Город богов. Дорога на Лхасу⁠⁠

Глава 1

Все события вымышлены, хотя некоторые из них имеют реальную основу.

Тридцатиградусные морозы держали траурную Москву 1924 года в своих ледяных объятиях. «Ленин умер, умер Ленин» — эти две фразы с колючим паром изо рта говорили друг другу сотни тысяч москвичей. На лицах людей была неподдельная скорбь и растерянность. Как? Как молодая советская республика будет жить без Владимира Ильича? Интервенты всего мира только и ждут, чтобы наброситься на первое в мире государство рабочих и крестьян, оставшихся без своего любимого вождя.

Гроб с телом Ленина стоял в Колонном зале Дома Союзов — в том самом, в котором много раз выступал сам Ильич и в котором прощались в 1921 году с революционером‑анархистом Петром Кропоткиным. Большая Дмитровка и Охотный Ряд были запружены народом. Люди переминались с ноги на ногу, кутались в пальто, платки и серые солдатские шинели. В некоторых местах разжигали костры, около которых тоже возникали очереди. Жёлтые языки пламени и весёлый треск дров странно контрастировали с подавленным настроением людей и чёрно‑белым пейзажем.

Мужчина в белом полушубке и шапке‑ушанке с трудом протиснулся через плотную толпу народа и оказался прямо рядом с оцеплением. Поднятый воротник полушубка выделял худощавое лицо мужчины. Серые, с сетью ранних морщинок, глубоко посаженные его глаза смотрели испытующе, а подбородок и щёки покрылись лёгкой изморозью.

— Товарищ, вам не стыдно? — с укором сказала ему девушка в тонком пальто, почти до глаз замотанная в байковый платок. — Люди с утра стоят, мёрзнут.

Мужчина крякнул и, расстегнув полушубок, достал пропуск ГПУ, показав его сначала девушке, а потом суровому красноармейцу на входе. Тот скосил глаза на красную книжицу, успев прочитать: «Беляев Пётр Николаевич. Полномочный представитель ГПУ по Уралу».

— Проходите, — буркнул он мужчине, убирая винтовку.

— Это со мной, — сказал мужчина охраннику, показывая на оробевшую девушку.

Вдвоём они миновали оцепление и очутились в зале, убранном кумачом.

— Будем знакомы. Пётр Беляев, — сказал мужчина, протягивая руку девушке.

— Лиза Запольская, — отозвалась она, смущённо протягивая мужчине холодную узкую ладошку, сложенную лодочкой.

Пётр Беляев, пожав руку девушки, стал вглядываться в толпу людей, кого‑то отыскивая. Помещение было полно народу, который узким ручейком тёк мимо гроба, установленного на высоком постаменте. Подле постамента с неподвижными каменными лицами стояли соратники Владимира Ильича. Пётр Беляев прошептал девушке:

— Вынужден вас оставить, Лиза. Всего хорошего.

Девушка наконец размотала платок. На плечо ей упала толстая русая коса. На вид девушке было не больше двадцати лет. Круглое лицо и наивно распахнутые голубые глаза делали её похожей на персонажа картин художника Васнецова. Она неловко переминалась с ноги на ногу в больших, не по размеру, подшитых валенках.

Беляев на секунду задержал свой взгляд на Лизе и, не оборачиваясь, прошёл через зал, глядя на первых лиц государства, застывших у гроба.

Вот Сталин. В расстёгнутом стареньком пальто без пуговицы он неуклюже стоит, держа в руках шапку‑ушанку. Вот герой Гражданской, лихой рубака Климент Ворошилов в военной форме. На рукаве его — красная повязка с чёрной траурной каймой. Молотов, Калинин, Каменев, Зиновьев. А вот и тот, кто ему нужен.

Дзержинский стоял немного в стороне от остальных. На полувоенном его френче поблёскивал орден Красного Знамени. Глаза смотрели в одну точку. Бледное худое лицо было спокойно и сурово.

Беляев осторожно протиснулся к Дзержинскому и прошептал:

— Встретил, Феликс Эдмундович. Скоро подойдут на церемонию прощания.

Тот молча кивнул головой, продолжая неподвижно стоять. Вскоре около гроба с телом вождя появилась странная процессия.

Десяток человек в длиннополых тулупах, подпоясанных широкими красными кушаками, молча застыли у постамента, склонив свои бритые, без единого волоска головы. Лица этих людей были похожи друг на друга по своей желтизне, широким плитам скул и узким щёлочкам раскосых глаз.

Один из делегации что‑то тихо заговорил на непонятном, мяукающем языке. Переводчик, находившийся в их группе, старательно переводил:

— Делегация Тибета выражает глубокое соболезнование в связи с кончиной Владимира Ильича Ленина и сообщает, что у себя на родине этому великому человеку они присвоили звание махатмы, то есть святого. Делегация из столицы Тибета — Лхасы — хочет встретиться и поговорить с советским руководством по поводу сотрудничества.

