Главы Сирена молчит и Простой⁠⁠

Сергей больше не мог слышать сирену.

Двадцать лет этот высокий, надрывный вой раздирал ему голову. Сегодня он просто не включил её.

— Серёга… — тихо начала Ольга Викторовна с заднего сиденья.

— Не могу, — отрезал он. — Пусть хоть раз помолчит.

Вызов пришёл тяжёлый: пятилетняя девочка с тяжёлой астматической атакой. Мать в трубку кричала, что ребёнок уже синеет и почти не дышит.

Они ехали по Московскому проспекту в сторону улицы 9 Января. Старый УАЗик медленно полз в общем потоке, без сирены и мигалок. Просто грязно-белая «буханка», которая никому не мешала.

Гриднев молчал сзади. Ольга Викторовна тоже не спорила. Все трое были вымотаны до предела.

Они доехали до нужного дома за девять минут. Мать выбежала навстречу с ребёнком на руках. Девочка была в тяжёлом состоянии: губы синие, дыхание поверхностное и свистящее, глаза полуприкрыты.

Их загрузили быстро. Ольга Викторовна сразу подключила кислород, Гриднев поставил венфлон. Сергей развернул машину и поехал обратно в сторону детской больницы.

Девочка лежала на носилках, привязанная ремнями. Её маленькая грудь едва поднималась.

Они уже почти доехали до поворота на больницу, когда на перекрёстке с улицей Ленина их подрезал чёрный тонированный Prado. Водитель вылетел на красный, резко затормозил — и «буханка» врезалась ему в заднюю левую дверь.

Удар был сильным и внезапным.

От толчка девочку резко бросило вперёд. Голова ударилась о металлический борт носилок. Ремни не спасли. Сатурация, которая и так держалась на критической отметке, рухнула до нуля.

Когда Сергей и Ольга Викторовна рванули назад, ребёнок уже не дышал.

Они боролись двадцать девять минут.

В разбитой машине, под светом чужих фар. Гриднев яростно качал грудную клетку, Ольга колола адреналин и другие препараты дрожащими руками, Сергей держал голову девочки и пытался нащупать пульс на сонной артерии. Воздух был густым от запаха крови, пота и отчаяния.

Ничего не помогло.

Когда приехала вторая бригада, Ольга Викторовна просто села на мокрый бордюр и уставилась в асфальт. Гриднев стоял рядом, белый как мел, и смотрел на свои окровавленные руки.

Следователь уже что-то записывал. Водитель Prado орал, что «скорая без сирены — это нарушение», что он «не виноват».

Сергей отошёл в сторону, прислонился к разбитому капоту и медленно закурил. Руки дрожали так сильно, что сигарета едва не выпала.

Он не винил себя в аварии.

Он винил себя в том, что выключил сирену.

Двадцать лет она выла, предупреждая всех вокруг. Сегодня он её выключил. Символически сдался. И девочка умерла.

— Я просто устал… — тихо сказал он в пустоту, глядя на мигающие огни полицейских машин. — Всего на один раз устал.

Ольга Викторовна подняла голову. В её глазах не было злости. Только бесконечная, тяжёлая усталость и понимание.

Сегодня сирена молчала.

А вместе с ней замолчала и маленькая девочка, которую они почти довезли.

Сергей смотрел на разбитый УАЗик и думал об одном:

Он выключил сирену — и мир ответил ему тишиной.

Самой страшной тишиной за все двадцать лет.

Простой

Сергей сидел в коридоре прокуратуры на жёстком деревянном стуле. Линолеум под ногами был потрескавшийся, в углу стоял засохший фикус в пыльном горшке. Он смотрел на свои руки. На костяшках до сих пор оставались тёмные корки — следы от разбитой губы и крови девочки.

Дверь кабинета открылась.

— Водитель Семёнов? Заходите.

Следователь был молодым, лет тридцати, в мятой рубашке. На столе лежала тонкая папка.

— Почему не включили сирену и проблесковые маячки?

Сергей смотрел на свои ботинки. На левом всё ещё была засохшая грязь с места аварии.

— Устал от звука.

Следователь помолчал, постучал ручкой по столу.

— Понимаете, что это могло повлиять на исход?

Сергей медленно поднял глаза.

— Понимаю.

Больше он ничего не сказал.

Через неделю пришло официальное письмо. Все трое — Сергей, Ольга Викторовна и Гриднев — отстранены от работы на время проверки. «До выяснения обстоятельств».

УАЗик забрали в ремонт. Обещали починить за две-три недели.

Сергей пришёл домой на Нефтебазу поздно вечером. Открыл дверь, не включая свет. В комнате сына горел только монитор. Димон сидел в наушниках и рубился в игру.

Сергей остановился в дверях. Постоял. Потом тихо сказал:

— Меня отстранили.

Сын даже не повернул голову.

— Ну и что теперь?

Сергей ничего не ответил. Прошёл на кухню, сел за стол и долго смотрел на свои руки. Потом достал из холодильника бутылку пива, открыл и поставил перед собой, не прикасаясь.

В соседней комнате тихо храпел сосед.

Сергей сидел и слушал, как тикают старые часы на стене.

Сирена молчала уже четвёртый день.

Ольга Викторовна пришла домой к себе на ЮВЖД. Сняла обувь, прошла на кухню и долго мыла руки — до красноты, до боли в суставах. Вода была горячей. Она терла ладони, будто пыталась смыть что-то, что не смывалось.

Потом села за стол. Муж уже спал в дальней комнате. В квартире было тихо, только изредка проезжали поезда — глухо, тяжело.

Она сидела и смотрела в одну точку на обоях.

Ни одной слезы.

Гриднев вернулся к себе на Ломоносова. Жена встретила его в коридоре, молча обняла. Дочка уже спала.

Он прошёл в комнату, сел на край кровати и долго смотрел на спящего ребёнка. Маленькие ручки, спокойное дыхание.

Потом тихо сказал жене, не поворачиваясь:

— Нас отстранили. На время проверки.

Жена ничего не ответила. Просто села рядом и положила голову ему на плечо.

Гриднев смотрел на дочь и думал: «Только не я. Только не так же, как Сергей».

За окном шумел мокрый лес.