Без права выезда⁠⁠

Я стою у калитки, уставившись на носки своих сандалий. Коричневых, уродливых, с дырочками для вентиляции, надетых поверх тонких серых хлопковых носков. Пальцы упираются прямо в черту, где заканчивается утоптанная глина нашего участка и начинается щербатый асфальт проулка.

Один шаг. Всего один. Перешагнуть через мелкую канаву с лопухами — и я на дороге. Сколько я уже не ступал на асфальт? Неделю? Год? Два?

Нет, погодите. Мы с Зинкой въехали сюда… Не с Зинкой. Какая, к чёрту, Зинка. Кира. Мою жену зовут Кира. Это единственное воспоминание из прошлого, за которое я всё ещё цепляюсь. Была женой, когда нам задаром досталась эта рухлядь, и осталась ей. А меня зовут… блядь. Как меня зовут? Только не Федор. Федор — это выдуманная ими кличка. Это имя мне выдали вместе с полинявшими трениками и майкой-алкоголичкой, потому что моё настоящее имя здесь не положено по штату. Слишком вычурное. Совсем не трудовое.

— Мужчина! Вы пакеты забирать будете или как?

Я вздрагиваю, выныривая из дурмана воспоминаний, и поднимаю голову. По ту сторону канавы, опираясь одной ногой о педаль электровелосипеда, стоит парень в ядовито-желтой ветровке. Курьер.

— Да-да, — сдавленно говорю я и вытягиваю руку вперёд, не переступая невидимую черту. — Давай сюда.

Курьер смотрит на мою вытянутую кисть, потом на те полметра что разделяют нас, потом мне в глаза. Смотрит так, как смотрят на городских сумасшедших. Слезает с седла и делает шаг, протягивая тугие пластиковые мешки.

— Извини, брат, — виновато гримасничаю я, перехватывая ношу. — Сандалии новые. Боюсь об асфальт ободрать.

— Новые? — парень косится на мои ноги. — Моего деда в таких хоронили. Год восьмидесятый, что ли?

— Семьдесят восьмой, — мгновенно поправляю его я. Быстро, четко, пока не началось. Оно терпеть не может, когда путают время. Даже один год — тут считается пропастью, и ошибаться себе дороже. — Экспортный вариант, фабрика «Скороход».

— Ага. Ну, вам виднее. А остальной прикид — тоже оттуда? — он кивает на мою мятую сорочку с коротким рукавом и брюки со стрелками, которые колют ляжки жесткой советской шерстью.

— Оттуда. Из сундука.

Парень тянется к своему коробу на багажнике, выуживает ещё две упаковки минералки и огромную сумку.

— Слышьте, а дача у вас прикольная. Прям музей. У меня мать старые фильмы любит, ну эти, где все на верандах сидят и чай из самовара хлещут. Как его… «Москва слезам не верит».

— Там вначале конец пятидесятых, а потом сразу конец семидесятых, — заученно тараторю я. Во рту мгновенно пересыхает. — У нас тут типовой проект щитового домика для работников НИИ, семьдесят шестой год постройки. Вагонка, масляная краска.

Курьер таращится на меня, пару секунд жуя губу.

— Ладно. Не грузите. Куда это переть? У меня ещё три заказа по вашему СНТ, времени нет.

— За мной иди.

Я делаю разворот и шагаю к крыльцу. Парень с размаху перепрыгивает канаву и ставит свой грязный кроссовок прямо на край вскопанной земли, где торчат хилые перья лука.

Внутри у меня все обрывается.

— Стой! — рявкаю я. — Назад! Только по плитке! По грядкам не ходить!

Он смеется, думая, что я шучу, но, видимо, у меня лицо такое, что радость быстро сползает с его физиономии.

— Да понял я, понял, чё орать-то.

Мы идем гуськом по квадратным плитам, уложенным в два ряда. Влево нельзя — там щавель. Вправо — клубника, накрытая от птиц старой рыболовной сетью. Всё строго, всё по линеечке. Три скрипучие ступеньки крыльца. Я плечом толкаю дверь, обитую потрескавшимся коричневым дерматином, из которого торчит серая вата, и мы попадаем на застеклённую веранду.

