Афганистан. Авторство не мое
Одна из лучших историй, что я читал. Авторство не моё.
Часть 1.
Помню, как я отправлял письма друзьям. Самой первой в списке адресов рассылки стояла моя мама. Я устраивался в дешевом интернет кафе, с такими знаете желтыми–желтыми от старости компьютерами, и описывал все, как оно есть. То есть примерно так: « С шутками и прибаутками я доехал от Кабула до Герата через Газни и Кандагар».
Потом я удалял из рассылки маму и писал новое письмо: «Блядь, нихуя не с шутками, нихуя не с прибаутками. Просто полный пиздец. Прежде чем читать дальше, пообещайте, что моя мама об этом не узнает».
Внизу истории из моего путешествия по Афганистану летом 2007. Я окончил второй курс университета, мне исполнилось 20 лет. И на вопрос, который сейчас возникает у меня в голове, ну не дурак ли я был, я могу ответить только утвердительно. Я все понимал, но ничего не мог с собой поделать. Я помню, как зимой читал информацию по Афгану и уже знал, что еду, что точно еду. Я хорошо помню, как шел в Кабуле по дороге, ведущей в Газни. Каждые сто метров, от центра к окраине, становились все мрачнее. Следы от пуль, разрушенные дома, железные фонарные столбы, с дырами от снарядов посередине. За неделю, которую я провел в стране, талибы успели расстрелять двух инженеров, журналиста, в плен попали двадцать три корейских миссионера. Я подписал в русском консульстве в Кабуле бумагу о том, что меня предупредили о положении в стране, и что я в своей возможной смерти никого не виню. Я проехал от Мазари–Шарифа до Кабула и написал друзьям письмо, что на хрен надо, я возвращаюсь домой и дальше не поеду. Но сам почему–то шел вперед.
Только прежде, чем читать, что из этого вышло, помните – моей маме ни слова!
История первая. О том, как мои кроссовки спасли мне жизнь.
Наш автобус тронулся сквозь утреннюю кабульскую мглу, сквозь туман, сквозь зевоту и пока еще тихие улицы. Я смотрел в окно, сидя на самом последнем сиденье длинного Икаруса, весь замотанный в афганскую одежду. Что–то в утреннем пейзаже казалось мне очень странным, секунда, и я с удивлением понял, что мы проезжаем мимо вклинившегося инородным телом в средневековье типового советского элеватора.
Постепенно начинало светать. Рядом со мной сидел какой–то древний старичок безобидной наружности, но общаться со мной он почему–то не горел желанием, что вообще–то странно для Афганистана. Я предавался размышлениям. Дорога от Кабула через Газни, Кандагар в Герат довольно длинна. И, как меня уверяли, довольно опасна. Вообще, я попал в это место в довольно паршивое время. Ситуация с 2001 года, когда американцы захватили страну, первоначально довольно спокойная, все ухудшалась, и я, в июле 2007 года только въехав в Афганистан, уже не удивлялся новостям: на следующий день после моего приезда двадцать три корейца были захвачены талибами именно на той дороге, по которой я сейчас ехал, где–то были убиты несколько немцев, в другом месте убиты инженеры на строительстве дорог, в третьем – расстреляли журналиста.
Поэтому, когда через час нас обогнала колонна БТР–ов, я принял это как должное. Трассу перекрыли, все машины встали на обочину. Прогуливаясь вместе с афганцами невдалеке от автобуса, я наслаждался трелями пулеметных очередей – буквально в километре от нас военные яростно кого–то обстреливали.
Через пару часов трассу снова открыли и мы поехали. Я был довольно мрачен и размышлял о том, что будет, если не всех талибов расстреляли. Может тогда они захотят сами кого–нибудь расстрелять? Тем временем наш автобус проехал Кандагар – один из самых южных городов Афганистана, и, наверное, самый опасный что в советское время, что в американское.
Кандагар остался позади, мы отъехали от него уже на добрые сто километров. Я расслабился и, сняв кроссовки, с ногами сидел на своем месте. Жара в 40 градусов, пустыня и низкие горы за окном, разбитая дорога.
Вдруг раздалось странное «тра–та–та», которое мне сразу не понравилось. И особенно в этом «тра–та–та», оказавшемся автоматной очередью, мне не понравилось то, что время от времени очень звонко раздавалось какое–то «дзинь». Это был звук пуль, попадавших по автобусу.
