«Исчезающая линия»⁠⁠

У меня деревянный корпус из кедра. Пахну я замечательно — лесом, смолой и немного машинным маслом из заточного станка. На мне желтая краска и клеймо «Конструктор-М», но это всего лишь одежда. Суть моя — внутри. Графитовый стержень. Сердце.

Моя жизнь — это постоянное исчезновение.

Я помню день, когда меня вытащили из жестяной коробки. Я лежал рядом с такими же, как я, братьями-близнецами. Мы пахли заводом. Первую неделю я провел в стакане. Это самое скучное время. Ты стоишь, уткнувшись тупым концом в дно, и слушаешь, как звенят твои соседи, когда хозяин — молодой инженер в очках — нервно барабанит пальцами по столу.

А потом меня взяли.

Пальцы у инженера теплые и чуть влажные. Он сжал меня так крепко, что мои ребра (те самые шесть граней, чтобы я не укатился) заныли. Щелк. Это нож. О, этот звук я ненавижу и люблю одновременно. Лезвие вспороло мою желтую кожу. Сняли «стружку», как говорит человек. Обнажили мое нутро.

— Тупой, — буркнул инженер.

Затем меня положили на холодный поддон точилки. Р-р-раз! — и я стал острым. Мир сузился до одной точки. Я почувствовал себя богом. Я мог провести линию толщиной в атом.

Прикосновение к бумаге — это самое интимное, что есть в моей жизни. Лист в клеточку сопротивляется. Я цепляюсь за волокна целлюлозы, оставляя за собой серебряный, блестящий след.

Я создаю миры. Под моим грифелем рождаются чертежи мостов, которые никогда не будут построены, и схемы двигателей, которые не заведутся. Я рисую графики роста прибыли, которые завтра полетят в корзину, потому что рынок рухнет.

Я знаю вкус ластика. Это мой главный враг и мой единственный способ искупления. Когда инженер ошибается, он берет жесткий розовый прямоугольник. Наждачка стирает мой след, но она же сдирает и мою древесину. После ластика я всегда становлюсь короче. Мое тело укорачивается на сантиметр. Я чувствую, как становлюсь ближе к смерти.

Сегодня инженер нервничает сильнее обычного. Проект нужно сдать к утру. Он давит на меня так, что грифт поскрипывает. Я оставляю жирные, глубокие борозды. — Да что ж такое... — он смотрит на мой тупой, сплющенный нос.

Снова щелчок ножа. Но на этот раз что-то идет не так. Пальцы дрогнули. Лезвие пошло вкось. Хрусть.

Я сломался. Не пополам, нет — я слишком хрупкий для этого. У меня откололся огромный кусок, обнажив серую, шершавую внутренность. Я стал бесполезен. Я больше не могу чертить тонкие линии. Теперь я могу только пачкать.

Инженер вздыхает. Он не выбрасывает меня. Он просто кладет в дальний угол стола, к кнопкам и скрепкам.

Здесь, в темноте, я слушаю жизнь других. Вот пришел его сменщик — стажер. Он роется в поисках ручки. — О, карандаш! — радуется он, нащупав меня.

Он не замечает моей раны. Он просто берет меня. Его хватка неуверенная, детская. Он не чертит мосты. Он рисует на полях блокнота чертика. Чертики — это не мосты. В них нет ответственности. В них есть только жизнь.

Я снова острый — стажер просто отгрыз кончик зубами. Это грубо, негигиенично, но в этом есть какая-то первобытная честность.

Я оставляю след. Я исчезаю. Такова моя природа. Я — временное решение вечной потребности человека оставить след на белом листе.

Скоро от меня останется только маленький желтый огрызок, который закатится под сейф. Но те мосты, которые я помог построить на бумаге... они ведь где-то существуют, правда?