Глава 4 : игры разума в луном свете⁠⁠

После гибели Лесника в саду воцарилась странная, душная тишина. Человечки праздновали победу, но Клока не покидали предсмертные улики гиганта. Страница из блокнота и берестяная коробочка жгли его изнутри, хотя он и пытался убедить себя, что всё это обман.

В ту ночь он не смог заснуть в своём уютном соуснике. Ведомый глухой, пугающей тревогой, Клок пробрался в дом через щель в кухонном плинтусе. В доме было темно, лишь из приоткрытой двери подвала лился слабый желтоватый свет. Клок бесшумно спустился по деревянным ступеням, цепляясь за паутину.

То, что он увидел на разделочном столе внизу, заставило его застыть от неописуемого ужаса.

Там лежало тело молодого туриста в яркой куртке — того самого, которого Марта угощала рагу. Бабушка Марта, напевая под нос весёлую колыбельную, хладнокровно орудовала огромным мясницким ножом. Рядом на полках стояли пустые стеклянные банки. Но самым страшным было не это. В стороне, на тарелочке, лежали маленькие, окровавленные кафтанчики Пижмы и Бульки. Марта как раз аккуратно счищала с их одежды остатки плоти.

Клок не выдержал. Из его груди вырвался тихий, испуганный писк. Крошечная баночка со специями покатилась со стола и с грохотом упала на каменный пол.

Марта замерла. Она медленно повернула голову. Её глаза за толстыми стёклами очков казались огромными, как у совы. Она опустила нож, подошла к краю стола и посмотрела вниз, на дрожащего Клока. На её лице не было ярости. Только глубокая, бесконечная печаль.

— Ох, Клоки... маленький мой, — мягко, со слезами в голосе прошептала она, медленно опускаясь на колени прямо на грязный пол. — Что же ты здесь делаешь в такой час? Тебе, должно быть, снится очень, очень дурной сон.

— Ты... ты их убила! — пропищал Клок, указывая иглой на стол, хотя его голос дрожал от слёз. — И туристов, и Бульку, и Пижму! Лесник был прав!

Марта прижала пухлую руку к груди, и на её глазах показались искренние слёзы. Её голос звучал так ранено, так любезно, что Клоку стало не по себе.

— Глупенький мой, хрупкий мой мальчик... Как ты мог такое подумать о своей Марте? — Она протянула к нему открытую ладонь, пахнущую лавандовым мылом. — Посмотри на меня. Я ведь та, кто кормит вас каждое утро. Твоя головка совсем разболелась от страха перед этим ужасным Лесником.

— Но они лежат там! Их кафтаны! — крикнул Клок, но его уверенность начала таять под этим ласковым, усыпляющим взглядом.

— Ох, Клоки... — Марта горько покачала головой. — Ты всё перевернул. Помнишь Бульку? Он ведь совсем ослеп на старости лет. Пошёл за чабрецом, упал в бочку с дождевой водой, я его вытащить не успела, так оплакивала... А Пижма? Глупенькая, полезла к мышеловке за сыром. Я их кафтаны потому и принесла сюда — постирать, зашить, вам же отдать на память. А твой бедный разум, Клоки, из-за страха перед Лесником всё перевернул. Ты так сильно устал, защищая меня, что твои глазки видят чудовищ там, где их нет. Разве Марта способна на зло? Разве я не свила вам тёплые гнёздышки? Разве я не пекла для вас оладушки? Вы — моё сокровище. Ты просто заболел, мой хороший. Твой разум играет с тобой в злые игры.

Она говорила так мягко, так уверенно и с такой неподдельной любовью, что Клок зашатался. Он посмотрел на стол... и сквозь слёзы очертания тела действительно показались ему расплывчатыми. В его крошечную голову закралась ядовитая, но спасительная мысль: «А вдруг она права? Вдруг это я сошёл с ума от горя и ужаса? Она ведь такая добрая... Она плачет из-за меня. Как я мог обвинить её?»

— Пойдём, я отнесу тебя в твою постельку, — нежно ворковала Марта, подставляя палец.

Клок, совершенно разбитый, ослеплённый стыдом за свою «глупость», опустил иглу. Он покорно взобрался на её тёплую руку. Настоящий ужас стёрся из его памяти, вытесненный её абсолютной, удушающей любезностью. Он поверил ей, а не своим глазам.