Данилин омут⁠⁠

***
— Ну, — Никита неловко потоптался, взбив сапогами дорожную пыль и провёл широкой ладонью по редкому седому осэлэдцу на бритой голове. — Бывай, что ли, друже.
Отец Данила потрепал его по плечу:
— Ступай с Богом.
— Удачи тебе, — Никита опустил взор.
— Господь милостив, — отец Данила прижал к груди библию в массивном переплёте.

Никита возвращался в село, быстро шагая вдоль берёзовой рощи, переходящей в частый ельник. Назойливый ветерок беспокоил тонкие ветви, растерявшие траченные ржавчиной листья, и они шептались о чём-то, будто задумали худое.
Никита сам себе не признавался, что душа не на месте. «Не моего ума дело — бормотал запорожец — тут не сладит ни сабля, ни кулак, Данила книжник, от пусть и решает.»
Об отце Даниле ходило много слухов: он и бесноватых отчитывал и молитвами исцелял хворых. В миру куренным атаманом был, запорожцы за недюжинную силу прозвали его Подковой. Ходил Подкова на ляхов и на татар, в Крыму Никиту от смерти спас, зарубив ханского янычара.
Потом открылось ему что-то. Проповедовать начал, бросил Сечь, подался в монастырь и на поприще Христа отличился не хуже, чем на поле брани. Грамоте обучился, удаль казацкую укротил смирением.
Ранее был человеком великой отваги, а ныне сделался человеком великой благости. Миряне простого чернеца почитали как батюшку, величали отцом, гутарили, что даже митрополит дивился мудрым речам его и знанию святого писания.
В начале осени в округе приключилось лихо, вот голова и отрядил старого Никиту за бывшим атаманом. Когда они шли по селу, каждый встречный просил у Данилы благословения. Старец ласково улыбался, ободрял, дарил надежду. Селяне кланялись.

Как привёл Никита чернеца к месту поганому, так оторопь взяла бывалого рубаку. Он словно зимой в медвежью берлогу провалился и тощий, голодный зверь, пробудившись, поднялся, вскинув лапы.
Да и как не бояться? Это ведь она с виду ребёнок, а на луну воет, что твой бирюк. Как ночь поскулит, поплачет, так на погосте находят разрытую могилу. В поле рожь стала гнить, падал домашний скот.
Бесноватую девку повидали многие: пастухи, гнавшие стадо с пастбища; бабы, работавшие на баштане и, что хуже всего, малые дети. Не было хаты, в которой посреди ночи дитя бы не просыпалось и не лепетало про девочку, кликавшую с собой.
Под утро находили следы босых ножек под окнами, дохлую крысу на пороге, а то и чего похуже, с погоста. Не минула горькая доля и самого Никиту: внучка Галюшка две ночи тому криком зашлась и до первых петухов не могла успокоиться.
Когда Никита, желая утешить малышку, рассказал ей сказку, мол вечерние звездочки на небе — это огоньки в окнах ангельских домиков, Галюшка насупилась и отвечала, что нет на чёрном небе никаких ангелов. Есть лишь слезы мёртвых детей.
Местного попа — знавшего толк в горилки да сале — гнали к Андрейкиной хате тумаками, но его на половине пути скрючило почище бараньего рога. Обратно не донесли, околел!
Привык, шельма, на крестинах, да на похоронах набивать безразмерную утробу свою, вот и не сдюжил супротив лукавого. Ну, да царство ему небесное, забулдыге.
Покликали Остапа, священника из соседнего села, человека бывалого и рассудительного, не раз ходившего в походы с Подковой, да слёг Остап с лихоманкой. Он и присоветовал обратиться к Даниле, в Николин монастырь. Вся надёга теперича на чернеца.

Немного отойдя, Никита обернулся, чернец замер возле плетня, задравши голову: то ли молился, то ли облака считал. Божий человек, не от мира сего. От леса веяло липкой духотой, деревья стояли, подобные ожившим супостатам, не малое число коих посек Никита.
Он истово перекрестился и не оборачивался больше до самой хаты своей. Придя, остановился подле вишни, росшей у окна, присел на корни и вынул люльку, пальцы тряслись. На стенах осаждённых городов рука не дрожала, а тут... Чернец сладит, не может не сладить.