Здесь душно, пахнет нагретым на солнце деревом, керосином и старыми газетами. Сквозь ромбики цветных стекол — жёлтых, синих, красных — мир снаружи кажется залитым желчью и чернилами. Мы проходим мимо пузатого холодильника «ЗиЛ» с тяжелой ручкой-рычагом, который периодически вздрагивает и начинает молотить как трактор, и заходим в кухоньку.

Я ставлю пакеты на стол, затянутый липкой клеенкой в мелкий цветочек.

— Ни фига себе, — удивлённо выдыхает курьер, озираясь на пузатые алюминиевые кастрюли, пучок сушеной ромашки под потолком и граненые стаканы в подстаканниках. — И чё, плита рабочая? От баллона?

— Рабочая, — я с усилием изображаю на лице подобие улыбки. С каждым днем лицевые мышцы слушаются все хуже, будто каменеют. — Ставь воду к стене и беги за остальным. Ты же опаздываешь.

— А, точно. — Он сбрасывает ношу, но перед уходом успевает заглянуть в открытый шкафчик над мойкой, куда я уже начал выкладывать продукты. Его брови медленно ползут вверх. Я знаю, что он там видит. Только что вынутая из его пакета пачка дорогих итальянских спагетти, попав на полку, тут же превратилась в серую картонную коробку макарон группы «В», похожих на нарубленные водопроводные трубы.

— Время не ждёт, друг, — жёстко напоминаю я, захлопывая дверцу. — И по плиткам иди. Не дай бог на укроп наступишь.

Он пулей вылетает на веранду. В ту же секунду из маленькой спальни, завешенной выцветшим ситцем вместо двери, выходит Кира. Я слышу, как стучат её стоптанные танкетки.

— Макс… котик, ты как? — шепчет она губами, оглядываясь на потолок.

— Макс! — с облегчением выдыхаю я. — Господи, точно. Максим. А то с утра в башке одно это «Федя, Федя» крутится.

— Твоя мать… — шёпотом ругается Кира и тут же зажимает рот ладонью, жмурясь от боли. Её передергивает, будто через тело пустили ток. Здесь нельзя материться. Советская женщина, супруга старшего научного сотрудника, таких слов знать не должна.

— Сильно приложило? — я обнимаю её за плечи. На ней ужасный халат из кримплена, расцветки «вырви глаз» — какие-то оранжевые огурцы на синем фоне. В этой синтетике тело совсем не дышит, от Киры пахнет чужим, кислым потом и духами «Ландыш серебристый». А на голове — мелкая, жёсткая, как стальная стружка, «химия». Она даже не крутила бигуди, просто такой проснулась месяц назад.

— Терпимо, — она слабо улыбается. — В висок кольнуло, как спицей вязальной. Этот твой доставщик всё принёс?

— Сейчас последнюю ходку сделает. Ты иди умойся, переоденься к столу. Скоро Антон с Леркой приедут.

— А ты брился? — она тревожно трогает мою щеку.

Я провожу ладонью по подбородку. Щетина. Жёсткая, седая. Хотя мне всего тридцать два года. Было тридцать два, когда мы сюда заехали.

— Сейчас побреюсь. Вскипячу чайник и побреюсь.

Я ухожу в закуток, где висит мутное зеркало с отколотым углом и стоит эмалированный рукомойник. Намыливаю помазком щёки — мыло «Земляничное» щиплет кожу и воняет химозой — и вдруг с кухни раздается вопль.

Не крик даже, а какой-то захлебывающийся скулёж.

Я бросаю безопасную бритву в тазик, выскакиваю в комнату. Кира лежит на крашеных половиках, вцепившись пальцами в свою жёсткую «химию», и бьётся лбом об пол. Её глаза вылезли из орбит, а изо рта тонкой ниткой тянется розовая слюна.

— Трава! — хрипит она. — Он на газоне! На клубнике!