Дикий страх. Разом. Без всяких прелюдий. Один общий дикий страх на весь автобус, заполнивший все вокруг, сливший всех людей в одно целое. Кто–то пытался спрятаться под сиденьем, кто–то вытаскивал деньги, кто–то их, наоборот, куда–то убирал. Все выглядывали в окна. Один молодой парень вдруг вспомнил про меня и кинул мне свой платок, чтобы я укрылся. Кинул через весь салон, и платок, как бывает возможно только во сне, спокойно пролетел все это расстояние и упал мне на колени. Автобус превратился в один огромный сгусток страха.
Черт, почему мы не едем? Блядь. Надо же ехать. Мы стоим. Они стреляли по шинам? Сквозь щелочку между штор смотрю на грязных, замотанных в какое–то тряпье вооруженных людей, идущих по пустынной дороге к нашему автобусу.
Быстро достаю все деньги, которые были при мне и решаю, что отдам их сразу же. Потом большую часть из них зачем–то прячу под сиденьем. Потом выглядываю в окно. Потом, потом, потом. Тысяча мыслей за одну секунду. Речитативом повторяю: «Бля, бля, бля, бля, бля, бля». И одновременно думаю, а как я себя поведу? Совершенно очевидно, что меня сейчас расстреляют. Интересно, какими будут мои последние секунды? Я встану, рвану ворот рубахи и крикну: «Стреляй, сука!»? Или я буду ползать в слезах и соплях, пока не получу пулю в затылок? Речитативом звучит: «Бля, бля, бля, бля, бля, бля!». Очень интересно, обоссусь ли я от страха, обосрусь ли? Очень интересно.
Выглядываю в окошко – они уже совсем близко. Руки трясутся. Вдруг понимаю, что я до сих пор сижу босиком с ногами на сиденье, а мои кроссовки валяются под сиденьем. Черт, что же я за мудак? Сейчас талибы поднимутся в автобус и попросят меня на выход, мол, пора уж и расстреливать. И что я им скажу? «Подождите, ребята, я сейчас шнурки завяжу»? Не годится людей подводить, я им, может быть, план срываю, может, у них график? Кое–как попадаю ногами в кроссовки, пытаюсь завязать непослушными руками шнурки, совершаю кучу лишних движений, вожусь и дергаюсь. Но, в конце концов, справляюсь с задачей — кроссовки на мне.
И тут меня отпускает. Все дела перед смертью сделал – кроссовки надел. Я становлюсь абсолютно, невероятно спокоен. И именно это спокойствие, полученное через старые полуразвалившиеся кроссовки, сохранило мне жизнь. В это время дверь автобуса открывается, и в салон входят люди. Как и все, я закрываю голову руками и смотрю в пол. Что–то сказали на пушту. Старичок, сидящий рядом со мной, тихонько сделал мне знак поднять голову. Очень не хочется следовать его указаниям. Очень–очень. Но я убираю руки, поднимаю взгляд и долгую секунду смотрю в глаза человеку в грязных черных лохмотьях с автоматом Калашникова в руках. Платком замотано все его лицо, только дикие, страшные, звериные глаза горят совершенно сумасшедшим огнем. Глаза, много раз спокойно смотревшие на убитые тела, на густеющую кровь, на синеющие внутренности. Глаза такие же голубые, как у меня.
Снова опускаю голову и прижимаю ее руками к коленям. Минута – неясные фразы на пушту, несколько звонких ударов кому–то, жадные глотки воды, звук открывающейся двери, талибы выходят, мотор заводится. И мы, так неожиданно свободные, едем дальше.
История вторая.
Моя ода радости. Я помню, как меня спросили после возвращения из Афганистана, какой был мой самый счастливый момент за последний год. Спросили так просто, без всякой задней мысли. И кто–то в компании вспоминал свои ощущения, когда он увидел Эйфелеву башню, кто–то вспоминал свои прогулки по Дамаску.
Свой самый счастливый момент я тоже вспомнил, но промолчал и делиться впечатлениями не стал. Потому что ощущения мои были непонятными с первого взгляда, но я точно помню, что я был безумно, как будто даже по–звериному счастлив. Так начинается эта история.
