Дерзкий вызов⁠⁠

Царевич Алексей Петрович 3 февраля 1718 года публично отрёкся от престолонаследия в пользу младшего брата Петра Петровича. И император Пётр Алексеевич приказал отпечатать в типографии и всем чиновникам поголовно разослать «Клятвенное обещание», чтобы они поклялись Христом-богом и присягнули на верность малолетнему сыну царя и собственноручно расписались в этом.

Лекари шептались, и эти слухи доходили до императора, что он не протянет и семи лет. Российские вельможи вполне могут посадить на престол нелюбимого Петром сына Алексея или внука Петра Алексеевича. Допускать это самодержец никак не хотел. А сыну его, Петру Петровичу, будет к тому времени лет девять, мал очень, сам на престоле не удержится.  Присяга — слабое, но утешение, что его воля после смерти будет исполнена, в надежде, что Бога побоятся и слугам его верным, Меншикову и прочим, легче будет.

Такую вот такую бумагу в приказе Большой Казны выдали подьячему Иллариону Докукину, человеку тщедушному, пятидесяти семи лет, честному и богобоязненному.

Илларион читал «Клятвенное обещание»:

«Я обещаюсь пред святым Евангелием, что понеже через грамоту всемилостивейшего нашего царя и государя Петра Алексеевича Всероссийского объявлено за важные причины лишения наследства престола Всероссийского сына его царевича Алексея Петровича …»

Читал и удивлялся: за что же так Алексея Петровича?

«… и помянутого определённого в наследство сына его царевича Петра Петровича за истинного наследника признавать, и …»

И в конце:

«Царевичу же Алексею Петровичу ни в которое время и ни под каким предлогом к тому наследству вспомогать и его стороны держать не буду. И на том, яко выше объявлено, клянусь христианскую совестью и судом Божьим пред святым Евангелием, целую святой крест и подписуюсь собственной моею рукою».

— Господи, — перекрестился Докукин, — первая неделя Великого поста и такие искушения. Ох, горюшко-горе, времена Антихристовы.

Не мог он подписать это, вот не мог и всё. Всегда так было: старший сын отцу наследовал. А нравился он отцу или нет, то дело Богово, так Богу угодно было. Алексей Петрович грешен чрезмерно и живёт с девкой крепостной блудно, таскал её за собой по заграницам всяким. Ладно, царь-батюшка приказал бороды брить, платье немецкое да французское из богопротивной Европы велел носить, девок из светёлок повытаскивал и велел по ассамблеям их водить, но престол царский — это святое, это от дедов-прадедов. В чём таком повинен Алексей Петрович, в чём его отец не грешен? Скончается, не дай Бог, Алексей Петрович и сын его Пётр Алексеевич, тогда пусть будет царём Пётр Петрович, а до этого никак нельзя.

Всю ночь маялся и молился подьячий, понимал, что против царя он один идёт, против царя, но не против Бога, не против своей совести.

«Прости, Господи, и помилуй раба грешного Иллариона».

Утром Докукин твёрдой рукой написал в конце «Клятвенного обещания»:

«За неповинное отлучение и изгнание Всероссийского престола царского Богом хранимого государя царевича Алексея Петровича христианскою совестью и судом Божиим и пресвятым Евангелием не клянусь и на том животворящего креста Христова не целую, и собственною своею рукою не подписуюсь. Хотя за то и царский гнев на мя произольётся, буди в том воля Господа Бога моего Иисуса Христа по воле его святой за истину аз, раб Христов, Илларион Докукин страдать готов. Аминь, аминь, аминь».

Первое воскресенье Великого поста, 2 марта 1718 года, весна скоро. Илларион блаженно улыбался, поднимаясь в гору к недавно построенной вместо временной полотняной деревянной Преображенской церкви, и с наслаждением вдыхал весенний воздух, прекрасно понимая, что это в последний раз и светлой Пасхи он не увидит: царь-государь не помилует.

В храме Преображения Господня народу не протолкнуться: солдаты Преображенского полка, генералы, сановники, император в первом ряду и простой люд, кто смог войти в храм. Докукин полез в самую гущу, бесцеремонно растолкал царских вельмож, дёрнул царя за рукав и с благоговейным поклоном вручил ему «Клятвенное обещание».