Я рву на себе ворот сорочки — пуговицы отлетают на пол — и вылетаю на крыльцо.

Так и есть. Этот «жёлтый ублюдок» решил срезать путь от калитки и прётся напрямик через грядки с викторией, волоча за собой упаковку туалетной бумаги. Под его ногами хрустя ломаются зелёные кустики и чавкает любовно унавоженный чернозём.

— Слезь с грядки, сука! — не своим голосом ору я, понимая, что за матерщину сейчас прилетит и мне.

И оно прилетает. В затылок будто со всего маху бьют обухом топора. Перед глазами вспыхивает слепящая, как магний, белизна, а в ушах взрывается шипение радиопомех. Колени подгибаются. Во рту мгновенно становится тесно от густой, горячей крови — кажется, я прокусил язык. Но я не падаю. Нельзя падать на виду у соседей. Я кожей чувствую, как из-за соседских штакетников и глухих заборов на меня пялятся десятки глаз. Они всегда следят, когда приезжают чужие.

Курьер в ужасе пялится на меня — мужика с половиной намыленной морды, с кровоточащим ртом, который, как паралитик, трясётся на крыльце.

— На плитку шаг сделай, паскуда! — булькаю я, харкая на перила красной юшкой.

Парень бросает бумагу прямо в грязь и в два прыжка оказывается на бетонной дорожке.

Тишина. Из черепа выдергивают топор. Радиопомехи стихают, оставляя после себя только звон в ушах и тошноту. Из дома доносится тяжёлое, прерывистое дыхание Киры.

— Вы чё, больные тут все? — сипит курьер, пятясь к калитке. — Я в поддержку напишу, вас в черный список занесут! Чокнутые!

Он вскакивает на свой велосипед и даёт по газам, даже не закрыв калитку. Я спускаюсь, строго по плиткам, подбираю упаковку бумаги. Когда я заношу её в дом, прозрачная пленка уже мутнеет, а белоснежные трехслойные рулоны на глазах сжимаются, сереют и превращаются в каменные, шершавые мотки серой бумаги без втулки, с вкраплениями непереработанной щепы.

На кухне уже на табуретке сидит Кира, прижимая к виску мокрую тряпку.

— Прости, — шепчу я, опускаясь перед ней на колени и целуя её холодные, пахнущие хлоркой пальцы. — Не уследил.

— Ничего, — она гладит меня по макушке. — Главное, чтобы сегодня всё получилось. Если Антон с Лерой не согласятся… Федя, я больше не выдержу. У меня сегодня утром пломба выпала. Смотри.

Она открывает рот. На месте белоснежной световой коронки, за которую мы два года назад отдали ползарплаты, тускло поблескивает жёлтая железная фикса.

Меня передергивает от омерзения. Оно переваривает нас. Медленно, по кусочкам, заменяет наши клетки на вторсырье.

— Они согласятся, — твердо говорю я, хотя сам в это не верю. — Тоха с самого института падок на халяву. Мы им такую цену предложим, что он удавится, но подпишет. Что у нас на ужин? Ты заказывала эти… как их…

Я замолкаю, боясь произнести слово. Мы заказывали лосось на пару и зелёную спаржу.

Кира горько усмехается и указывает в сторону плиты. Там, в огромной алюминиевой кастрюле, что-то гулко, тяжело булькает, пуская жирные пузыри. А на столе, в граненой хрустальной ладье, застыла мутная, дрожащая масса, подернутая слоем белёсого сала. На дне массы, как бельмо на глазу, белеет кружок вареного яйца и кусок свиного хряща с щетиной.

— Холодец, — жалобно говорит Кира. — И картошка с тушёнкой. Я пыталась сделать салат из авокадо, но когда открыла пакет, в нём оказалась кормовая свекла и банка майонеза «Провансаль». Семьдесят копеек за штуку.

— Но Лерка же эта… — я морщусь, подбирая обтекаемое слово. — Ну, которые траву одну жрут.