Добравшись до Герата, я решил ехать дальше и завершить афганское кольцо, проехав полностью по дороге от Мазари–Шарифа через Пули–Хумри, перевал Селанг, Кабул, Газни, Кандагар, Герат, Маймене и вернуться к точке старта. Пока это мне с шутками и прибаутками удавалось.
Оставался последний рывок по самой северной и, как я предполагал, самой безопасной части маршрута. Спустя пару дней я добрался до деревушки Калай–Нау и, как обычно, потратил весь день на хождение по ментовкам. На следующие сутки я пешком пошел в сторону Маргаба – маленького городка по пути в Мазар. Долгие часы, бредя по пыльным горным дорогам, изредка наблюдая небольшие поселения афганцев, я думал о том, что меня ждет впереди. Полиция думала, что меня там ждут талибы, так как по свежим данным разведки несколько их отрядов было замечено в последние две недели рядом с Маргабом. И это меня совсем не радовало.
Дорога петляла между невысокими выжженными солнцем горами. Я шел и думал, что, вероятно, талибы не попадутся мне, ну, а я не попадусь талибам. Вдруг из–за поворота навстречу мне выехал мотоциклист, резко затормозил рядом и начал что–то орать. Это вполне нормальная реакция на непонятного одинокого белого человека, невесть что делающего в Афганистане на горной дороге с большим рюкзаком за плечами. Я тоже покричал в ответ и совсем было собрался идти дальше, как вдруг заметил у человека автомат. Заметил я его ровно за секунду до того, как мотоциклист за него схватился и навел на меня. Так–с, понятно, никуда пока не идем, человеку очень хочется поговорить, а кто я такой, чтобы его расстраивать?
Тут из–за той же горы на огромной скорости выезжает грузовик, тормозит рядом со мной, и из него выпрыгивают люди с автоматами, а с самого грузовика на меня орет дикого вида разъяренный псих с пулеметом в руках. Ко мне бегут люди и с гримасами ярости наставляют на меня автоматы. А я, совершенно не владея собой, совершенно себя не контролируя, совершенно не понимая ничего вокруг, в каком–то животном всеобъемлющем страхе, полностью заполнившем меня, ни имея ни одной мысли в голове, пытаюсь сказать им, что меня не нужно убивать. Машу руками в безмолвном суетливом «не надо» одному, но то
Часть 1.
Помню, как я отправлял письма друзьям. Самой первой в списке адресов рассылки стояла моя мама. Я устраивался в дешевом интернет кафе, с такими знаете желтыми–желтыми от старости компьютерами, и описывал все, как оно есть. То есть примерно так: « С шутками и прибаутками я доехал от Кабула до Герата через Газни и Кандагар».
Потом я удалял из рассылки маму и писал новое письмо: «Блядь, нихуя не с шутками, нихуя не с прибаутками. Просто полный пиздец. Прежде чем читать дальше, пообещайте, что моя мама об этом не узнает».
Внизу истории из моего путешествия по Афганистану летом 2007. Я окончил второй курс университета, мне исполнилось 20 лет. И на вопрос, который сейчас возникает у меня в голове, ну не дурак ли я был, я могу ответить только утвердительно. Я все понимал, но ничего не мог с собой поделать. Я помню, как зимой читал информацию по Афгану и уже знал, что еду, что точно еду. Я хорошо помню, как шел в Кабуле по дороге, ведущей в Газни. Каждые сто метров, от центра к окраине, становились все мрачнее. Следы от пуль, разрушенные дома, железные фонарные столбы, с дырами от снарядов посередине. За неделю, которую я провел в стране, талибы успели расстрелять двух инженеров, журналиста, в плен попали двадцать три корейских миссионера. Я подписал в русском консульстве в Кабуле бумагу о том, что меня предупредили о положении в стране, и что я в своей возможной смерти никого не виню. Я проехал от Мазари–Шарифа до Кабула и написал друзьям письмо, что на хрен надо, я возвращаюсь домой и дальше не поеду. Но сам почему–то шел вперед.
Только прежде, чем читать, что из этого вышло, помните – моей маме ни слова!
История первая. О том, как мои кроссовки спасли мне жизнь.
