Город богов. Дорога на Лхасу⁠⁠

Глава 11

Нахим удивлённо уставился на мальчишку.

— Так ты русский, что ли?

Мотя молча, сосредоточенно продолжал жевать самсу, подставив ладонь под крошки, и будто сожалел, что вообще начал говорить с незнакомым лысым и носатым дядькой в пенсне, у которого он чуть не уволок кошелёк.

— Из Чердыни мы, — неохотно сказал мальчишка.

— Ого! — удивился Нахим. — Это ж на Урале! Как ты тут-то оказался, горе? Из беспризорников, что ли? Родители живы?

— Нет.

— И что же ты? Так и живёшь один, воруя?

— Ага.

Мальчишка явно не был настроен на диалог.

Нахим хлопнул его по плечу.

— Ладно, бывай, воровайка, некогда мне. Скоро придёт время, и сюда доберётся комиссия по борьбе с беспризорностью.

Нахим завернул за угол сарая сапожника, намереваясь пробираться к своим друзьям. Но неожиданно даже для самого себя он вдруг резко повернулся и выглянул из‑за сарая.

Несчастного Мотю снова били. Только теперь не продавцы, а двое подростков в шароварах, серых просторных рубахах и тюбетейках.

— Да что ж за день-то сегодня! — рявкнул Фейгельман.

Он в две секунды оказался рядом. Оба обидчика Моти почти в одно мгновение полетели в пыль, потеряв тюбетейки, сбитые с ног оплеухами Нахима. Мотя, в позе эмбриона, снова скорчился на земле. Его халат, и без того драный и вылинявший, теперь совсем превратился в одну сплошную дыру.

— А ну, пошли со мной! — строго сказал Фейгельман, поднимая мальчишку за шиворот.

Когда рынок остался позади и они вышли на окраину города, Нахим достал платок и протянул мальчику со словами:

— Хочешь, я сам расскажу, кто тебя бил?

И, не дожидаясь ответа, продолжил:

— Дети местных лавочников. Они разрешают тебе жить на рынке, а в качестве платы за это требуют, чтобы ты приносил им вещи или кошельки зазевавшихся покупателей. А когда ты ничего не приносишь, они тебя лупят. Так?

Мотя стоял, опустив голову, изо всех сил выпячивая вспухшую губу, но через секунду не вытерпел. Он оскалился, будто собирался укусить Нахима. Из глаз мальчика блестящими горошинами потекли слёзы, оставляя на замурзанных щеках отчётливые следы.

Фейгельман вслух размышлял:

— Что же с тобой делать-то?.. Ладно, пошли со мной, там видно будет.

Увидев, что Мотя в нерешительности мнётся, он прикрикнул:

— Хочешь опять отхватить от этих буржуев? Пошли, говорю!

Вскоре они подошли к лагерю экспедиции.

— Это что у тебя, Нахим Иосифович? — смеясь, спросил Мухин. — Никак по дешёвке купили?

Фейгельман вкратце рассказал о встрече с мальчишкой и развёл руками:

— Прямо не знаю, куда девать этого жиганёнка. Звать Матвеем. Оставить жалко — прибьют его местные когда-нибудь. А не прибьют — скурвится окончательно. Что будем делать, товарищи?

Беляев озадаченно посмотрел на мальчика.

— Отправить сейчас его в Россию мы не можем, но и с собой брать…

— Давайте возьмём! — горячо сказала Лиза. — Ну пропадёт ведь мальчик! А вернёмся в Москву — определим в детский дом! Я сама к Дзержинскому пойду!

— А сопли кто ему в дороге будет вытирать? — буркнул Чернозипунников. — Ты?

— Да, я!

Мухин, желая и понравиться Лизе, и насолить Терентию, независимо добавил:

— И я тоже! А если кто-то будет обижать сироту, тому уши отрежу своей шашкой.