***
Отец Данила глядел на небо, осеннее солнце висело бледной недоваренной галушкой, среди перистых облаков парила чёрная точка: не то коршун, не то ястреб, отсюда не развидеть. Он погладил седую бороду, осенил себя крестным знаменем и толкнул противно скрипнувшую калитку, висевшую на одной петле.
Брошенная хата пялилась на чернеца бельмами окон, как одичавшая псина: одно неверное движение, малейший намёк на слабость и бросится, собьёт с ног, вцепится в горло. Солома на крыше сгнила и воняла, по стенам полз мох.

Минувшей зимой отец Данила исповедовал одного деда, прожившего разгульную, беспутную жизнь. Старичина харкал красным и зябко ёжился под выляневшей медвежьей шкурой.
Он шептал о сотворённых непотребствах, каялся и просил отца Данилу наклониться поближе. Скажу-де самое сокровенное. Что-то мелькнуло в его взоре, чернец отпрянул, и вовремя: из под шкуры выпросталась жилистая рука с ножом.
Душегуб хотел напоследок ещё одну христианскую душу уволочь. «Чтобы не скушно было!» — хохотал он. Так с ухмылкой и преставился. Тогда, ещё не переступивши порог, отец Данила ощутил скверну, витавшую в стылом воздухе. Возле Андрейкиной хаты ощущения были сильнее, гораздо сильнее.
Дома, совсем как сосуды, только наполняются не горилкой, а счастьем или горем. Если слышна возня хозяина, детский говор, да ворчание жинки, пахнет хлебом, да парным молоком, то и дом такой приветлив и ласков.
Ну а коль жилище пустует, особливо после деяний богопротивных, то лучше в чащобе дремучей ночь скоротать, светом костра отгоняя нечисть.

Чернец приблизился. Двор зарос бурьяном, ступени невысокого крыльца, устланные опавшими листьями, провалились внутрь, (...совсем, как черепа, расколотые копытом...).
Отец Данила мотнул головой, отгоняя воспоминания, они покинули его давно, лишь изредка навещая долгими зимними ночами, рисуя страшные узоры на окнах, вынуждая стонать во сне и скрипеть зубами.
Но сейчас пережитое нахлынуло с новой силой, подобно полноводному Днепру, который величаво тёк недалече от хаты, одиноко стоявшей на обрыве. Никто не желал строиться по соседству.
— Господь святый, — пробормотал чернец, — убереги раба твоего.
— Не уберегу! — раздалось из-за двери. — Голосок был детский, но какой-то странный, точно говорило сразу два ребетёнка. — Теперь я Господь твой, я сожру твою душу и высосу твою кровь!
Отец Данила подпрыгнул. Сердце ухнуло пушкой, значит всё-таки правду гутарили на селе... До последнего он сомневался, не верил. Думал, просто сиротка умалишённая захотела к людям прибиться — чай, зима близится — вот и поселилась на отшибе.
А что в избе Андрей пропойца удавился, да брюхатую жену зашиб, откуда ж ей знать, убогой? Суеверные казаки напридумали всякого, народ они отважный, но тёмный. А напасти, какие с селянами приключились — совпадение, промысел Господень. Отец Данила поднялся по крыльцу.
Доски скрипели под ногами (... гробы сгнили и то, что в них обитает, скоро выберется...). «Чур меня! — чернец стиснул библию — гнилушки проклятые!»
Прислушался. За дверью тихо. Пульс гремел в ушах, руки дрожали. Крепок отец Данила и телом и духом, но всякий раз, как с нечистым сталкивает судьба, сбегает в пятки душа.
Люди для чёрта подобны раскрытым книгам и нет на земле человека, желавшего вырвать и навсегда забыть некоторые страницы. Чернец протянул руку и неуверенно коснулся двери. Доски были сухими и шершавыми (...совсем, как ограда вокруг шляхетской конюшни...). Он застыл на пороге.

