Из Заполярья в Степь⁠⁠

#ИзЗаполярьяВСтепь

Любой другой пацан на Санькином месте давно бы уже извел взрослых одним и тем же, ввинчивающимся в череп вопросом:

— А когда приедем? А долго еще? А скоро?

Но Санька молчал. Не потому, что был особенно воспитан или уже постиг в свои восемь лет великую пользу стоического молчания. Просто дорога стала для него новым способом жить. Он сидел в дребезжащей, пропахшей дизелем кабине КамАЗа, держал на коленях красную шапку-петушок и смотрел вперед с такой жадностью, будто ему показывали не страну, а саму тайную механику мира.

За грязным стеклом менялись леса.

Еще недавно Карелия стояла по обе стороны дороги вертикально и темно: камень, черная вода, сосна, мох, глухарь, мокрая прохлада из расщелин. Санька запомнил этот переход, как лес стал мягче, шире, добрее на вид, как Вологодчина встретила их не сразу, а исподволь: сперва белой березой у проселка, потом печным дымком над низкой деревней, потом бабой в платке, которая продавала молоко в трехлитровой банке и глядела на КамАЗ так, будто флотские машины всю жизнь ездили мимо ее огорода. Как там пахло сеном, хлебом, коровьим теплом и речной водой. Как даже слова у тех людей округлялись, окали, катились мягко, как деревянные колеса по мосткам. Как дальше пошла хмарная, словно недолеченная земля.

Какая-то костромская сторона, задетая ими краем, легла в память Саньке серым пятном. Леса там были не хуже других — густые, сырые, глубокие, с грибами, с птицей, с таинственными просветами между елями. Но человеческого голоса в них не хватало. Деревни попадались пустые, избы стояли с ослепшими окнами, поля заросли осинником и бурьяном, и ржавые плуги у покосившихся сараев казались не вещами, а памятниками неведомой войне, проигранной без выстрелов. Там было красиво, но красота эта была вдовья. Санька еще не умел так думать, но чувствовал: здесь не природа победила человека, а человек сам отступил, и лес, не торжествуя, просто вернулся на свое.

Он спал, пока за окном Камаза протянулась мимо Вятка — речная, глинистая, с крутыми обрывами и медленной мужицкой речью. В Удмуртии он видел как по обочинам мелькали темные деревни, низкие дома, бани у воды, женщины с ведрами, а в одном месте их угостили перепечами, и Док, съев четыре штуки подряд, заявил, что вся мировая цивилизация могла бы избежать многих катастроф, если бы ее дипломаты вовремя кормились удмуртскими перепечами, а не составляли меморандумы.

Чуть севернее, по рассказам Хромова, начиналась уже Коми — и там лес снова менял лицо. Ближе к полярному кругу он делался ниже, площе, ровнее, как будто сам ложился к земле, спасаясь от ветра и долгой зимы. А южнее, от Сыктывкара к Ухте, лес еще стоял веселее: широкий, сырой, промышленный, с запахом свежепиленного бревна, дизеля, дыма из бараков и далекого холода. Хромов эти места знал. Он вообще, как выяснилось, знал полстраны не по картам и учебникам, а по привалам, поломкам, столовым воинских частей, чужим койкам, складам ГСМ и людям, которые однажды помогли — и потому навсегда остались своими.

И всюду они останавливались: то у случайных знакомых в тесных хрущевках, где на кухне сушились детские колготки и пахло жареной картошкой; то в гулких военных столовых с облупленной кафельной стеной, где перловку накладывали половником так, будто выполняли артиллерийскую норму; то у лесных ручьев, где вода была холоднее человеческой памяти.

Санька не спрашивал, далеко ли еще. Он боялся, что ему ответят.

Потому что сама дорога была лучше всякого ответа.

Пермскую сторону Санька почти всю проспал.

Так иногда бывает с детьми: самое важное проходит мимо, пока они спят, свернувшись на сиденье, уткнувшись горячим лбом в чужую ватную куртку. Взрослые потом скажут: «Эх ты, такую красоту проспал!» — а ребенок будет молчать, потому что в сон тоже многое входит: гул моста, запах реки, перемена воздуха, отрывистые голоса у заправки, дальний собачий лай, стук колес по деревянному настилу, песня, начатая и недопетая.