— Ах ты… — задохнулся от возмущения Терентий, но Пётр прервал их:

— Хватит собачиться. В общем, берём мальчишку.

— Очень хорошо! — подал голос Ульфсон. — Я займусь его воспитанием. А то, знаете ли, когда долго не ворчу на своих студиозов, у меня в боку колоть начинает. А тут, глядишь, и полегчает.

Лиза подошла к мальчишке и присела перед ним на корточки:

— Ну что, Мотя, поедешь с нами? Далеко-далеко. Аж на Тибет.

Мальчик исподлобья смотрел на улыбающуюся красивую Лизу, ласково смотрящую на него такими же голубыми, как у него, глазами.

— Поеду, — сварливо буркнул он.

Лиза взяла его грязную ручонку в свою ладонь — белую и мягкую, как булка.

— Ну вот и славно.

Джампа неодобрительно покачал головой:

— Дорога долгая, мальчишка мелкий. Плохо будет.

Но Беляев уже принял решение:

— Это уже наша забота. Вадим! Выдай парню что-нибудь из одежды.

Подкова для вида поворчал и вытащил из мешка новенькие галифе и гимнастёрку.

— Великоваты трошки, но на вырост.

Пётр подошёл к мальчику и серьёзно сказал:

— Вот что. Мы тебя не гулять берём, а в серьёзное путешествие. Чтобы слушался всех беспрекословно, как в армии, понял?

Матвей, донельзя довольный обновами, в первый раз улыбнулся, показав отсутствие переднего зуба.

— Договорились, товарищ командир.

Пётр осмотрел их новый караван, ставший больше на двоих человек. Мулов запрягли в небольшие удобные повозки, положили в них вещи и договорились ехать в них поочерёдно.

Джампа вытащил из своих шитых бисером ножен узкий и длинный кинжал и, подойдя к ослам, быстро срезал у каждого из них по кружку кожи с холки. Животные шарахнулись в стороны, но стоявший рядом Чернозипунников крепко держал их.

— Это зачем? — удивилась Лиза.

— Ну как зачем? — тоже удивился Терентий. — А как погонять будете, если потребуется? А так ткнул пальцем в болячку — он и побежит.

На одного осла посадили Матвея и Лизу, на второго забрался Джампа.

— Едем!

Караван тронулся, оставляя за собой пограничный город и шумный рынок. Где-то далеко высился горный хребет Майдантад.

Осёл, на котором ехали Лиза и Матвей, медленно шагал, иногда прядая ушами и изредка издавая надсадный рёв, на который отзывались осёл Джампы и мулы.

Дорога казалась бесконечной. Копыта и колёса давили то волнующийся ковыль, то ирисы, то лохматые кочки осоки.

— Ну что, Матвей, расскажешь, как ты с Урала в такие дремучие места попал? — спросил Василий.

— В Ташкент хотели с ребятами махнуть, да промахнулись малость, — неохотно сказал Мотя, спрятавшись за Лизу. — А потом потерялись. Меня и ещё троих привезли в Торугарт, хотели одному баю в рабство продать. Я убежал.

— Что же, у тебя совсем никого? — сочувственно спросил Мухин.

Мотя опустил голову.

— Батька на фронте погиб в восемнадцатом, а мамка от тифа умерла.

— И больше никого? — удивился Василий.

— Никого. Один я.

Было видно, что разговор тяготит его. Он то и дело пугливо прятался за Лизу, опускал голову, ничего не отвечая.

— Чего пристали к парню! — рассердилась Лиза. — Человек и так намучался. Идите в повозки и не тритесь тут возле нас.

— Видали? — хохотнул Чернозипунников. — Была у нас девка-фельдшер, а стала квочка с цыплёнком.

— Ох и ворчун вы, Терентий, — укоризненно сказала Лиза. — Как вас такого только жена терпит.

— Это да, — неожиданно согласился Терентий. — Такого, как я, трудно терпеть. Как сорвусь в казино — всё, хоть святых выноси. Один раз ботинки у жены продал, а деньги проиграл.