— А ты сожги меня, святоша! Погуби, как Андрейка семью свою, а потом вздёрнись на пепелище! — чудилось будто сама хата ожила и заговорила.
— Кто ты?! — чернец ударил кулаком по дверному косяку.
Библия вдруг стала нестерпимо горячей, пальцы разжались, слово Божие выпало на порог и раскрылось.
— Читай! — приказал невидимый собеседник. — Евангелие от Марка, моё любимое место... — голос хохотнул.
Отец Данила опустил голову, нужные строки нашлись быстро: «Имя мне легион...» — прошептал он. Позади что-то прошуршало, чернец резко обернулся.
Ничего, лишь скособочившаяся калитка висит разбитой челюстью. Дверь распахнулась (... как от удара могучим плечом казацким, навались, браты, эх, весело погуляем!), словно от порыва ветра, ударив чернеца в спину, опрокидывая его наземь.
Отец Данила вскочил, протянул руку к обронённой библии, но тут же отдёрнул. На святом писании свернулась змея. Крупная, нездешняя, отец Данила не встречал таких и в туретчине.
— Господи, милостив буде ко мне грешному, — чернец смежил веки. Гадина шипела совсем рядом, воздух колыхнулся на уровне лица, отец Данила зажмурился до белых точек в глазах. — На всё воля твоя, — пальцы нашарили распятие.
— Твой бог давно отрёкся от тебя, — донеслось сверху, — входи. Такова моя воля.

Чернец поднялся, наваждение исчезло. За порогом таилась мгла. Внутри было настолько темно и холодно, что мнилось будто там, в пустой хате висельника, стояла морозная рождественская ночь. Отец Данила наклонился, подобрал библию и переступил порог.
— Заклинаю тебя именем Господа нашего! — начал он и поперхнулся. В глубине хаты что-то шевельнулось. Отец Данила выше поднял святую книгу. — Не я тебя гоню, но Господь! — слова падали во тьму, как чубатые головы, отрезанные скуластыми татарами.
Из недр хаты донеслось рычание. Глухое и низкое, оно отражалось от стен, кружило под потолком, стелилось по полу. Чернец глубоко вдохнул и осторожно сделал несколько шагов.
Дверь с грохотом захлопнулась, отрезая дорогу назад. Спёртый воздух разрывал лёгкие, выворачивал желудок. Пахло старым деревом и мокрой землёй. Глаза резало до слёз от густоты первородного, чернильного мрака, не ведавшего солнечного света, в ушах звенела тишина.
Тишина неестественная и мёртвая (...точь-в-точь, как над разорёнными хуторами, когда угли пожарища тлеют в наползающих сумерках, а воздух напоен смрадом горелых костей, волос, да болью людской...).
Молитвы вылетели из головы. Отец Данила уставился перед собой, там, у дальней стены, стоял гроб, огромных, нечеловеческих размеров. Худенькая фигурка сидела на нём. Нижняя часть видения вспыхнула синеватым пламенем, и чернец узрел, что это печь, а на ней... На печи восседало прошлое.

***
— Пан, пан! — умоляла седая полячка, и не было надежды в её голосе, лишь отчаяние.
Ватага атамана Подковы куражилась в ляшской деревеньке. Запорожцы, опьянённые победой и вином, награбленным в панских погребах, предавались плотским утехам с селянками.
По шляхетскому имению гулял красный петух. Пожилой князь Билевич не успел утечь и корчился, посаженый на кол. Спесивые ляхи даже не помышляли о бегстве, хотя казаки загодя возвещали о себе пожарами.
Никита, молодой и чернобровый, в пьяном угаре поднёс факел к босым пяткам издыхающего князя: «Вот так, вражий сын, тебя черти в пекле привечать станут! Не всё вашему брату холопские шкуры дубить!» Именитый лях выпучил налитые кровью глаза и булькал что-то нечестивым языком своим, не то бранился, не то проклинал.

Речь Посполитая стонала под копытами казацких коней. Украина, замордованная панскими батогами, вспыхнула сухой травой, сечевики и простолюдины выжигали всё на своём пути, воплощая ветхозаветное «око за око, зуб за зуб».
Ветви придорожных деревьев после них клонились от висевших тел. Роскошные усадьбы курились дымом, осмелевшие волки рыскали по разорённым деревням, пугая сытых, ленивых ворон. Крепкие, мозолистые пальцы сжимали горло польского королевства.