Дзержинский кивнул головой и тихо сказал Беляеву:

— Разместите делегацию, Пётр Николаевич, со всеми удобствами и скажите, что я их приму двадцать восьмого января, после похорон.

Прощание с вождём продолжалось своим чередом. Беляев вышел вслед за делегацией на улицу и тут же почувствовал, как непокрытую голову окатило ледяной волной холодного воздуха. Он спешно надел шапку и почему‑то подумал, что безволосым тибетцам сейчас приходится ещё хуже.

Пётр посмотрел на них. Они тоже торопливо натягивали на головы какие‑то лохматые головные уборы.

— Скажите товарищам‑монахам следовать за мной, — обратился Беляев к переводчику.

Беляев вошёл в приёмную и вопросительно посмотрел на секретаршу — пожилую сердитую женщину в таком же строгом, как и она сама, одеянии.

— Вам на сколько? — спросила она резким требовательным голосом.

— На десять тридцать.

— Ждите.

Пётр уселся на стул и принялся разглядывать то портрет Карла Маркса на стене, то убранство кабинета, то свои старенькие, но до блеска начищенные сапоги. На секретаршу он не смотрел, будто на ней было написано нечто неприличное. Наконец та снизошла и царственно вымолвила:

— Пётр Николаевич Беляев, заходите.

Кабинет, в котором Беляев бывал уже не первый раз, всегда удивлял его скромностью, которая граничила с бедностью. Обычный стол с лампой и чернильными принадлежностями, рядом с ним — несколько обшарпанных стульев для посетителей. У стены — старенький диван, шкафы с документами, да напольные часы со скорбно гукающей кукушкой — наверное, самая дорогая вещь в кабинете всесильного главы ГПУ.

«Хорошо, что Феликс не стяжатель, — пронеслось в голове Беляева. — Другой бы на его месте из отобранного у буржуев народного добра такую бы обстановку забабахал…»

Дзержинский сидел за столом и читал какие‑то бумаги, делая в них пометки пером. Услышав скрип двери, он поднял голову и кивнул на один из стульев.

— Ну что, Пётр Николаевич, соскучились по настоящей работе? — улыбнулся Феликс Эдмундович в прокуренные усы, приветливо глядя на Петра.

Беляев секунду помедлил. К чему его начальник задаёт такие вопросы?

— А я думал, у нас, чекистов, любая работа — настоящая, Феликс Эдмундович, — лукаво отозвался он.

Они оба рассмеялись, и Дзержинский придвинул к Беляеву коробку папирос «Константинопольские».

— В общем, вам, дорогой Пётр Николаевич, придётся тряхнуть стариной и частично вспомнить свою нелегальную работу до революции, — сказал Дзержинский, закуривая. — Вам предстоит поездка на Тибет, в гости к Далай‑ламе Тринадцатому.

Беляев молча слушал, изредка затягиваясь. Дзержинский продолжил, перейдя на «ты»:

— Насколько тебе известно, я принял делегацию из Лхасы, которая приехала на похороны Ленина, и имел с ними встречу и разговор. Так вот…

Феликс Эдмундович умел держать паузы, а Пётр умел молчать. Повисла тишина, нарушаемая лишь мерным стуком напольных часов да проезжавшими за окном машинами.

— Официально цель вашей экспедиции на Тибет — научная, этнографическая: изучение флоры, фауны, обычаев этого народа, — наконец заговорил Дзержинский. — Под такой легендой и поедете.

Беляев молчал, будто разучился говорить.

— А неофициальная — установка контактов с Далай‑ламой, кланами монахов, спящих и видящих, как избавиться от британского и китайского влияния. Налаживание каналов по поставке Тибету из СССР оружия, золота и военных специалистов.

Пётр понимал, что это только часть задания, поэтому предпочитал, чтобы его начальник выложил всё до конца.

— Ну а ещё одна неофициальная часть задания может показаться тебе сказочной и фантастической. В обмен на помощь тебе нужно будет добиться от Далай‑ламы и его подданных допуска к древним манускриптам, секретам их монастырей и хранилищ. А они, судя по разговору с делегацией монахов, хранят такие тайны, что они с трудом поддаются описанию.

Беляев наконец шевельнулся.

— Можно об этом поподробнее?

Феликс Эдмундович загасил окурок в пепельнице.

— Сведения монахов, приехавших к нам, туманны и обрывочны. Думаю, полностью они и сами об этом не знают. Говорят что‑то о древних технологиях, оружии… Что в подземельях их монастырей есть «Город богов», где всё это спрятано. Всей информацией обладает только сам Далай‑лама.

Пётр, несколько растерявший свою невозмутимость, исподтишка взглянул на Дзержинского.

— Но… мы… Советская власть же отрицает всякий религиозный дурман и всё, что с ним связано! Да и зачем нам эти бабушкины сказки?