— Сыроедка она, — шепчет Кира и тут же морщится от легкого укола в темя. Слово «сыроедка» дому тоже не нравится. В СССР сырым едят только лук под водочку, остальное — буржуазная блажь и саботаж общественного питания. — Я скажу ей, что это… что это агар-агар. И соевое мясо.

— В жизни не поверит. От него чесноком за версту разит.

— А что делать, Макс?! — она срывается на крик, но тут же берет себя в руки, затравленно косясь на чёрную тарелку репродуктора «Маяк» на стене. — Выбора нет. Либо они сегодня впишут свои имена в садовую книжку, либо мы тут умрём. Иди добривайся. И надень галстук.

К пяти часам я стою на веранде при полном параде: серые брюки, белая синтетическая рубашка, в которой почти сразу взмокли подмышки, и узкий чёрный галстук на резинке. Из радиоточки льется бодрый голос Кобзона. На столе в большой комнате, накрытом плюшевой скатертью с кистями, уже потеет бутылка «Столичной» с козырьком, стоит трехлитровая банка мутного березового сока и злосчастный холодец.

Скрипит калитка. По бетонным плиткам, озираясь по сторонам, идут Антон и Лера. Они выглядят так, будто сошли с обложки модного журнала: он в льняных шортах и свободной футболке, она — в невесомом сарафане, с идеальной укладкой и огромными солнечными очками на пол-лица. В руках у Антона бутылка дорогого просекко. При виде них у меня сводит скулы от зависти — они пахнут свободой, дорогим парфюмом и кондиционером из своего премиального китайского кроссовера.

— Обалдеть! — ржёт Антон, поднимаясь на крыльцо и хлопая меня по плечу. — Максон, ну вы даете! Это чё за маскарад? Ты где этот галстук отрыл, на блошином рынке?

При слове «маскарад» у меня, где-то за глазом взрывается маленькая петарда, но я держу удар. Улыбаюсь во все тридцать два зуба, стараясь не светить железной коронкой, которая начала вчера проступать и у меня на коренном зубе.

— Проходите, гости дорогие! — говорю я громко, с фальшивой, театральной бодростью диктора Центрального телевидения. — Зинаида, встречай!

Из кухни выплывает Кира, вытирая руки о вафельное полотенце.

На лице Леры медленно сползает улыбка. Она снимает очки и в упор смотрит на Кирину «химию», на её землистое без косметики лицо и мерзкий кримпленовый халат.

— Кира?.. — неуверенно тянет её имя Лера. — Ты чего? Это у вас тематическая вечеринка, что ли? Ты бы хоть предупредила, мы бы тоже нарядились… в стиле ретро. И почему он назвал тебя Зинаидой?

— Это наш маленький семейный прикол, — звонко смеется Кира, и этот смех похож на звон разбитой витрины. — Федя и Зина, передовики производства! Проходите в залу, мойте руки с дороги, всё уже на столе!

— В залу… — шепчет Антон, переглядываясь с женой, но послушно идёт внутрь, вручив мне бутылку. — Слышь, Макс, охлади там, ладно? Жарища дикая. Слушай, а чё у вас тут за застройщик такой упоротый? Пока ехали по вашей улице — чуть глаза не сломали. Справа от вас какой-то замок из красного кирпича с бойницами, прям привет из девяностых, слева — вообще изба чёрная, покосившаяся, как при царе Горохе.

— Эклектика, — бурчу я, унося его бутылку на кухню.

Там, пока никто не видит, я прячу просекко под раковину, к мусорному ведру. На стол такое ставить нельзя — бутылка просто лопнет в руках, осколки посекут лицо, мы уже проверяли в первую неделю, с крафтовым пивом. Вместо него я беру из холодильника тяжёлую, темно-зеленую бутылку «Советского шампанского». Полусладкое. От одного вида этикетки меня мутит.

Когда я возвращаюсь в комнату, гости сидят на старом продавленном диване под ковром с оленями. Сидят на самом краешке, явно брезгуя прикасаться спиной к засаленной обивке.