Тогда это была еще Пермская область, а не нынешний край; но земля от названий мало меняется. Она и без чиновничьего переименования была краем — глухим, речным, лесным, соляным, каменным, с таким долгим прошлым, что всякое человеческое «сейчас» на нем казалось мелкой царапиной на старой чугунной плите.

Санька заснул еще где-то после вятских перелесков, когда дождь уже прошел стороной, дорога подсохла, а закат расползался по низкому небу ржавыми полосами. Он помнил, как Хромов поправил ему под голову свернутую шинель и буркнул:

— Спи, карась. Дорога не обидится.

— Он сейчас самое интересное проспит, — сказал Док.

— Значит, судьба бережет.

— Судьба у нас, Паша, экономная. Бережет на плохое.

Хромов хотел ответить, но не стал. Только включил дальний свет, и КамАЗ пошел вперед, в темнеющую Пермскую землю.

А там было что посмотреть.

Леса становились тяжелее и старше. Не такие светлые, как под Вологдой, не такие речные и глинистые, как на Вятке, а темные, плотные, с пихтой, елью, березой, осиной, с мшистыми низинами, с черной водой в канавах, с болотным холодком, который даже летом держится у самой земли. На вырубках стояли штабеля бревен, пахло сырой корой, смолой и мокрой пилой. Вдоль дороги попадались лесовозы — огромные, обшарпанные, нагруженные до хруста, будто они везли не бревна, а целые поваленные годы.

Потом открылась Кама.

Санька этого не видел. Он спал, чуть приоткрыв рот, и только вздрагивал, когда КамАЗ попадал в яму. Но Кама вошла в его сон. Огромная, темная, широкая река лежала под вечерним небом, как стальная полоса. Мост через нее гудел под колесами протяжно и тревожно; снизу тянуло речной сыростью, рыбой, мазутом, мокрым деревом, баржевой ржавчиной. Где-то внизу, у пристани, чернели буксиры и плоты, у берега горели редкие огни, и казалось, что вся эта водная тяжесть идет не по земле, а прямо через человеческую память.

— Кама, — сказал Хромов тихо, будто представлял реку мальчику, который спал. — Вот тебе и Кама, Саня.

— Спит твой Саня, — отозвался Док.

— Ничего. Река и во сне слышна.

Док усмехнулся.

— Ты, Паша, сегодня прямо лирический механизм.

— Сам ты механизм. А река хорошая.

Кама и в самом деле была хорошая. В ней не было северной каменной строгости и степной сухой обреченности. Она текла широко, основательно, по-хозяйски, как женщина, которая много вынесла, много видела и уже не торопится ни жаловаться, ни радоваться. По таким рекам в Россию входила Сибирь: соль, пушнина, железо, хлеб, люди, каторга, купцы, староверы, беглые, государевы бумаги, молитвы, песни и проклятия.

За Камой пошла другая земля — пермяцкая, коми-пермяцкая, староверская, заводская. В темноте мелькали деревни с низкими крышами, глухими заборами, серыми банями у воды. Где-то у дороги стояли женщины с ведрами черники и солеными грибами; у одной избушки старик продавал мед в трехлитровых банках, и пчелы, сонные от вечера, ползали по крышкам. На остановках попадались лица широкоскулые, темные, молчаливые; говор у людей был мягкий, чуть тянущийся, с северным терпением в каждом слове.

— Тут до русских свои жили, — сказал Док, когда они остановились у разбитой колонки долить воды. — Пермяки, коми, манси севернее. Народ лесной, речной. Знали, где зверь ходит, где руда лежит, где соль выходит. А потом пришел государственный человек с крестом, топором, кабацкой книгой и налоговым воображением.

— Опять ты, — сказал Хромов.

— А что? История России, Паша, это когда один человек знает тропу, а второй приходит и оформляет ее в собственность государства.

— Умный больно.

— Не больно. Так, слегка воспален.

Соль здесь чувствовалась даже там, где ее не было видно. Она была в названиях, в старых дорогах, в рассказах водителей, в белых потеках на стенах заброшенных складов, в памяти о далеких солеварнях, о Чердыни, Соликамске, Усолье, Строгановых, о первых русских людях, которые шли сюда не из романтики, а за прибылью, службой, спасением и властью. Земля была суровая, но щедрая: давала лес, соль, руду, воду, только за всё требовала спины, легких, рук и долгого терпения.

Санька все спал.