Подкова нависал над старухой, прижавшейся к дверям конюшни: «Пшла прочь, волчья сыть!» — атаман отшвырнул бабку, она отлетела и наткнулась грудью на вилы, прислонённые к невысокой ограде. Красные зубья вышли из спины, у старухи горлом хлынула кровь, умирая, она дёргалась, нелепо и смешно.
Подкова пинком распахнул двери. Внутри пахло навозом и конским потом, Атаман сноровисто осмотрелся. В пустом лошадином стойле схоронилась девочка.
Бледная и заплаканная, с растрёпанными рыжими косами, она глядела на страшного запорожца. Захмелевший от крови Подкова одним прыжком подскочил к ребёнку и лихая казацкая сабля рассекла малышке лицо.
Ворвавшись в панскую светлицу, оробели казачки. Со стены глядела пара детских черепов, на мраморном столе, промеж четырёх свечей, лежала книга. Священник Остап, разумевший латинскую грамоту, в сердцах плюнул и приказал сжечь её.
Никита нагнулся и рванул ворот зарубленного на пороге ляха: креста на нём не было. Подкова брезгливо взял загадочный труд, не забыв прихватить одну из свечей, и вышел.
Ватага вырезала хутор от мала до велика. Во всей усадьбе не нашлось ни иконы, ни распятия. Подкова послал дозор разведать округу и казаки вскоре вернулись, сообщив, что нашли на местном кладбище поганое место. Лошади там вставали на дыбы и норовили сбросить наездников. Вечерело, атаман велел седлать коней.
Ночь провели на опушке леса, а поутру подоспел гонец с горькой вестью: татары пожгли множество казацких сёл, иных посекли на месте, иных угнали в полон и курень повернул обратно. Кого-то удалось отбить, но многие христианские души сгинули на поганых невольничьих рынках.
Много позже явился атаману Даниле во сне Христос и подался он из Сечи в Николин монастырь. Остап же принял сельский храм.

***
— Вспомнил меня?
Отец Данила попятился. В нескольких шагах от него сидел ребёнок, девочка в заляпанном кровью платьице. Один глаз вытек, на месте носа провал, неровно сросшиеся губы подернуты оскалом, обнажающим кривые острые зубы.
Над её головой, в углу, на месте иконостаса, висела голова чёрного козла с высунутым языком. Рядом с печью качалась колыбель, накрытая чёрным пологом. В ней что-то копошилось и по-щенячьи скулило.
Голос Отца Данилы дрогнул:
— Ты... Этого не может быть... Я бесов изгонял и тебя верну в пекло!
— А ты не думал, почему именно подле тебя столько нас, а? — вкрадчиво прошептало то, что было когда-то ребёнком.

В сознании отца Данилы мелькало прошлое. Исповедь, монашество, явленные способности, кликуши, бесноватые и сны, сны, сны. В этих снах он откликался ещё на Подкову, не чурался горилки, бабьих уст, да хорошей драки.
В этих снах Подкова нёс книгу из панской светлицы. И книга говорила с ним, пока пальцы гладили кожаный переплёт. В этих снах страницы раскрывались сами собой, и Подкова видел рисунок, на котором прекрасная дева, с копытами вместо ступней топтала маленькие человеческие черепа. Детские черепа. В этих снах Никита окликал его, Подкова вздрагивал, захлопывая книгу, опрометью кидался вон и предавал её огню.