— Ну, за встречу! — я с хлопком выбиваю пластмассовую пробку, разливаю желтоватую, шипящую бурду по хрустальным фужерам. — Чтобы, значит, все были здоровы, и за мир во всем мире!

Антон делает глоток и морщится.

— Блин, Макс, ты чё открыл? Это же не то, что я принёс. Кислятина какая-то с сахаром.

— Пей-пей, отличное игристое, — щебечет Кира, накладывая на их тарелки с синей каемочкой огромные куски трясущегося холодца. — По блату достали, из спецраспределителя! И закусывайте, не стесняйтесь.

Лера брезгливо тычет алюминиевой вилкой в серую студенистую плоть.

— Кира… ты же шутишь, да? Ты же знаешь, что у меня непереносимость животного белка. Я же тебе в телеграме писала.

От слова «телеграм» у Киры дергается веко, а у меня в носу лопается сосуд. Я чувствую, как по верхней губе ползёт теплая струйка, и быстро утираюсь платком. Никакого телеграма не было. Она звонила нам на дисковый телефон, который стоит в коридоре на тумбочке, просто её память уже сама дорисовывает привычную картинку.

— Лерочка, деточка, — голос Киры вдруг становится низким, с противными бабьими интонациями буфетчицы. Она сама пугается этого эффекта, глаза её от ужаса становятся как блюдца, но рот продолжает говорить сам по себе: — Какая ещё непереносимость? Вы всё там в своей Москве с жиру беситесь. Тут же коллаген сплошной, для суставов полезно! Хлебушка чёрного возьми, горчичкой помажь и ешь давай, пока не растаяло!

В комнате повисает гробовая тишина. Слышно только, как между двойными рамами окна отчаянно бьётся жирная зеленая муха.

— Так, — Антон медленно отодвигает от себя фужер. — Ребят. А чё происходит? Вы в какую-то секту вступили? Мы к вам сколько собирались, вы то трубки не берёте, то в сети вас нет. Макс, тебя с работы попёрли, ты в курсе вообще? Пацаны из отдела тебя искали, думали, ты в запой ушёл или вообще — за границу свалил.

— У нас тут связь совсем плохая, Тоха, — говорю я быстро, наклоняясь к нему через стол и опрокидывая в себя стопку водки. Водка тёплая, воняет сивухой и резиной. — Вообще ничего нет. Но место-то какое! Воздух! Тишина! Слушай, Тоха… мы тут с Зинкой… с Кирой подумали. Забирайте дачу себе, а?

Антон часто моргает.

— В смысле — забирайте?

— Купите, — я лезу за пазуху и вытаскиваю на стол замусоленную серую картонную книжечку. «Членская книжка садовода». На обложке моя фамилия. Настоящая. Но буквы уже расплываются, выцветают, и сквозь них проступают жирные фиолетовые чернила: Тов. Федоров Ф. И. — За рубль отдам. Символически. Тут и делать ничего не надо, просто впиши свое имя вот сюда, в графу «Новый владелец», и распишись. Ручка вот, шариковая!

Я судорожно пихаю ему в руку обгрызанную синюю ручку и книжку.

— Макс, ты совсем ебанулся? — прямо спрашивает Антон, отодвигаясь от меня.

От его мата Киру складывает пополам. Она беззвучно открывает рот, хватая воздух, как выброшенная на берег рыба.

— Подпиши, Тоха! — взвизгиваю я, хватая его за льняной рукав. Пальцы у меня с землёй под ногтями, я только сейчас это замечаю. — Подпиши, сука, по-братски прошу! Тут огород, тут картошки шесть мешков в подполе! Ягод сколько!

— Тоша, поехали отсюда, — Лера вскакивает, роняя табуретку. Лицо у неё белое как мел. — Они под солями. Ты посмотри на их зрачки! У неё сейчас припадок будет!

Кира действительно сползает со стула. Но перед этим она из последних сил вытягивает руку, хватает Леру за край модного сарафана и хрипит, преодолевая спазм в горле, ломая себе язык об запретные слова:

— Не… не подписывай. Оно… не выпустит. Оно… медленно ест…

И тут её бьет уже по-настоящему.