— Лечить вас надо! Вот приедем в Лхасу, там, говорят, монахи такие чудеса делают…

На ночёвку остановились у подножия гор. Подкова и Терентий мигом вытащили из повозки котлы и треноги, нарубили сухостоя в ближайшем лесочке, и вскоре весело запылал костёр, бросая в стремительно подступавшую темноту снопы искр.

Джампа, который оказался не только проводником, но и, несмотря на отсутствие двух пальцев, превосходным поваром, приготовил какую-то похлёбку из вяленого мяса, картошки и лука.

— Завтра к вечеру мы перевалим через хребет, — говорил он, раскуривая трубку, — переночуем в горах и днём спустимся в пустыню Такла‑Макан.

— Через сколько мы будем в Лхасе? — спросил Беляев, что‑то записывая в тетрадь.

— Если боги будут благосклонны к нам, то дней сорок–пятьдесят. Я вожу людей этими тропами не один десяток лет.

— И что же, всё хорошо? — с любопытством спросил Мухин. — Может, несчастные случаи были какие?

Джампа развалился на подстилке и выпустил целое облако ароматного дыма.

— Бывало всякое. Бывал медведь, который разорвал половину экспедиции. Бывали люди, не слушавшиеся проводников, — срывались со скал. Бывали банды горцев в ущельях Кунь‑Луня. Глаза Джампы видели многое.

— Не пугай нас, мил человек, — засмеялся Терентий, — мы тут почти все пуганые.

Утром, ещё в темноте, экспедиция снялась с лагеря и, построившись в цепочку, начала восхождение по заросшим лесом холмам. Тропа, по которой они шли, сначала была отчётлива, потом стала всё незаметнее и, наконец, вовсе исчезла.

В некоторых местах дорогу преграждали сгнившие деревья, что существенно замедляло продвижение. Воздух был влажен и тяжёл, как намокшая тряпка. Ноги путников то и дело проваливались в мягкий мох, давили трухлявые пни. Иногда на пути попадались гигантские муравейники высотой в несколько метров.

— Ну силища! — восхищался Василий. — Я в степи вырос, у нас такого нет.

Он садился перед муравейником на корточки и рассматривал его до тех пор, пока его не окликал Беляев, шедший в хвосте колонны.

— Нет, ну гляньте, Пётр Николаевич, как же всё толково у них! Целая республика у них, — говорил Мухин, догоняя Петра. — Все делом заняты, работают… А у нас, у людей, вот так не получается. Всё время найдётся такой, кто хочет на чужом горбу в рай выехать.

Лес постепенно кончался, становясь всё более редким. Всё чаще попадались большие круглые валуны, которые будто невидимой силой выдавило из‑под земли. Вскоре путники выбрались на горную тропу шириной не более метра, круто уходящую вверх.

— Самый трудный участок, — сказал Джампа. — В сторону никто не сворачивай. Все — идти друг за другом!

Они передохнули, наскоро выпив чаю и выкурив трубки и сигареты. Начался новый подъём. Ослы и мулы добросовестно тащили поклажу. Иногда из‑под их ног с шуршанием отскакивали камни, катящиеся вниз.

— Мотя, сядь на ослика, — заботливо, как мать, говорила Лиза. — Далеко ещё идти.

Но Матвей, не желавший, чтобы его считали неженкой, упрямо шагал, переставляя ноги в тяжёлых пехотных ботинках.

Солнце уже клонилось к закату, когда экспедиция подошла к перевалу. Взгляду путников открылось величественное зрелище.

Впереди, насколько было видно, простирались горы с сахарно‑белыми, как у пасхального кулича, верхушками, которые упирались прямо в низко нависшие облака, пронзая их. Кое‑где виднелись островки лесов, а всё, что было внизу, окутывал густой туман.

— Господи, красиво‑то как! — забыв, что она атеистка, воскликнула Лиза и в порыве чувств даже прижалась к Василию.

