Дедовский метод⁠⁠

Сон для меня теперь непозволительная роскошь. А всё из-за проклятой простаты. Каждые три часа даёт о себе знать, сволочь: то давит, то ноет. В молодости, да даже десять лет назад, я знать не знал, что такое просыпаться среди ночи ради этого дела. А сейчас, если за всю ночь поднялся всего раз — считай, повезло, день прожит не зря.

Вот и в ту тёмную декабрьскую ночь, я стоял в уборной окружённый кромешной тьмой. Направлял струю чисто по старой памяти, в попытке не промахнуться мимо фаянса. И чёрт же меня дёрнул заглянуть в оконце, выходящее на задний двор.

Там, в синей морозной темноте, копошился мой внук.

То, что мне опять приспичило, удивления не вызывало. В моем возрасте это целый процесс. Не то что у молодых: открыл краник, слил, тряхнул и пошёл дальше спать. Нет, у меня всё по капельке. Кап-кап — пауза. Снова кап-кап. Тягомотина. Так что у меня было вдоволь времени понаблюдать за его ночными маневрами.

— Колька, ты чего там затеял? — пробубнил я себе под нос.

Внук так и сновал: из сарая в лесок, что сразу за нашим забором начинается, потом обратно в сарай, и снова в чащу. И ладно бы взял тачку. Нет, так ходит, дурень.

В первый заход он тащил лопату. Назад вернулся уже без неё. Потом поволок моток толстой бечевки и ещё что-то в кулаке, из-за темноты не разглядел. В третий раз понёс топор и охапку чёрных мусорных мешков. Когда он наконец соизволил взять садовую тачку, моё терпение лопнуло.

Я приоткрыл створку окна, выставил голову наружу. Мороз тут же укусил за уши.

— Колька! Ты какого лешего там творишь?

Внук замер. Он стоял спиной ко мне, вцепившись в ручки тачки. Медленно, будто нехотя, повернул через плечо голову. Потом поднял взгляд на окно, где я стоял в одних семейниках и уже начинал покрываться гусиной кожей.

— Ложись спать, дед, — тихо, но отчетливо долетело снизу. — Не твоя это забота.

— Моя, паршивец ты эдакий, — гаркнул я, умышленно приглушая голос, чтобы ненароком не разбудить соседей. — Моя это забота. Больше ничья.

И ведь я не врал.

Из родни у Кольки остался только я. Бабка его, покойница, десять лет назад неудачно упала в погреб. Долго лежала — мучилась, но таки и не выкарабкалась. Дочь моя — Колькина мать — вместе со своим мужем-пропойцей сгинула. Упали по пьяни с обрыва в реку, их только на десятый день водолазы нашли. Состояние тел было такое, что в закрытом гробу хоронить пришлось. Так парень и остался на моих руках. Шестнадцать лет я его один поднимал. И скажу честно: это был сущий ад.

Когда он ещё в начальную школу ходил, местная психологиня, Татьяна Борисовна, вызвала меня на ковёр. Мол, у мальчика серьезные отклонения.

— Какие ещё отклонения? — спросил я тогда. Из школы его грозились выгнать, так что пришлось идти, слушать эту дуру. — Мальчик тихий, учится хорошо. Дома вон мне помогает по хозяйству.

Насчет помощи я, конечно, приврал. Колька рос упрямым, как баран, и на мои крики вообще никак не реагировал. Смотрел только своими бессмысленными глазищами и молчал.

— Это всё так, Семён Семёнович, — завела волынку психологиня. — Но его поведение в социальной среде пугает. Он ни с кем не общается. А вчера за школой мы нашли…

Я разглядывал её и думал, какого чёрта она суёт нос в чужую семью. Баба она была грузная, вся какая-то бесформенная, в нелепом колючем свитере цвета грязной овсянки и таких же брюках. Настоящая куча теста, завернутая в мешковину.

— Вы меня слышите, Семён Семёнович? — строго спросила она.

