История моих страхов⁠⁠

Два месяца назад умерла моя бабушка.

Не сказать, чтобы мы были с ней очень близки, да и умерла она далеко от меня, коренного сибиряка, в Москве – в семье своего младшего сына, глубоко несчастная, притесняемая, столкнувшаяся со слепой ненавистью родителей, чей сын родился с ДЦП… В общем, я все равно ей сочувствовал: никогда не забуду тот агонизировавший, измученный вид, в котором она предстала передо мной в одну из наших последних встреч; она – бойкая, хозяйственная женщина, целый пир готовившая к нашему с отцом приезду. Такой я запомнил ее в детстве.

Для меня ее смерть стала неожиданным потрясением, которое я сумел ощутить только сейчас. Но для нее, возможно, она была лучшим исходом. Освобождением. Все дело в том, что 8 лет назад умер ее муж (мой дед), а еще через несколько лет – ее старший сын. То есть, мой отец.

С отцом у меня были сложные отношения. С одной стороны, это был человек, переживший ужасные 90-е, сумевший построить полноценную ячейку общества, а потом удержать ее от распада, когда у моей матери стали происходить приступы шизофрении, как бы родные не уговаривали бросить ее. Это был человек, прививший мне любовь к чтению и писательству и сам несколько книжек написавший – филолог все-таки. С другой стороны, это был домашний тиран, приход которого с работы неизменно оборачивался скандалом за самые, казалось бы, незначительные вещи: невымытую кружку, не заправленную кровать, буквально лишнюю пылинку. Человек, не просто никогда не заступавшийся за меня перед чужими людьми, но и сам принимавший активное участие в моей травле и закреплению комплекса неполноценности, случись мне получить двойку за урок или неосторожно высказаться перед его друзьями. Как-то раз в порыве гнева он едва не выгнал меня из дома за одно лишь высказывание одноклассника, что я, якобы, вымогаю у того деньги. Я бежал за отцом по улице и в слезах вымаливал прощение за проступок, который даже не совершал.

Тем не менее, я любил своего отца. А его неожиданная смерть застала меня в самый неподходящий момент: впереди был трудный год подготовки к экзаменам и поступление в университет. Стоя над его гробом, который забрасывали землей плечистые сотрудники похоронного бюро, я не давал себе обещаний, но внутри поднималось доселе неощущаемое мной чувство. Странное, но пьянящее. Я фанатично принялся за работу: интенсивная учеба, зубрежка, ежедневный спорт (незадолго до описываемых событий я страдал от второй стадии ожирения). А потом вновь сломалась психика матери: она также фанатично ударилась в религию, и, вплоть до того, как наступило лето и она пошла на поправку, я боялся, что она сделает что-нибудь со мной во сне: в прошлый раз, когда еще жив был отец, она с ненавистью объявила нас бесами и сбежала из дома.

Другая моя бабушка – по материнской линии – стала топить горе водкой. Когда-то давно, еще в советское время, ее с новорожденным ребенком на руках бросил муж – ушел к другой женщине – и она запила. К моему юношеству зависимость удалось побороть, но каждый новый всплеск шизофрении своей дочери бабушка все равно встречала именно алкоголем. Окончательно уйти в запой ей мешал страх перед моим отцом, а теперь… теперь его не стало. Бабушка пошла во все тяжкие и, в итоге, сломала ногу. Мы приходили к ней, ухаживали по мере сил. Она даже встала на ходунки. А потом сломала ногу в том же месте еще раз. На сей раз встать на ноги она уже не смогла.

Я шел через этот круговорот событий, не совсем осознавая, что происходит вокруг. Тем не менее, мне удалось прекрасно сдать ЕГЭ и поступить на бюджет именно туда, куда я хотел. Энергия, сдерживаемая внутри меня из-за давления отца, наконец нашла выход. Я приезжал в институт за часы до занятий, жадно впитывая новые знания. Серьезно увлекся наукой, приобретя четкое видение собственного будущего. Даже нашел любимого человека. Мама, тем временем, окончательно оправилась (я лично следил, чтобы она принимала все необходимые таблетки), а бабушку мы перевезли в нашу квартиру, так что ухаживать за ней стало легче.

