Идеальный порядок смерти
Декан исторического факультета был человеком старой закалки: педант до навязчивости, аккуратист до фанатизма и тиран по призванию. Его боялись, им восхищались, его ненавидели — но порядок при нём царил безупречный.
Когда декана нашли застреленным в собственном кабинете, запертом изнутри, университет замер.
Картина выглядела как очевидное самоубийство. Декан сидел в массивном кожаном кресле, чуть откинувшись назад. В правой руке был зажат пистолет — его собственный, наградной, с потёртой рукоятью. На столе перед ним, поверх толстой книги, лежала короткая предсмертная записка, выведенная уверенным, жёстким почерком: «Я больше не могу терпеть этот беспорядок. Я устал. Я ухожу».
Рядом со стопкой бумаг стояла тяжелая хрустальная пепельница. В ней дымилась дорогая сигара, ещё не догоревшая до половины. Тонкая струйка сизого дыма лениво поднималась к потолку, наполняя кабинет густым ароматом выдержанного табака, кожи и чего-то почти сладкого — запаха власти и привычки приказывать.
Детектив Дюбуа, прибывшая на место, методично осматривала кабинет.
Стол — безупречно чистый, ни одной лишней вещи. В ежедневнике — плотные ряды записей: встречи, дела, пометки «срочно», «не забыть», «очень важно».
В ящиках — идеальный порядок: аккуратные стопки документов, разложенные по размерам канцелярские принадлежности. Поверх бумаг лежали путёвки в санаторий на следующую неделю — для декана и его семьи.
Дюбуа перевела взгляд обратно на стол. Под запиской покоился внушительный фолиант.
Библия Гутенберга — или, по крайней мере, её чертовски хорошая копия. Тяжёлый том в переплёте из телячьей кожи, потёртый временем и тысячами пальцев, искавших утешения или оправдания. Книга лежала корешком к декану, словно приглашая к чтению, но была закрыта.
На потемневшем от времени обрезе страниц кто-то жирно, с нажимом, вывел чернилами цифры «9:6».
Дюбуа нахмурилась и склонилась над столом, не касаясь улик. Запах сигары щекотал ноздри и почему-то казался здесь лишним.
— Где Билли? — рявкнула она, не оборачиваясь. — Он всегда оказывается возле жертвы Переплётчика раньше меня...
А Билли, тем временем, уже час мужественно терпел лекцию о средневековой кухне. В его голове медленно, но верно рушились романтические мифы о рыцарских пирах, уступая место суровой правде о каше из полбы и разбавленном эле. Он смотрел на преподавателя, увлеченно рассказывающего о технологии квашения капусты в бочках из-под дегтя, и чувствовал странное родство с крепостным: у обоих урчало в животе, и оба не понимали, за что им всё это.
Какие улики навели Дюбуа на мысль, что это не самоубийство?
(3 штуки, а может и больше...)