— Нам тяжело вдвоём-то, — я специально сказал эту фразу с легкой дрожью в голосе, ещё и сгорбился. С порога было видно, что она принимает меня за дряхлого, раздавленного горем старика. Грех этим не воспользоваться. — С тех пор как дочка моя единственная с зятем преставились… Я ведь стараюсь. Из последних сил.

— Да, да, я понимаю, — она тут же сбавила тон, на её лице появилось приторное, фальшивое сочувствие. — И супруга ваша…

— Да, — я вздохнул, уставившись в пол. — Спасибо, что напомнили. Я ведь о ней каждую минуту вспоминаю. Каждую ночь плачу в подушку.

Это её сбило с толку. Она не поняла, серьёзно я или издеваюсь. На самом деле мне тогда и шестидесяти не было, мужик я был крепкий, но для этой «овсяной бабы» любой дед казался «готовым к земле».

— Вы пережили страшную трагедию, — она попыталась положить свою пухлую, покрытую мелкими веснушками ладонь на мою руку. Я посмотрел на её пальцы так, словно на стол выползли два жирных слизняка. Она тут же убрала руку. — Но поведение Николая неприемлемо. Я обязана направить его к районному специалисту. К психиатру.

— К кому? — я резко выпрямился. — К какому-то пройдохе, который и сам таблетки жрёт горстями, чтобы с ума не сойти, после своих пациентов? Нет уж, обойдёмся.

Она поджала губы, шумно выдохнула через нос.

— Это обязательная процедура. Иначе он не сможет учиться в обычной школе. Нам придётся перевести его в спецкласс. В интернат.

— Вот как? — я прищурился. — Может и в личном деле напишете, какой он у меня урод?

— Извините, но мы обязаны задокументировать все особенности его развития. Это профессиональная этика и юридическая ответственность.

— Понятно. Короче, хотите парню жизнь сломать ещё до того, как у него усы проклёвываться начнут.

Она открыла было рот, чтобы выдать очередную тираду, но тут закашлялась. Сначала несильно, вежливо прикрыв рот ладошкой. Потом глубже, с хрипом. Сделала глоток из своей кружки — там, небось, чай на травах стоял или цикорий паршивый. Но кашель всё не проходил. Она согнулась пополам, лицо её пошло красными пятнами.

И тут на календарь, лежавший перед ней на столе, полетели мелкие красные брызги.

— Ой, — просипела она, вытирая рот тыльной стороной ладони. На коже руки размазалась густая, тёмная кровь. Она уставилась на свои пальцы с глупым удивлением, будто впервые в жизни кровь увидела. Будто не знала, что внутри неё есть что-то красное.

— Вам бы самой к врачу, милочка, — сказал я, поднимаясь со стула. — Может, ваш знакомый психиатр и от туберкулёза лечит?

— Семён… кха… Семёнович, мы не… кха-кха… закончили! — выдавила она сквозь новые приступы. Изо рта у неё уже брызгало вовсю. Я аккуратно сделал шаг назад, чтобы не запачкать куртку.

— Закончили, милая. Счастливо оставаться. А за Кольку не переживай, я сам его воспитаю. Как надо воспитаю.

Я вышел из кабинета. В коридоре на деревянной банкетке сидел Колька. Маленький, худой, острые коленки.

— Пошли домой, малец, — я по-отечески хлопнул его по плечу.

— Ладно, — послушно кивнул он.

Сзади что-то кричала секретарша, мол, надо документы забрать, расписаться где-то. Да пошла она! В эту школу мы больше не возвращались. Я перевел внука на домашнее обучение. Благо, у нас в районе всем на всё наплевать: привёз инспектору раз в полгода четверть кабана да трёхлитровую банку мёда — он тебе любые справки подмахнёт.

Так что учил я его сам. Читать, писать, считать научил быстро — парень оказался вовсе не дураком, соображал дай бог каждому. А когда с обязательной программой закончили, я взялся за главное.

