К морю. Часть 9-я (Прохор Картузов)⁠⁠

11. Торф

Березняк на пологом берегу внезапно поредел, перешёл в подлесок, а вскоре и совсем исчез, сменившись иссушенными пучками травы.

- Торфяники, - с видом знатока отметил Ермолай. – Я как торфяники вижу, сразу историю о купце Лобове вспоминаю. Не слыхал о таком? Поведал мне её один лезгин, что в плотогонских рядах сыромятными ремешками торговал. Загляденье у него выходило, а не ремни. Сто лет служили и не рвались. Помню на лезгинском поясе приказчик от несчастной любви повесился. Весу в нём было, не соврать, пудов десять. И ничего, выдержал ремень, не лопнул.

- Так, что с лезгином-то?

- Дурного о нём ничего не скажу, мастер был отменный. Одна только причуда за ним водилась – всю работу на мужскую и на женскую делил. Дров наколоть всегда готов, а за водой, хоть режь, не пойдёт. Мол, не мужское это занятие коромысло таскать. Умрёт, а на колодец ни ногой. Помню, как-то раз уехала его жена родственников навестить. Так пока не вернулась, этот лезгин в грязной рубахе ходил. Потому, как считал, что стирка – дело бабье. Продаёт ремешки, а от самого козлом несёт…

- Дядька Ермолай, - не выдержал Прохор. – Что за историю про купца и торфяники лезгин рассказал?

- А, ты слушай, дойду и до истории. Жил в Нижнем богатый купец по фамилии Лобов. Из детей дал ему Господь лишь одного сына Гаврилу. И когда пришло время отпрыска к семейному делу приставлять, тот возьми, да и взбрыкни. Не готов, говорит, к купеческому труду, а хотел бы за границей обучение разным наукам пройти. Отец с матерью погоревали, но делать нечего, согласились. Отправился Гаврила в европейские университеты и вернулся лишь через пять годков. Прибыл домой, а его, как оглоблей по голове. Помер папаша-купец, а мать, недолго думая, второй раз замуж выскочила. И не за кого-нибудь, а за брата покойного мужа. За Гаврилиного дядю, то есть. Расстроился парень, взял штоф и пошёл на кладбище отцовскую могилку проведать. Сел у оградки, помолился и только собрался помянуть, видит, стоит перед ним папаша. Да только не живой, а в виде призрака. Гаврила, было, струхнул, а тот ему говорит, мол, не бойся. Поговорить с тобой хочу. И рассказывает сыну, что переставился он не от хвори, а был братом родным умерщвлён.

Ермолай прикрыл глаза, вспоминая.

- Обедал он в тот день дома. Щей поел со свининкой, пирогов рыбных, каши на сливочном масле. Выпил киселю и пошёл в садик вздремнуть на холодке. И только уснул, как брат-убивец подкрался к нему и прямо в ухо яд влил.

- Яд?

- Сок белены. Лезгин говорил, что от такой отравы никакого спасения ещё не придумано.

- Ну, а дальше?

- А, дальше призрак сгинул, а Гаврила, вроде как, разумом помутился. Ходит по дому и бубнит под нос: «Как быть? Что делать?». Мать, видя такое, решила сына от горестных мыслей отвлечь. Помчалась к свахе и та на следующий день красавицу невесту подобрала. Поехали на смотрины. Девка и родня её рады-радёшеньки. Такие женихи, сам понимаешь, на дороге не валяются.

- Поздорову ли поживаете? – спрашивают. – Не хотите выпить-закусить?

А, Гаврила глядит под ноги и, знай себе, повторяет: «Как быть?». Так ни с чем и уехали.

Ермолай замолчал и принялся набивать трубку.

- Да не тяни же, - взмолился Прохор. – Чем дело-то кончилось?

- Прирезал парень и мамашу и отчима. Казнил, одним словом. Мало того, брат невесты в этот час заглянул узнать, мол, как там насчёт свадьбы. Решились, али нет? Гаврила сгоряча и его кончил. Потом пошёл в околоток и властям сдался. Вот так. Сынок на каторгу поехал, а мать с дядькой на кладбище.

- А невеста?

- Вроде, как утопилась. Не помню уже.

Помолчали.

- Ты про торфяники говорил, - сказал Прохор. – Что, когда торфяники видишь, сразу историю эту вспоминаешь.

- Вид у них печальный, - вздохнул Ермолай. – Вот и вспоминается.