И хорошо, что спал. Не всякую красоту ребенку надо видеть сразу. Иначе она просто пройдет перед глазами и не зацепится. А так Пермская сторона вошла в него обрывками: гудением моста, запахом Камы, ночным холодком из открытой форточки, чужим говором у колонки, скрипом лесовоза, тяжелым вздохом Хромова и тихим Докиным: «Смотри, Паша, какая страна. Вроде вся наша, а каждый поворот — чужой».

Под утро они миновали какой-то рабочий поселок. Серые бараки, пилорама, мокрые от росы заборы, собаки, дым из труб, пустая автобусная остановка с облезлой надписью. На пригорке стояла полуразваленная церковка без креста, с проваленной крышей; в ее окнах росла рябина. Рядом, у клуба, висел новый плакат про урожай, и под ним спал на лавке человек в ватнике, накрыв лицо кепкой.

— Вот тебе и культурная программа, — сказал Док. — Храм — под склад, клуб — под агитацию, мужик — под кепку. Всё при деле.

Хромов не ответил. Он вдруг запел вполголоса, чтобы не разбудить Саньку:

— Ой, ты, Камушка-река,

Берега крутые…

Где ж вы, годы молодые,

Где ж вы, золотые…

Песня была не то пермская, не то просто дорожная, из тех, что не имеют паспорта. В ней слышались и Кама, и лес, и старые соляные тракты, и мужики, уходившие на заработки, и женщины, глядевшие им вслед с крыльца, и весь этот полусонный край, где летнее утро бывает холодным, а человеческая жизнь — длинной только со стороны.

Док слушал, привалившись к дверце.

— Хорошо поешь, гад, — сказал он наконец. — Даже жить противно меньше.

— Это у тебя похмельная благодарность.

— Нет, эстетическая. Хотя симптомы похожи.

Когда Санька проснулся, Пермская земля уже уходила назад. Он открыл глаза и увидел только мутное утро, мокрый асфальт, темную стену леса и Хромовскую руку на руле. На губах у мальчика стоял солоноватый привкус, будто он пил во сне речную воду. Он сел, потер глаза.

— Где мы?

— Проспал, — сказал Док. — Целую Пермскую цивилизацию продрых. Каму, леса, соль, историю, пару народов, одну церковь без крыши и Хромова в лирическом припадке.

— Правда?

— Абсолютная. Я вообще по утрам правдив, пока не началась жизнь.

Хромов глянул на Саньку в зеркало.

— Ничего. Может, когда-нибудь вернешься. Там места хорошие.

— А что там было?

Мичман помолчал.

— Река была. Большая. Лес. Дым из труб. Люди молчаливые. И мост гудел.

— Красиво?

— Красиво, — сказал Хромов. — Только не нарядно. Бывает такая красота, Саня, что не улыбается. Просто стоит и смотрит.

Док кивнул.

— Вот. Запомни: настоящая земля редко заигрывает с человеком. Она ему не барышня на танцах. Она скорее хозяйка в старом доме: накормит, если заслужил, но сюсюкать не будет.

Санька снова прижался к стеклу. Он жалел, что проспал Каму, мост, людей, церковь, Хромовскую песню. Но жалость была не острая, а тихая. За окном уже начинались первые складки другой земли. Лес темнел, дорога шла тяжелее, и в воздухе проступал новый запах — камня, железа, угля, заводского дыма.

Пермская сторона осталась позади, как сон, в котором кто-то важный говорил негромко, а ты не расслышал слов.

К вечеру третьего дня тайга стала редеть, темнеть, тяжелеть, и колонна вползла на Урал. Сначала перемена была почти неуловимой: лес, еще недавно мягкий, равнинный, вологодский, вдруг пошел складками, начал сбиваться в суровые теснины, обнажать камень, рваться над оврагами и логами; воздух утратил свою медовую дорожную простоту, в нем появился горьковатый привкус сырого железа, мокрой глины, пережженного угля и какой-то древней, геологической усталости. Казалось, сама земля здесь дышала не грудью, как на равнине, а перебитым, надсаженным боком. Это были не те горы, какие рисуют детям в книжках: с малахитовыми шкатулками, Хозяйкой в каменных палатах и добрыми бородатыми мастерами. Урал встретил их иначе — низко, угрюмо, заводским дыханием. Горы здесь не вздымались празднично к небу, а лежали поперек земли старой, перебитой хребтиной. Камень был не сказочный, а рабочий: серый, ржавый, копченый, выломанный, местами зализанный дождями, местами разодранный так, будто по нему веками скребли железом. Лес по склонам стоял смешанный — ель, береза, сосна, осина, — но и он казался не вольным, а приставленным к производству, будто и ему выдали спецовку, строгий пропуск и велели не шуметь во время смены.