Показал ему, как ставить силки на зайцев. Как по обломанным веткам и примятой траве выслеживать косулю. Как дышать ровно и спокойно, чтобы зверь тебя раньше времени не почуял. Как бесшумно, словно рысь, ступать по рыхлому снегу.

— Запомни, Колька, — говорил я ему, когда мы в лесу свежевали его первого кабанчика. — Всё, что по нашей земле бегает — всё наше. Главное — делать всё чисто. Режь от горла до паха, аккуратно, чтобы кишки не задеть, а то мясо испоганишь. Ямку выкопай и кровь спускай туда. Потом засыпь землёй и лапником прикрой. Лес лишнего сора не любит, он чистоту уважает.

Я учил его, как быстро и порционно разделывать тушу. Чтобы в банки закатать — и сразу в погреб. Мясо на зиму — милое дело. Колька впитывал мой опыт внимательно. Глаза у него в такие моменты блестели совсем как у матери, когда та ещё окончательно не спилась.

И вот теперь этот матёрый, взрослый, двадцатиоднолетний лоб ходит по двору как неприкаянный, совершая одну глупейшую ошибку за другой. Тьфу, смотреть тошно!

Я натянул ватные штаны, набросил прямо на голое тело старую фуфайку, сунул ноги в калоши и вышел на крыльцо. От мороза изо рта густыми клубами валил пар.

В сарае горел свет. Я заглянул внутрь. Колька копался в моем старом ящике с инструментами.

— Ты чего тут забыл в три часа ночи? — негромко спросил я. — Думаешь, самый умный?

Я шагнул внутрь и щёлкнул выключателем. Лампочка под потолком тут же осветила всё помещение бледным оранжевым светом.

— Выключи, дед, — буркнул Колька. — Увидят же с дороги.

— Кто увидит-то, дубина? — я отвесил ему лёгкий подзатыльник. — Дорога деревьями скрыта, оттуда наш сарай не просматривается. Я тебя чему учил? Угол обзора, прямая видимость! Всё из башки выветрилось что ли?

Колька замер, потом вздохнул. В слабом свете я увидел, что он держит в руке мой любимый нож-живодёр с широким лезвием.

— Нашёл, — тихо сказал он и улыбнулся.

— Рад за тебя. И зачем он тебе?

— Надо.

Я потёр затекшие веки.

— Где ты был сегодня?

Колька пожал плечами, попытался обойти меня, чтобы выйти из сарая. Я выставил руку и упёрся ему в грудь. Он у нас парень высокий, сухой, но против моей хватки больно не попрёшь.

— На вопрос ответь.

— Да нигде. Гулял.

— Не ври мне. На сапоги свои посмотри. Откуда на них серая глина? У нас в округе такая только на карьере за пивнухой «У камыша». Больше нигде на двадцать вёрст вокруг.

Колька посмотрел вниз на свои грязные чуни. Лицо его на секунду потемнело от злости, но он быстро справился с собой.

— Об этом я не подумал, — совсем тихо прошептал он.

Я размахнулся и влепил ему короткую, но увесистую пощёчину. Колька отшатнулся, прижал ладонь к горящей щеке. В другой руке он всё ещё сжимал нож.

— И что ты сделаешь этим пером? — прищурился я. — На деда попрёшь?

Он медленно опустил руку с ножом. Снова невинно и по-дурацки улыбнулся.

— Нет, дед. Ты прав. Мне надо быть внимательнее.

— Вот именно! — я ткнул в него пальцем. — Внимательнее! Я тебе это твержу с тех пор, как ты под стол пешком ходил. Посмотри на себя. На воротнике куртки — два бурых пятнышка. На кармане штанов — затяжка, нитка торчит. Где зацепился?

Колька покрутился, осматривая себя.

— Не знаю. Наверное, в кустах у дороги.

— Выверни карман.

Он послушно вывернул подкладку. На серой ткани темнело засохшее пятно размером с пятикопеечную монету.

— Тоже пропустил, — вздохнул он.

