когда его плечо несильно сжали три цепких пальца. Возможно, если бы не железные наплечники, подаренные когда-то знакомым кузнецом, там остались бы глубокие царапины. Велимир осторожно обернулся и заметил, что существо с любопытством смотрит на топорик в его руке. Заметив, что он счищает кору, дрекавачка вытянула вперед руку. Больше похожую на тросточку, и выпрямив один палец с длинным когтем царапнула кору несколько раз, пока небольшая полоса ни отслоилась.

― Ты чего это, помочь мне решила? ― Велимир перебросил топор в другую руку. ― Вот, смотри, как надо.

Существо еще какое-то время смотрела за ним и пыталась повторить его движения. Надо сказать, что ее помощь действительно пригодилась, и с тех пор она регулярно навещала полянку, пытаясь быть полезной.

Поздно ночью Велимир разжег костер, чтобы поджарить на нем только что выловленной самодельной удочкой рыбы. Нанизав ее на прутья, он начал прокручивать добычу, посыпая ее солью из принесенного Прасковьей холщевого мешочка. Та уже соорудила неподалеку скатерть-самобранку с помидорами, огурцами, всякой зеленью, домашним хлебом и родниковой водой в крынке.

Наверное, Велимир подпрыгнул бы от неожиданности, если бы дал себе волю, когда совсем рядом с ним появился черный мокрый нос и два зеленых озера. Шерсть Баюна сливалась с окружающей темнотой, и от того казалось, что глаза висят в воздухе.

― Что те надо, троглодит?

Кот склонил огромную голову на бок, с явным интересом поглядывая на подрумяненного осетра.

― Голодный, что ли?

Сначала Велимир хотел припугнуть кота и кинуть в него чем-нибудь, чтобы не совался, куда не звали, но вдруг осознал, что, защищая все это время дрекавачку, тот едва ли мог нормально питаться чем-то, кроме мелких грызунов да птиц, которые встретились на пути.

― Эх, ты…комок печали. На вот, отведай!

Стащив одну рыбину с прута, Велимир кинул ее в сторону, и Баюн черной молнией метнулся за ней. Почти сразу же из травы, куда улетел осетр, донеслось громкое, довольное урчание.

― А ты, сдается мне, добрый человек. Хотя столько жизней отнял.

Велимир обернулся к Прасковье, которая бесшумно села у костра и с благодарностью кивнула на протянутую рыбу.

― Твой дух в меня вселился, не иначе.

Почему-то здесь вечный странник Велимир чувствовал себя на удивление спокойно. Все вокруг, казалось, заросло миром и какой-то мудростью мирозданья, от прохладной мякоти звезд до льнущих к земле шелковых трав, от задорно потрескивающих язычков пламени до капель росы на пушистом мехе Баюна. Велимир думал обо всем это, но делиться этими мыслями с кем-то ему не хотелось. А хотелось просто сидеть вот так, в засыпающем лесу, и больше никогда не возвращаться в деревню. Тем временем пришла дрекавачка.

Ее белесая фигурка отделилась от ночной кромки леса и начала приближаться в их сторону. В который раз Велимир сжал руку в кулак, чтобы не достать оружие, но сдержался, посмотрев на Прасковью. У той в глазах было столько любви, будто на всем белом свете не было для нее никого дороже этого страшного карлика, вопящего похлеще стаи выпей. Она распахнула ей навстречу худощавые руки в шерстяной накидке, и та покорно подошла к ней и улеглась на колени, совсем как трехлетний ребенок. В пламени костра Велимир впервые смог разглядеть ее глаза. Впрочем, обратить на них внимание было нетрудно: на всем ее несуразном, тощем, бледном, как у мертвеца, голом тельце, едва покрытым редкими серыми волосами с головы, эти глаза выделялись своей красотой. Они были почти такими же, как у Прасковьи, только синевы в них было больше, как если бы в ручье растворили сумеречное зимнее небо.

Велимир видел подобное лишь раз, в далеких северных землях, где снег никогда не тает, а в небе сияют причудливые узоры. Дух захватывает.

― Почему она сейчас такая спокойная?

― До Луны еще далеко.

Прасковья ласково гладила существо по волосам, а то, зевнув пару раз, закрыло свои огромные глаза, и будто окаменело. Заснуло, видать. Так и прошла ночь, а за ней и еще с дюжину.