Небо над Уралом имело цвет застиранной больничной байки. На горизонте дымили трубы. Дым шел не вверх, а как-то вбок, низко и лениво, расползался по облакам, пачкал их, и Саньке казалось, что здесь даже дождь должен пахнуть не водой, а шлаком, серой и мокрым железом. То и дело за деревьями открывались какие-то отработанные карьеры, полузасыпанные выемки, заброшенные насыпи, кучи пустой породы, заросшие иван-чаем и мелкой березкой; попадались заколоченные будки стрелочников, ржавые вагонетки, переломанные деревянные эстакады. Земля здесь была не просто землей, а старой работницей, с которой слишком много взяли и которой некогда уже ни жаловаться, ни отдыхать.

— Вот он, каменный афедрон Родины, — сказал Док, когда КамАЗ, тяжело переваливаясь на рессорах, затормозил у скалы, из которой чернел заброшенный зев штольни. — А ржавый Урал — её перебитый хребет.

Хромов, сидевший за рулем, не повернул головы.

— Ты бы выбирал выражения при ребенке.

— Я медицински, — отозвался Док. — Анатомически.

— У тебя вся анатомия ниже пояса.

— Потому что страна туда движется, Паша. Я всего лишь диагност.

Хромов хотел ответить, но не стал. Он уже всматривался вперед, туда, где дорога, разбитая, с выбоинами, с мазутными лужами у обочин, с ржавыми указателями, с фонарями, которые зажигались будто раньше времени, сама собой начинала петлять меж сопок и выемок. Видно было: Урал никого не любит задерживать, но и прохода даром не дает.

Колонна пошла медленнее. За поворотом открылась железная дорога. Она шла по насыпи высоко над речной долиной, и по ней, грохоча сцепками, полз длинный товарный состав. Вагоны были рыжие, облезлые, с меловыми надписями, и в их бесконечном стуке слышалось что-то не нынешнее, а вечное: будто не поезд шел, а сама Россия, тяжело нагруженная своим железом, зерном, углем, людьми, сплетнями, войнами и государственными бумагами, и никак не могла остановиться. Новый мост был бетонный, крепкий, скучный, но чуть поодаль, ниже по течению, среди кустарника, стояли темные фермы старого железного моста. Он был уже не нужен, полуразобран, с выбитыми настилами, с облупившимися заклепками, однако держался прямо, с какой-то стариковской, обидчивой гордостью. Такие мосты начали ставить еще в ту пору, когда Империя, засучив рукава, тянула свою великую железную нить к Сибири, и инженеры, не имея ни нынешней техники, ни нынешней наглости, строили на совесть — не для отчета, а как будто сами по этим мостам собирались идти в бессмертие.

Санька смотрел на этот старый мост и думал, что он похож на отслужившего матроса: весь в шрамах, ржавчине, никому уже особенно не нужный, но по-своему красивый именно тем, что выстоял. Внизу, под фермами, текла темная уральская речка — неширокая, быстрая, холодная с виду. Она шла меж камней с упрямым шорохом, будто знала такие времена, когда не было ни мостов, ни поездов, ни русских, ни даже памяти о них. И верно: прежде, чем сюда пришли государевы люди, крестьяне-переселенцы, заводчики, казаки, ссыльные и вся прочая Россия, по этим местам жили свои, древние, молчаливые народы. В северных лесах кочевали манси, ловили зверя, знали тайные тропы и говорили с реками, как с родней. Западнее и южнее дышала своими курганами и стоянками старая пермская земля, жили коми-пермяки, вотяки, башкиры, татары. Они первыми знали цену этому камню, этой соли, этим рудным жилам и лесам, из которых потом Москва, Петербург, заводчики и казна вытянули целую цивилизацию дыма, железа и каторжного труда.

— Тут ведь всё давно началось, — вполголоса сказал Док, словно отвечая Санькиным мыслям. — Не с наших дураков и даже не с советской индустриализации. Здесь сначала зверя били, потом медь копали, потом железо, потом золото, потом людей. А потом уже объяснили, что все это во имя прогресса.

— Не бурчи, — сказал Хромов. — Без этого прогресса ты бы сейчас не зубоскалил, а сидел бы в лаптях.