Пётр с удивлением принял бумагу, развернул, прочитал в конце приписку, гневно сдвинул брови и посмотрел на спокойно стоящего перед ним тщедушного человечка.

— Ах, ты дерзкий. В Преображенский застенок его, вечером разберёмся.

Преображенский застенок расположен не так далеко от Преображенского храма, Иллариона завели туда и посадили за решётку, ждать своей участи. Он не боялся, совесть его была чиста, и только молитвы читал беспрестанно.

В застенок зашёл царь Пётр, шляпой стряхнул снег с камзола, грозно взглянул на Докукина, подьячий взгляд самодержца выдержал. Царь прошёл дальше, удобно расположился в кресле напротив дыбы.

— Ну, ведите подьячего на расспрос.

Заплечных дел мастер привёл Докукина, поставил перед царём и вознамерился было срезать с подьячего одежды, но Пётр задал вопрос раньше, и кат ничего делать не решился.

— Так ты в заговоре против меня?

— Да как же можно? На помазанника божьего? Не состоял в заговоре и не слышал про него.

— Так. А что же ты, дерзкий, написал на «Клятвенном обещании»?

— Не дерзнул пойти против Бога и своей совести.

Докукин покосился на крюк в потолке, блок с верёвкой на нём — дыбу, на помощников ката, деловито раскладывающих кнут, клещи, разводивших огонь в жаровне.

— А против своего государя дерзнул?

— Только Господь безгрешен, а государь человек и может и ошибиться.

— Да ты знаешь, что замышлял против меня сын мой?

— Не знаю и знать не хочу. А только по-божески он должен тебе наследовать. Не будет угодно Богу — не взойдёт на трон.

— А кто взойдёт? Внук мой?

— То мне не ведомо. А будет угодно Богу, и Пётр Петрович не взойдёт.

Пётр страшно выпучил глаза, усы ощетинились.

— Ах, ты дерзкий, — взревел он. — На дыбу его. Пусть на «виске» повторит, что про меня ничего не замышлял и в заговоре против меня не состоял.

С Докукина срезали всю одежду, он стоял голый перед царём и своими палачами, кат налил воду в ладонь и провёл ей по спине подьячего и внимательно её рассмотрел, красные полосы, следы от прошлых ударов кнутом не появились.

— Спина чистая, в наших руках не был, — доложил царю заплечных дел мастер.

Самодержец кивнул. Кат схватил Докукина за запястья рук и выжидательно посмотрел на Петра.

— Спереди, — приказал царь, — хилый, не выдержит.

Обычно пытаемым заводили руки сзади и подвешивали, так, что кости выходили из суставов. Докукину же просто запястья рук вложили в хомут и подтянули к потолку пыточной камеры.

— Дюжину для начала.

Докукину приложились кнутом двенадцать раз.

— Так состоял ты в заговоре против меня? — строго спросил царь.

— Нет, — твёрдо ответил подьячий.

— Так кто будет на престоле по смерти моей?

— То не ведаю, но всё будет по воле Его.

— Зачем на присяге написал слова предерзкие? Научил — кто?

Подьячий замотал головой.

— Нет, написал своеручно сам, лишь соболезнуя о царевиче, что он природный и от истинной жены, а наследника царевича Петра Петровича за истинного не признаю.

— Не признаёшь?

— Нет.

— А государыня-императрица крещена в нашу православную веру. И что же, она не истинная государыня?

— Государыня-царица хотя и христианка, но если вдруг тебя, государь, не будет (не приведи Господи), а царевич Пётр Петрович будет царствовать, то она, царица, сообщится с иноземцами и будет от них истинным христианам вред, потому что она не здешней природы.

— Вред? Я себя окружаю иноземцами, чтобы вам, русским дуракам, свет ученья из Европы донести, сие во вред? Не свои речи ты говоришь, подьячий, в сговоре ты, — рассвирепел Пётр, — дайте ему ещё десять ударов. Да не перестарайтесь, хилый он, в чём душа только держится. Поработайте с ним, как признается в чём-либо — доложите.