— Пропустил он… — я раздраженно сплюнул под ноги. — Ты зачем столько ходок делал? Лопату унёс, потом за верёвкой побежал. Почему сразу всё в тачку не погрузил и за один раз не отвёз? Зачем следы множить?

— Прости, дед. Я занервничал. Хотел быстрее.

— «Прости» тебя на зоне греть не будет, — отрезал я, но голос смягчил. Сердце все-таки не каменное, внук же, плоть от плоти. — Ладно. Рассказывай. Кто она?

— Девка из «Камыша». Которая на розливе стоит. Новая, светленькая.

— Лариска, что ли? — вспомнил я. — Которая из райцентра приезжает?

— Ага.

— Кто тебя с ней видел?

— Да никто особо. Местные алкаши у стойки терлись, Михалыч с трактористом. Но они уже лыка не вязали. А она на меня даже не смотрела. Я ей не нравлюсь.

— Ещё бы ты ей нравился, — хмыкнул я. — Ты же вечно как сыч сидишь, одну стопку три часа цедишь и на чай никогда не оставляешь. Запомни, Колька: хочешь оставаться незамеченным — будь щедрым. Оставь бабе сотку сверху, улыбнись, спроси, как дела. Она к тебе привыкнет, примелькаешься, а потом, если что, и слова плохого про тебя не вспомнит. Скажет: «Ой, да это Колька, тихий такой, вежливый парень». Понял?

— Понял.

— Как ты её подловил?

— На дорогу перед её машиной шиферных гвоздей набросал. Она километра три отъехала и встала. Запаски у неё не оказалось. Тут я и подошёл. Вроде как помочь.

— Машина где?

— В торфянике. Я её в старую колею столкнул, там трясина, к весне совсем засосёт. Телефон её выключил сразу, симку вытащил и разломал.

Я удовлетворенно кивнул.

— Ну, это ладно. Тут сообразил. Ладно, иди заканчивай. А мне приспичило опять. Пойду в дом.

— Спасибо, дед.

Я развернулся и пошагал к дому. Спиной чувствовали на себе его взгляд — тяжёлый, пристальный. Колька рос хорошим учеником, но до мастера ему было ещё далеко.

Я зашёл в дом, поднялся на второй этаж, демонстративно зажёг в туалете свет. А сам тихонько, без обуви, спустился по чёрной лестнице, накинул старые чуни и выскользнул через веранду в сад.

Лес встретил меня холодным молчанием. Глаза мои уже давно не те, что в молодости — раньше я ночью замечал мышь под снегом, а теперь пришлось идти почти на ощупь, ориентируясь на тихий шорох впереди.

Колька так и не научился ходить бесшумно. К тому же он тихонько напевал себе под нос какую-то глупую песенку из телевизора. Надо будет завтра за завтраком сказать ему, чтобы заткнулся. В лесу петь — это верная смерть.

Я затаился в густом ельнике.

Внук был под старой раскидистой сосной. Он уже перекинул веревку через толстый сук и вздернул девку за ноги. Хороший выбор дерева — сосна выдержит любой вес, и кора у неё грубая, верёвка не скользит.

Но тут Колька опять сглупил. Он достал мой любимый нож и принялся прямо по живому срезать с неё куртку.

«Дурень, — мысленно обругал я его. — Лезвие же о молнию затупишь. И ткань волокнами нож забьёт. Надо было сначала раздеть, а потом уже…»

Я не стал досматривать. Столько раз сам это делал, что зрелище давно потеряло для меня всякую новизну. Обычная, рутинная работа.

Я тихо, стараясь не хрустеть настом, пошёл обратно к дому.

Маньяк ли мой внук, как сейчас модно говорить? Да какой там маньяк. Так, начинающий. Первый раз у парня, руки трясутся, ошибок куча. Но ничего, под моим присмотром он быстро наберётся опыта. Это как в школе: главное — хорошая программа и правильный учитель.

А то говорят, домашнее обучение до добра не доводит. Врут всё. Колька мой далеко пойдёт.

Дедовский метод ещё ни разу осечки не давал.