— И, может, был бы нравственно чище, — возразил Док. — Хотя вряд ли. Человек портится не от техники, а от самого себя.

— Ты сегодня философ.

— От Урала, Паша. Здесь даже шлак думает о вечности.

Дорога снова нырнула меж сопок. Слева показалась старая каменоломня. Откос был желтовато-серый, слоистый, а внизу валялись тяжелые, почти правильные прямоугольники тесаного камня. Теперь там росла мелкая осина и бурьян, но когда-то отсюда, должно быть, брали плитняк на опоры, на фундамент, на плотину, на станционные здания. Неизвестные артельщики, в лаптях и армяках, под крик десятника и скрежет железа, тесали этот камень для чьей-то великой дороги, не ведая, что по ней через сто лет поползут такие вот колонны, и везти будут уже не царское добро, а советскую разруху, флотских людей и мальчишку-сироту в интернат.

Иногда открывались виды, от которых у Саньки захватывало дух. Меж холмов внезапно разверзалась долина, на дне которой клубилась река, уцепившаяся за валуны и корни, а через нее — мост: то новый, бетонный, то старый, на чугунных кружевных фермах, с гулкими пролетами, с гранитными быками, построенными еще в девятнадцатом веке, когда первые составы шли на Восток как государственная молитва о будущем. И над всем этим — косогор, лес, ржавая выработка, две-три избы, белая часовня на отшибе, телеграфные столбы, мокро поблескивающие рельсы. Сама дорога здесь была лучше всякого ответа. Она ничего не объясняла, но так уверенно вела сквозь руду, лес, мосты, старые насыпи и дым, что становилось понятно: Россия держится не только на начальстве, не только на пушках и бумагах, а еще и на тех безымянных людях, которые когда-то вкопали в эту землю первые шпалы, первые мостовые опоры, первые кузни, первые кресты.

Под вечер они встали перекусить у поворота, откуда далеко внизу был виден еще один старый мост, уже совсем мертвый. По нему не ходили поезда. Настил местами провалился, рельсы сняли, но опоры стояли, обросшие мхом и кустами, и казалось, что они до сих пор ждут свою тяжесть. Внизу река шумела холодно, по-горному, а с противоположного склона доносился какой-то неясный, тоскливый перезвон: то ли коровы брели с выгона, то ли ветер дергал плохо закрепленный лист железа.

Хромов жевал хлеб с тушенкой, смотрел вниз и вдруг сказал:

— А все-таки красиво.

Док покосился на него.

— Ты, Паша, я гляжу, размяк.

— Сам ты размяк.

— Нет, я, напротив, ожесточаюсь. Но красиво, да. Тут спорить глупо.

После еды Хромов долго молчал. Потом, как это с ним бывало в дороге, когда от пейзажа в человеке вдруг приоткрывается что-то незаметное в гарнизонной суете, запел. Голос его, высокий, чистый, народный, пошел над откосом легко и вольно, совсем не по-военному. Он запел старую уральскую песню, неторопливую, с той особой протяжностью, в которой и простор, и каторга, и вольница, и дорожная грусть:

«По Уралу, по реке,

Да по быстрой Чусовой,

Плыли вольные казаки

С удалой своей судьбой…»

Он пел не громко, но так, что песня сама находила себе место между скалой, мостом, водой и вечерним воздухом. Док притих, вытянул ноги, прикрыл глаза. Санька слушал, и ему чудилось, что вместе с песней из этих мест поднимается вся их старая память: рудознатцы, беглые, яицкие казаки, которых потом стали звать уральскими, старообрядцы, башкирские кочевья, промокшие бурлаки на Чусовой, молотобойцы демидовских заводов, бабы в платках, ждущие мужиков из рудника, и мальчишки, что гоняли по горам с деревянными пищалями, воображая себя вольным войском. Казаки пришли сюда не из красоты, не по песенному призванию, а по службе, по бегству, по суровой нужде: кто сторожить окраину, кто искать вольницу подальше от начальственной руки. Но земля и их переломила по-своему, смешала с местной степной, речной, заводской долей, и вышло то, что выходит в России всегда: ни чистая порода, ни чистая кровь, а упорный, терпеливый сплав.

— Хорошая песня, — сказал Санька.

Хромов усмехнулся.

— Песни тут хорошие. Народ тяжело жил, зато пел ладно...

Продолжение следует..