Голова Киры с сухим хрустом запрокидывается, тело выгибается дугой, она падает на пол, сбивая со стола тарелку с холодцом. Студень шлепается прямо на голые ноги Леры. Та визжит на как недорезанная свинья, отпрыгивая к двери. Кира бьется на половиках, пуская пузыри, её пятки в стоптанных танкетках выбивают по доскам жуткую дробь.

Я стою над ней, и мое лицо само собой растягивается в широкую, дебильную, гостеприимную улыбку. Я ничего не могу с этим поделать. Мои губы мне не принадлежат.

— Ой, ну надо же, — бодро говорю я чужим голосом, при этом разводя в стороны руки. — Опять давление скакнуло у хозяюшки! Напекло головку на прополке! Ничего, сейчас корвалольчику накапаем, до свадьбы заживёт! Вы сидите, ребятки, я сейчас чайку индийского заварю, со слоном! И варенье крыжовенное откроем!

Антон хватает в охапку рыдающую Леру, вышибает плечом дверь веранды и волочёт её к калитке. Даже не по плиткам — прямо по клубнике, по луку, ломая стебли укропа.

Меня кромсает изнутри так, будто в живот засунули раскаленный кипятильник и включили в розетку. Я вою, зажимая рот ладонями, падаю на колени рядом с затихшей Кирой, и мы лежим в луже раздавленного холодца и битого хрусталя, пока снаружи не заводится мотор и не хлопают двери машины.

Как только шины их удаляющегося кроссовера шуршат по асфальту, боль отключают. Щёлк — и нет её. Только во рту вкус старых медных пятаков.

Кира медленно садится, вытирает подолом халата лицо. Взгляд у неё пустой, стеклянный.

— Не вышло, Феденька, — тихо говорит она.

— Не вышло, Зинуль, — эхом отзываюсь я. И даже не пытаюсь себя поправить. Зачем? Голова так приятно не болит, когда называешь вещи своими именами.

Она молча начинает собирать осколки в подол и сгребать ладонями обратно в миску липкий студень. Не пропадать же добру. А я поднимаюсь, отряхиваю колени, беру со шкафчика пачку папирос «Беломорканал» и коробок спичек с синей головкой.

— Я покурю у забора, мать, — говорю я.

— Иди, Федя, покури. Только мусорное ведро прихвати, в компостную яму вывали.

Я выхожу в сумерки. Воздух пропах дымом от сжигаемой ботвы и сыростью. Вываливаю очистки в яму за сараем и бреду к калитке. Останавливаюсь у самой черты, продуваю картонную гильзу, чиркаю спичкой. Едкий, дерущий горло дым, заполняет легкие. Становится хорошо.

Справа, в трехэтажном уродливом коттедже из красного кирпича, с коваными решетками на окнах и спутниковой тарелкой размером с локатор, хлопает железная дверь. По дорожке из тротуарной плитки к забору из профнастила подходит мой сосед. На нем малиновый пиджак, надетый прямо на голое тело с волосатым пузом, спортивные штаны «Адидас» и золотая цепь толщиной в палец.

— Здорово, Федя, — сипит он, сплевывая слюну, сквозь щель между зубами.

— Вечер добрый, Толян, — приветственно киваю я. Дома любят, когда соседи живут дружно. В разумных пределах, конечно. — Видел?

— А то. Мы с моей Люськой со второго этажа в бинокль палили. Да и вся улица к заборам прилипла. Думали, ну вдруг у вас прокатит лохов развести. Не фартануло?

— Девка больно нервная попалась, — я стряхиваю пепел себе под ноги, в канаву. — От холодца нос заворотила.

Толян усмехается, противно кривя рот и достает из кармана пиджака плоскую фляжку и маленький стеклянный пузырёк. Отсыпает на ноготь большого пальца горку белого порошка, шумно втягивает ноздрёй, морщится и тут же запивает из фляжки.