Ещё десять ударов кнутом отсчитали Иллариону. Докукин кричал страшно, раскачиваясь под ударами на дыбе, и как-то вдруг захлебнулся своим криком и дальше только молчал да головой мотал. Ещё два раза в течение двух недель его вешали на дыбу, в общей сложности Докукин получил шестьдесят шесть ударов кнутом, но так больше не проронил ни слова, мычал лишь что-то неразборчивое.

На стол императора 15 марта лёг «экстракт» — так называли тогда листок с выпиской о расспросе с пристрастием — подьячего Иллариона Докукина. Подсудимый ничего не рассказал на дыбе, только в конце третьей «виски», теряя сознание, прошептал: «Будет так, как он хочет».

— «Он» — это кто? — не понял Пётр Алексеевич. — Государь или Господь?

Самодержец чувствовал внутреннюю силу и правоту Докукина. По обычаю, по совести и по-божески подьячий прав. Прав, но смерти не избежит.

Какой дерзкий вызов всем трудам его. На виду у всех, как в лицо плюнул. Пётр видел, как округлились глаза у Меншикова, как удивились Толстой и Мусин-Пушкин, посуровел Ягужинский.

Конечно, подойди он приватно, то можно было его помиловать, отодрать кнутом и услать в Сибирь.

Пётр задумался. Нет, нельзя. Голос подьячего по дороге в Сибирь может поднять тысячи людей, не только мещан, но и крестьян и, даже, дворян. Ненавидит земля своего государя, Антихристом называет, и всё сие за его труды. А придёт Алёшка с кучей бояр, противников трудов его, — и что? Развернут страну вспять, отдадут Ингерманландию, Эстляндию, Лифляндию. А ведь он его сын, твёрд и упрям — начнёт, так доделает до конца. И зачем тогда столько солдат положили за земли сии, к морю вышли, зачем победа под Полтавой? Нет, не доверял он Дунькиному отродью: все труды его, за что жизнь положил, прахом пойдут. Жалко. Доверить империю надёжней его с Катенькой сынку, Петру Петровичу, сейчас ему два годика, здоровый весёлый мальчишка. Как задорно он хохочет, просто прелесть, его кровиночка, его Петруша, Шишечка.

Пётр Алексеевич улыбнулся, вспоминая заразительный смех сына, подвинул к себе экстракт и внизу написал: «За предерзкие речи перед лицом императора казнить без всякой пощады». И подписал: Птр.

Это значило колесование.

— Всё будет по моему повелению, — твёрдо произнёс Пётр, и взгляд у него был колючий, недобрый.

На следующий день, 16 марта, Докукину прочитали приговор и привезли на Красную площадь. Начальник конвоя поведал народу вину подьячего — заговор на царя-батюшку — и приговор.

— Да в чём вина его? Непонятно, — крикнули из толпы.

— Не нашего ума дело, — ответил начальник конвоя, — его императорскому величеству виднее.

Докукина бросили на огромное колесо и крепко привязали к нему. Палач булавой сломал ему правую руку, затем левую ногу, потом по очереди левую руку и правую ногу. Адская боль разрывала тело подьячего, но он даже не застонал.

— Видать, безвинно муку терпит, — предположили в толпе.

Начальник конвоя наклонился над подьячим:

— Не хочешь раскаяться в преступлении?

Илларион молча глядел в синее весеннее небо.

— Руби.

Палач взмахнул топором, голова подьячего ударилась о помост, подпрыгнула и свалилась на землю. Её подняли и насадили на острый штырь, торчащий рядом с колесом именно для этой цели.

В Санкт-Петербурге 25 июня 1718 года суд, состоящий из 128 лучших людей земли Русской, по выражению Петра Толстого, приговорил царевича Алексея Петровича к смертной казни за многие измены государю и отечеству. На следующий день утром народу объявили, что бывший наследник престола и сын Петра Алексеевича скончался в Трубецком раскате Петропавловской крепости по неизвестным причинам. Празднования годовщины Полтавской победы и тезоименитства императора отменены не были.

А 25 апреля 1719 года в Санкт-Петербурге тихо скончался трёхлетний весёлый мальчик, наследник Пётр Петрович.

02.05.2022 г.