Вскоре случилась еще одна смерть: на сей раз – прабабушки, не дожившей всего ничего до своего столетия. Она – ветеран Великой Отечественной, самый спокойный и волевой человек, которого мне только доводилось знать – будучи сама инвалидом, ухаживала за своей дочерью, когда мы не могли приехать. С момента этой смерти моя увлеченность превратилась в одержимость, и меня стали одолевать параноидальные мысли: я везде начал видеть соперников и вызывающе вести себя, что отразилось на моих отношениях с одногруппниками, друзьями, а затем и с девушкой. Проводя за учебой и работой все время с 8 утра до 20 вечера, я возвращался в квартиру, воняющую дерьмом, и засыпал под горький плач человека, который никогда не сможет ходить вновь. Человека, который буквально вырастил меня. Мать-одиночка и прекрасный учитель с многолетним стажем, чьи бывшие ученики, бывало, захаживали к ней с цветами и подарками, когда она уже вышла на пенсию. Смотря на то, как она закончила, я с ужасом осознавал, что никакой справедливости в этом мире нет и никогда не было, и все мы на кладбище всего лишь кости, хоть праведников, хоть грешников – все одно.

Паранойя, выгорание и положение изгоя, на которого бросают косые взгляды, взяли свое: к концу первой ступени учебы я оказался истощен настолько, что иной раз не был способен банально встать с кровати, и даже не заметил, как мои 90 килограммов сухих мышц, которыми я так гордился, превратились в дрябленькое 110-килограммовое тело. К 4 курсу разные подработки сменились стабильной работой в школе, которая, на удивление, оказалась настоящей отдушиной, тем не менее, забирала и продолжает забирать неоправданно много сил. Закончились мои отношения: в бесконечных ссорах, обнаруживших себя к четвертому году наших отношений, пресловутое «мы» постепенно перестало существовать.

Я взял немного времени, чтобы чуть-чуть подлатать себя, походил к мозгоправу, вернулся к спорту и подсушился, пропил курс флуоксетина и перешел работать в другую школу – намного лучше той, в которой я оказался первоначально. Параллельно в магистратуре продолжилась и моя научная карьера: статьи в серьезных научных журналах, выигранные стипендии… Я вновь обрел четкое видение будущего. Казалось, все наладилось.

Но чем больше проходило времени, тем явственнее я стал замечать след, который на мне оставило прошлое. Я стал гораздо быстрее утомляться. Реакции стали неадекватно заторможенными. Шум в ушах. Никуда не делась и паранойя: только вместо того, чтобы отвергать от себя людей, я просто перестал подпускать их хоть сколько-нибудь близко, замкнувшись в себе. Я пробовал и иное: регулярно социализировал себя, искал новые отношения, но в конце концов натыкался на те самые косые взгляды, которыми меня когда-то одаривали и одногруппники. И, честно, устал искать причины. Да и если «найду» и «исправлю», что бы это ни значило: какая девушка захочет связывать свою жизнь с мужчиной с такой подноготной? Впрочем, и полностью неудачными мои попытки назвать никак нельзя: постепенно я собрал вокруг себя небольшую группку замечательных друзей, с которыми сумел разделить многие свои хобби. Некоторые из этих друзей даже были моими учениками.

Последняя смерть заставила меня обратиться к прошлому и опять зарыться в себя. Моя бабушка по материнской линии все также лежит в ожидании конца, и, хоть она и держится молодцом, для меня квартира уже давно пропитана ощущением смерти и безысходности. Моя мама психически восстановилась, но ее лишний вес вкупе с долгим курением и травмами, полученными ей во время одной операции, не оставляют мне никаких иллюзий насчет того, что, рано или поздно, а скорее всего, рано, я окажусь совершенно один в этом мире. Да, у меня есть хорошие друзья, твердая карьера и какая-никакая уверенность в завтрашнем дне. Но судьбы моих родственников никак не идут у меня из головы, и мои паранойя с отрешенностью становятся только сильнее. Как я и говорил, все мы на кладбище всего лишь кости, хоть праведников, хоть грешников. Никто не застрахован от рокового случая, от случайности, от недостойного обращения. А когда рядом не окажется никого, кто смог бы подать руку помощи, роковая случайность может оказаться вдвое хуже.

Я чертовски боюсь остаться один. И чувствую, что постепенно возвращаюсь к тому состоянию, когда не мог встать с кровати и глотал флуоксетин. Мысли о новых грядущих потерях буквально сводят меня с ума.

Я очень долго думал о том, публиковать ли этот пост, держал все в себе – может, в ожидании кого-то сокровенного, а может, по привычке, но в какой-то момент понял, что лучше поделиться хоть с кем-нибудь. Нормально ли то, что я чувствую по отношению ко всему испытанному? Были ли в вашей жизни подобные эпизоды и мысли и, если были, как вы преодолевали все это? Откуда вы черпали силы? Я снова вернулся к антидепрессантам. Они помогают, но я понимаю, что корень проблемы это не затронет, и я снова скачусь обратно, едва закончится курс.