Тот открыл было рот, чтобы восхищённо выругаться, глядя на вид с хребта, но передумал, а только громко и заливисто свистнул.

Но Джампа торопил Беляева и его отряд:

— Скорее, скорее! Нужно спуститься и найти место для ночлега до того, как наступит ночь!

Группа начала спуск. Телеги и мулов приходилось сдерживать. Чтобы животным было легче, часть вещей мужчины понесли на себе.

— Мул он такой чертяка, — говорил Терентий, скидывая с телеги мешки с бекешами и мотками верёвок. — Если устанет сильно, то никакой силой вы его не сдвинете, хоть стреляй в него. Пока не отдохнёт и сил не наберётся, никуда не пойдёт.

Только заколоченный, в нескольких местах поцарапанный пулями ящик с позолоченным Буддой ехал в повозке.

— Если бы тибетский лама узнал, через что прошёл, а может, ещё и пройдёт его подарок, он бы, не мешкая, открыл нам все секреты города богов, — шепнул Пётр Фейгельману.

Нахим кивнул головой, держа под уздцы мула, который то ржал, как конь, то переходил на ослиное блеяние.

Прежде чем стало окончательно темно, экспедиция выбралась на удобную ровную площадку, окружённую утёсами.

— Вот и успели, — довольно сказал Джампа. — Теперь и шатры можно разбивать, еду варить, трубку курить. Только, Пётр Николаевич, скажи своим людям, чтобы дальше лагеря не ходили.

— Да кто ж в такую темень‑то пойдёт? — удивился Беляев. — Чтобы шею, что ли, себе свернуть?

Джампа туманно ответил:

— У нас старики говорят, что горы имеют свою душу. И что, если им не понравится человек, то они придумают, как его извести. Могут позвать, могут напугать…

— Ну начал, темнота деревенская! — раздражённо сказал Чернозипунников. — У него верований всяких, как у бабки в деревне.

Джампа что‑то тихо сказал на своём языке и, присев у костра, стал раскуривать трубку.

Через час, когда отряд поужинал, Беляев распределил время для караулов.

— Терентий, ты охраняешь до трёх ночи, потом тебя сменит Подкова.

— Слушаюсь! Наше дело солдатское.

Отряд, утомлённый переходом, крепко спал, а Терентий, выпивший чуть не котелок кофе, вооружившись винтовкой, молча вглядывался то в темноту, то в рубиново‑красные угли костров, смотревшие на Чернозипунникова, как глаза каких‑то чудовищ.

Терентий плюнул и отвернулся, присев на ящик с патронами.

«И чего Беляев собаку не купил на рынке? — недовольным думал Терентий. — И я тоже, олух, не догадался посоветовать. С псом всё полегче бы было».

Он посмотрел на наручные часы, оставленные ему Нахимом. Ещё два часа.

Чтобы как‑то взбодрить себя, он скинул шинель и несколько раз присел, прогоняя сон. Неожиданно он почувствовал совсем рядом с собой едва различимый шорох. Чернозипунников спешно включил фонарь. Луч заметался в темноте, выхватывая очертания утёсов, чахлые деревца и бездонное чёрное небо. Никого!

Терентий вытер пот со лба, мысленно посмеявшись над собой. Ох и трусишка. Хорошо, что Васька Мухин не видит, а то бы он своими насмешками до белого каления его свёл. И Лизка эта, курица… Как начнёт хохотать над его шутками…

Наступила тишина, прерываемая лишь шуршанием листьев да потрескиванием протухавших костров. Терентий хотел было подкинуть в них дров, но шорох, тихий, вкрадчивый, снова раздался где‑то совсем рядом.

— Кто?! Стрелять буду! — придушенно воскликнул Терентий, включая фонарь.

Луч осветил странное существо, сидевшее в нескольких метрах от Чернозипунникова.

(продолжение следует)