К морю. Часть 8-я (Прохор Картузов)⁠⁠

10. Скопцы.

Прохору снились водяные змеи. Покачивая треугольными головами, они плыли рядом с плотом, заполоняя своими телами всю реку. Прохор лежал ничком на брёвнах, боясь пошевелиться, дабы не обнаружить себя. Внезапно одна из самых крупных гадин выбралась из воды и поползла прямиком к нему, мерцая безжизненными глазами.

— Где? – шипела змея, шелестя ледяной чешуёй. – Где прячешься?

— Господи, защити, — шептал про себя Прохор. – Не дай сгинуть.

Но, когда холодное тугое тело обвило шею, он не выдержал и, истошно крича, вцепился пальцами в аспида.

— Прошенька! – завопила змея голосом Ермолая. – Пусти! Пусти, руку сломаешь.

Видение рассеялось, и Прохор увидел перед собой перепуганную рожу кольщика с выпученными глазами.

— Поди, сон дурной приснился? — испуганно спросил Ермолай.

— Ты чего тут? Чего разбудил? Ночь же ещё.

— Табак кончился, — жалобно простонал кольщик. – Вот я и полез к тебе в изголовье поискать.

— Ох, — встряхнул головой Прохор. – А, я решил змея.

— Это всё чёрт старый! – погрозил в сторону берега кулаком Ермолай. – Наплёл на ночь глядя ужасов всяких. Сам уснуть не могу. Только глаза закрою, кажется, будто водяной ко мне лапы тянет. Так, угостишь, табачком-то?

— Вчера всё скурил, — вздохнул Прохор.

— Плохо, — обречённо поник Ермолай. – Дым, вроде как, дурные мысли прочь гонит.

Он встал на колени и пополз по плоту, внимательно разглядывая его при тусклом свете луны.

— Вдруг, мох какой на брёвнах найдём? – задумчиво пробормотал он. – Или водоросль. Не знаешь, Прошенька, водоросль курить можно?

— Вон, смотри, костёр, — указал на берег Прохор. – Может быть, рыбаки уху варят? Сейчас пристанем, глядишь, табачком и разживёмся.

— Лишь бы не бурлаки, — вглядываясь в темень, согласно кивнул Ермолай. – Пусть даже цыгане будут.

— Бурлаки бы песни пели.

— Точно! – обрадовался кольщик. – Правь, родной, прямиком на огонёк.

Он забегал по плоту взад-вперёд, размахивая руками и приплясывая.

— Эй, православные, — наконец, не выдержал Ермолай. – Здорово живёте!

— Причаливай, — донеслось с берега.

Не дожидаясь, пока плот коснётся песка, кольщик спрыгнул в воду и побрёл по колено в воде к свету костра. Там, на расстеленной рогожке сидело и лежало пятеро мужиков.

— А, мы плывём себе, — радостно сообщил Ермолай, — кумекаем, у кого бы табачку одолжить.

— Извиняй, мил человек, — откликнулся один из мужиков. – Не курим мы.

— И вина не пьём, — отозвался второй, под одобрительный смех остальных.

— Зато тебя с товарищем, — кивнул третий на подходящего Прохора, — чайком угостим. Чай у нас знатный, о двадцати травах. А с ним отведайте груш в меду отваренных и орехов сахаренных.

— Благодарствуйте, — начал отступать к реке Ермолай. – Сытые мы.

— Давай, посидим, чайку попьём, — шепнул ему Прохор.

— Извиняйте, ребятушки, — продолжал пятиться кольщик, — дела у нас с товарищем спешные.

— Что ж, Бог в помощь.

Ермолай, уцепив Прохора за рукав, скоро довёл того до воды и, сопя от натуги, принялся отводить плот от берега.

— Разглядел их? – вполголоса спросил он.

— Чего разглядывать-то? – недоумённо ответил Прохор. – На торговых людей похожи. Сидят себе вечеряют.

— Морды толстые, бритые и одеты чисто.

— И что же?

— Табак не курят и вино не пьют! Не смекаешь? Скопцы это! Я ихнего брата за версту чую и за десять обхожу.

— Ну, скопцы и скопцы. Посидели бы, чаю попили. Авось, не убыло бы от нас.

— Вот именно, убыло бы! – тонким голосом выкрикнул Ермолай. – К таким только подсядь поговорить. Глазом моргнуть не успеешь, как сам под нож полезешь, да ещё благодарить потом будешь.

— Что же за сила меня такое сделать заставит?

— Колдовство это, Прошенька, а не сила. Напоят дурманом, заговорят до полного помутнения рассудка и давай оскоплением соблазнять. Речи у них сладкие, голоса душевные, а исход всегда один.

Плот, тем временем, вышел на середину реки, и Ермолай понемногу стал успокаиваться.

— Недавно случай был под Торопцом, — продолжал он. – Поселился в деревеньке мужичок откуда-то с севера. Ласковый такой, к соседям внимательный. Стал он по вечерам народец местный в гости зазывать, да разговоры о кротости и смирении заводить. Рассадит всех за столом, пряниками с баранками потчует и о благости вещает. Так, поверь, через месяц вся деревня себя оскопила. И стар и млад! Уж батюшка местный им и геенной огненной грозил, и анафемой – всё без толку. Не убоялись.

Ермолай сел на край плота, опустил босые ноги в воду.

— Вот объясни мне, Прошенька, — задумчиво заговорил он. – Плывём мы по самой большой на свете реке. Вокруг тишина и благодать. Звёзды мерцают, луна серебрится, рыба плещется, камыши шумят. А, сойдёшь на берег, так просто кровь стынет. То старик зловредный до полусмерти напугает, то бурлаков встретишь, то к скопцам в лапы угодишь. Отчего людям здесь спокойно не живётся?

Прохор молча сел рядом, пожал плечами.

— В то же время, — неожиданно сказал Ермолай, — скопцы живут артельно и богато. Ни драк у них, ни ссор. Хороводы водят, песни поют. И бежит к ним народ со всей державы, а те каждого привечают. Может быть, русскому человеку, что б начать жить спокойно, себя изувечить надо?

— Ерунда, — отмахнулся Прохор.

— А, как же монахи? Старцы в скитах? Все от чего-то отказываются.

— Вот, давай, дядька, и мы с тобой от табака с вином откажемся.

— Скажешь тоже. Тогда лучше сразу зарезаться, — хмыкнул Ермолай.

Прохор засмеялся и полез в шалаш спать.

Кольщик же лёг на брёвна плота и затих, уставившись в звёздное небо.