— Вижу, что вспомнил! — сидящий на печи труп подпрыгнул и повис под потолком. – Ведь глянулась тебе тогда козлоногая, а? До сих пор её не забыл!
— Лжёшь, собачья дочь! — отец Данила вскинул библию. — Отче наш, сущий на небесах... — слова застряли во рту, и внутри стало горячо, словно в глотку плеснули горячей смолы.
Дьяволица раскинула руки, перевернулась головой к низу и прошипела:
— Если сатана будет изгонять сатану, то как он устоит? Ибо какое царство устоит, если разделится само в себе?
Чернец опрокинулся навзничь и отползал, библия раскрылась, страницы чернели, как пашня, вспоротая плугом.
— То не ты бесов гнал, то бесы шли к тебе! Заждались... — существо осклабилось, пламя в печи разгоралось, обретая черты оскаленной звериной морды. – Кого ты принял за Христа?
На стенах плясали причудливые тени. Они извивались, прыгали, совокуплялись, тянули к чернецу бесплотные когтистые лапы. Что-то шуршало соломой на крыше, скреблось в дверь, возилось под потолком.
— Андрейка-то пропойца на том свете братом тебе станет! — девочка по-прежнему висела вниз головой, грязные патлы свисали рыжим помелом, подол платья бесстыдно задрался. — Я заберу вас всех! Я съем ваших детей!
Ещё до рождения меня даровали истинному богу, но вы разрушили чары, а мой отец, князь Билевич, накануне брачной ночи лишился колдовской силы! Вместо того, чтобы стать королевой ада, я варилась в собственной крови, настал ваш черёд!
— Не мучь меня! — немощный, сломленный старик встал на колени, срывая с груди распятие, ставшее вдруг нестерпимо горячим.

Мёртвая девочка плавно опустилась рядом, обвила шею чернеца, прильнула к нему, раскрывая зубастую пасть всё шире и шире. Вот уже голова старика пропала в ней, так уж заглатывает лягушку.
Данила умирал и рождался вновь, постигая иную веру, темнота наполнила его, как студёная вода из колодца наполняет кадку, до краев. Темнота выступала капельками пота на коже и струилась вниз длинными узкими дорожками.
Темнота шептала и был этот шёпот слаще жарких девичьих ласк майскими ночами, коих Данила познал вдосталь, будучи вольным запорожцем. Тонкие сильные пальцы впились в плечи, рванули рясу, когти вонзились в кожу, сдирая её.
Покойница выпустила старика, и он опрокинулся навзничь, хватая ртом воздух. По спине текли горячие ручейки, во рту стоял вкус тухлого мяса, голова кружилась. Библия, лежавшая рядом, обуглилась по краям.
Листы книги взметнулись, словно от сквозняка, и старик видел, как меняются слова, как появляются уродливые рисунки, как стелются новые строки на чужом, древнем языке. Старик понимал его...

***
Шинок гудел, ровно пчелиный улей. Горилка лилась рекой, весело звенели струны бандуры, казаки шутили и пели песни. Хозяин шинка, жид, имени коего никто не утруждался произносить, серой мышью суетился вместе с двумя сыновьями.
Помимо шинка, жиды держали лавку и винокурню, раз их чуть не пожгли, но жидовский бог остудил горячие казацкие головы. Хлебосольная украинская осень набила закрома хлебом и всякая крещёная душа радовалась. В углу, подале от общего гвалта, сидели трое пожилых запорожцев.

— Брехло, — отмахнулся одноглазый кузнец, прозванный Кривым. — Язык, что твоё помело.
— Я брехло? — вскинулся Никита. — Да вот те крест, в ту же ночь с обрыва бросился чернец!
Седой, тучный Пацюк, выпивший больше товарищей и проспавший всю беседу, не без труда поднял голову и назидательно произнёс, подняв палец:
— Это он потому в омут сиганул, что усомнился. А не усомнился бы, так и сидел бы сейчас тут и в селе вашем всё бы наладилось.
— У нас и так всё наладилось... — процедил сквозь зубы Никита.
— Всякая скверна от баб, — пояснил Пацюк. — казаку от них только вред. Ветер, степь, кобылка, да сабля, вот наша услада. И моя жинка из таковских: как станет посерёд хаты, упёрши руки в бока, так хоть шапку в руки и беги! Хуже татарина!
Вот, что я вам скажу, панове: каждая старуха знается с чёртом! Сделаться мне католиком, ежели вру! Давеча гутарила, мол во сне привиделась ей мёртвая девчонка верхом на Даниле и будто ступал он на четвереньках по Днепру, как мы земле ходим! Высек я шельму вот этой самой рукою! — Пацюк потряс внушительным кулаком. Кривой с Никитой одобрительно закивали.

В шинке ещё долго раздавался гогот, перемежаемый песнями, да пьяной бранью. Заброшенную хату, стоявшую недалече от обрыва, вскоре предали огню и развеяли пепел над Днепром. От греха подальше. А место это и по сей день зовётся Данилиным омутом.