— Натурпродукт, — не вдыхая говорит он, утирая слезящиеся глаза. — Чистый, бля буду. Прямиком из Колумбии, девяносто четвертый год. У меня этого говна в сейфе — хоть жопой жуй. И спирта «Роял» три ящика в подвале. Каждую ночь бухаем, а на утро — как огурчики, и ящики снова полные. Будешь?

— Нельзя мне, Толян, ты же знаешь, — вздыхаю я. — У нас по линии партии строго. Водка по праздникам, портвейн «Три семерки» по выходным.

Из открытого окна его кирпичной крепости доносится гнусавый голос магнитофона: «Белые розы, белые розы, беззащитны шипы…» Одна и та же кассета крутится там сутками на пролёт. Уже который год.

— А меня от шашлыка уже воротит, Федя, — вдруг тихо, почти жалобно скулит здоровый бык в малиновом пиджаке. — Каждый день, сука. Свиная шея в уксусе. Уксус, лук и подгорелое мясо. Я когда сюда заехал… ну, в той жизни… я же ведь обычным айтишником был, прикинь? Вроде бы. Или дизайнером. Не помню ни хера. Помню только, что мы с женой хотели большой дом за городом, чтобы баня и мангал… А теперь я даже не помню, как мою жену звали до того, как она стала Люськой с начесом и в леопардовых лосинах.

Он замолкает. Мы стоим и курим, глядя вдоль улицы, на которую опускается темнота.

Мы тут ещё неплохо устроились. У меня хотя бы сортир хоть и на улице, но добротный, из вагонки, и свет электрический есть. А вот в самом конце проулка, где обрывается асфальт, переходя в чёрный ельник, стоит изба. Древний сруб из почерневших, гнилых брёвен, крытый соломой вперемешку с дранкой, с крошечными подслеповатыми оконцами, затянутыми бычьим пузырем.

Возле избы, по колено в грязи, стоит мужик в длинной серой рубахе, подпоясанной веревкой, и в лаптях. В руках у него тяжёлый колун. Он смотрит в нашу сторону. Борода лопатой, лицо чёрное от копоти и вечного горя.

Я поднимаю руку с зажатой папиросой и машу ему. Толян тоже лениво салютует двумя пальцами.

Мужик долго смотрит на нас, потом медленно, с достоинством кланяется в пояс. Из чёрного проёма избы доносится истошный, скрипучий бабий крик:

— Савелий! За водой ступай на колодец, леший тебя дери, чугунок совсем пустой!

Савелий тяжело вздыхает, вешает топор на плечо, берёт деревянное коромысло с рассохшимися бадьями и бредёт в темноту.

— Бедолага, — трясёт головой Толян, поправляя цепь на шее. — У них там, походу, вообще крепостное право. Или коллективизация. Хрен поймешь.

— Да уж, — соглашаюсь я, вдавливая окурок «Беломора» каблуком сандалии в сухую глину. — Нам с тобой грех жаловаться. Живем как люди.

— Толясик! — визжит с крыльца коттеджа девица с обесцвеченным пергидрольным взрывом на голове и синими тенями до самых бровей. — Иди видак настраивай, «Кровавый спорт» зажевало! И лимон порежь!

— Иду, зая! — рявкает Толян и поворачивается ко мне. — Ну, бывай, сосед. Зинаиде привет.

— Обязательно передам.

Я стою ещё с минуту, вдыхая запах ночной прохлады и прелой листвы. В голове легко и пусто, как в вымытой с мылом трехлитровой банке. Никаких мыслей, никаких лишних имён. На веранде нашего домика загорается желтый, уютный свет, спрятанный под абажуром с бахромой.

— Федя! — зовет жена, и голос у неё мягкий, певучий, такой родной. — Иди руки мой! Я воду нагрела, сейчас посуду сполоснем и будем программу «Время» смотреть!

— Иду, Зинуля! — откликаюсь я, поправляю брюки на животе и шагаю по бетонным плиткам, обратно к дому.

Шаг в шаг. Не дай бог на укроп наступить.