Дзержинский вздохнул:

— Эх, Пётр Николаевич, бывалый ты чекист, а не понимаешь простого… Ты представляешь, если то, что они говорят, верно хотя бы на несколько процентов? Ты представляешь, если нашей молодой республике удастся заполучить что‑то из древних, забытых технологий? Во сколько раз повысится могущество нашей страны! Самое время будет подумать о земшарной республике Советов, про которую говорили многие наши соратники, не дожившие до этого дня.

Дзержинский говорил такие вещи, от которых у Беляева вдруг сильнее обычного заколотилось сердце, причём сам Феликс Эдмундович оставался спокоен и флегматичен, как обычно.

Дзержинский нажал на кнопку на столе, и через несколько минут секретарша, не переставая быть сердитой, внесла в кабинет маленький круглый поднос с четырьмя стаканами чая. Беляев покосился на два лишних стакана. Значит, ждём ещё кого‑то.

Словно подслушав его мысли, в дверь кабинета раздался стук, и на пороге оказался тот, для кого предназначался третий стакан чая.

Это был смугловатый, с несколько вытянутым лицом молодой человек. Пухлые, почти женские губы его были растянуты в приветливой полуулыбке, а переносицу венчали пенсне на тоненькой, едва заметной дужке. От бритой до синевы макушки мужчины отражался неяркий свет ламп.

— Товарищ председатель ГПУ, — начал было чеканить мужчина, но Дзержинский махнул рукой:

— Проходи, Нахим, садись. Сейчас ещё человек придёт. А пока познакомьтесь. Это Нахим Фейгельман — кинооператор, фотограф, а также, по совместительству, чекист со стажем. Нахим, а это Пётр Беляев — твой коллега с Урала. Как говорится, на все руки мастер.

Беляев и Фейгельман пожали друг другу руки, чувствуя симпатию.

— Сейчас придёт ещё один человек, и тогда все будут в сборе, — сказал Дзержинский.

Не успел он это договорить, как в дверях показался ещё один участник будущей экспедиции. Брови у Беляева удивлённо приподнялись. Это была та самая девушка, с которой он виделся месяц назад на похоронах Ленина.

— Здравствуйте, Лизавета, проходите, мы тут чаи гоняем, — улыбнулся Феликс Эдмундович. — Знакомьтесь.

— Да мы как будто знакомы, — сказал Беляев, — правда, шапочно. Москва — город маленький.

— Это верно, — усмехнулся Дзержинский. — В общем, Лизавета Запольская — медик, специалист по ядам. Тоже наш сотрудник. Правда, не с таким стажем, как у вас. Присаживайтесь, Лиза.

Девушка села и прилежно, как гимназистка, положила руки на стол.

«Как только такие пигалицы в ЧК работать идут?» — усмехнулся Пётр про себя.

— Нахим и Лиза в курсе всего, что я говорил тебе, Пётр Николаевич, — продолжил Дзержинский.

Он достал из стола несколько бланков и принялся заполнять их, поминутно обмакивая перо в чернильницу. Пётр, Нахим и Лиза молча пили чай, ожидая дальнейшего рассказа своего начальника.

— Теперь о финансировании, — сказал Дзержинский. — Денег на такое дело выделяем вам очень много — сто тысяч золотом и советскими рублями. Учтите, что средства это народные, и по возвращении я спрошу с вас за каждую копейку. Кроме этого, вы повезёте от меня лично письмо Далай‑ламе и подарок — позолоченную статую молящегося Будды. Такого, по нашим сведениям, нет во всём Тибете. Старшим группы назначаешься ты, Пётр Николаевич. Кроме вас в группе будут участвовать следующие товарищи, которые пока занимаются своими обычными гражданскими делами.

Дзержинский взял исписанную бумагу и начал читать:

— Игорь Карлович Ульфсон — профессор Петербургского университета восточных языков, востоковед, этнолог и полиглот. Сейчас преподаёт в Москве.

Терентий Чернозипунников — ветеринар.

Вадим Подкова — разнорабочий, бывший солдат.

Каджик Новак — чех из бывшей Австро‑Венгрии, разнорабочий, бывший солдат. Его друг. Оба воевали в Гражданскую за Махно, но потом перешли к красным. В данный момент оба работают в цирке.

Дзержинский наконец отхлебнул из своего стакана.

— Насчёт секретности, товарищи. О тайной миссии в Лхасе должны знать только вы трое. Для всех остальных это просто географическая экспедиция под эгидой ГПУ. Конечно, указанные мной люди могут отказаться, но, надеюсь, у вас хватит красноречия убедить их. И прошу, без угроз. На одном страхе человек много не наработает. Заинтересуйте их, предварительно изучив личные дела. Что поделать, многие наши спецы погибли в Гражданскую, многие заняты на других важных проектах. Будете работать с теми, кто есть.

На подготовку вам даётся три месяца. За это время вы уточните маршрут, ещё раз распределите обязанности и…

Кукушка из напольных часов очень невежливо перебила хозяина кабинета, оглашая помещение унылыми трелями.

(продолжение следует)