Наш автобус тронулся сквозь утреннюю кабульскую мглу, сквозь туман, сквозь зевоту и пока еще тихие улицы. Я смотрел в окно, сидя на самом последнем сиденье длинного Икаруса, весь замотанный в афганскую одежду. Что–то в утреннем пейзаже казалось мне очень странным, секунда, и я с удивлением понял, что мы проезжаем мимо вклинившегося инородным телом в средневековье типового советского элеватора.
Постепенно начинало светать. Рядом со мной сидел какой–то древний старичок безобидной наружности, но общаться со мной он почему–то не горел желанием, что вообще–то странно для Афганистана. Я предавался размышлениям. Дорога от Кабула через Газни, Кандагар в Герат довольно длинна. И, как меня уверяли, довольно опасна. Вообще, я попал в это место в довольно паршивое время. Ситуация с 2001 года, когда американцы захватили страну, первоначально довольно спокойная, все ухудшалась, и я, в июле 2007 года только въехав в Афганистан, уже не удивлялся новостям: на следующий день после моего приезда двадцать три корейца были захвачены талибами именно на той дороге, по которой я сейчас ехал, где–то были убиты несколько немцев, в другом месте убиты инженеры на строительстве дорог, в третьем – расстреляли журналиста.
Поэтому, когда через час нас обогнала колонна БТР–ов, я принял это как должное. Трассу перекрыли, все машины встали на обочину. Прогуливаясь вместе с афганцами невдалеке от автобуса, я наслаждался трелями пулеметных очередей – буквально в километре от нас военные яростно кого–то обстреливали.
Через пару часов трассу снова открыли и мы поехали. Я был довольно мрачен и размышлял о том, что будет, если не всех талибов расстреляли. Может тогда они захотят сами кого–нибудь расстрелять? Тем временем наш автобус проехал Кандагар – один из самых южных городов Афганистана, и, наверное, самый опасный что в советское время, что в американское.
Кандагар остался позади, мы отъехали от него уже на добрые сто километров. Я расслабился и, сняв кроссовки, с ногами сидел на своем месте. Жара в 40 градусов, пустыня и низкие горы за окном, разбитая дорога.
Вдруг раздалось странное «тра–та–та», которое мне сразу не понравилось. И особенно в этом «тра–та–та», оказавшемся автоматной очередью, мне не понравилось то, что время от времени очень звонко раздавалось какое–то «дзинь». Это был звук пуль, попадавших по автобусу.
Дикий страх. Разом. Без всяких прелюдий. Один общий дикий страх на весь автобус, заполнивший все вокруг, сливший всех людей в одно целое. Кто–то пытался спрятаться под сиденьем, кто–то вытаскивал деньги, кто–то их, наоборот, куда–то убирал. Все выглядывали в окна. Один молодой парень вдруг вспомнил про меня и кинул мне свой платок, чтобы я укрылся. Кинул через весь салон, и платок, как бывает возможно только во сне, спокойно пролетел все это расстояние и упал мне на колени. Автобус превратился в один огромный сгусток страха.
Черт, почему мы не едем? Блядь. Надо же ехать. Мы стоим. Они стреляли по шинам? Сквозь щелочку между штор смотрю на грязных, замотанных в какое–то тряпье вооруженных людей, идущих по пустынной дороге к нашему автобусу.
Быстро достаю все деньги, которые были при мне и решаю, что отдам их сразу же. Потом большую часть из них зачем–то прячу под сиденьем. Потом выглядываю в окно. Потом, потом, потом. Тысяча мыслей за одну секунду. Речитативом повторяю: «Бля, бля, бля, бля, бля, бля». И одновременно думаю, а как я себя поведу? Совершенно очевидно, что меня сейчас расстреляют. Интересно, какими будут мои последние секунды? Я встану, рвану ворот рубахи и крикну: «Стреляй, сука!»? Или я буду ползать в слезах и соплях, пока не получу пулю в затылок? Речитативом звучит: «Бля, бля, бля, бля, бля, бля!». Очень интересно, обоссусь ли я от страха, обосрусь ли? Очень интересно.
Выглядываю в окошко – они уже совсем близко. Руки трясутся. Вдруг понимаю, что я до сих пор сижу босиком с ногами на сиденье, а мои кроссовки валяются под сиденьем. Черт, что же я за мудак? Сейчас талибы поднимутся в автобус и попросят меня на выход, мол, пора уж и расстреливать. И что я им скажу? «Подождите, ребята, я сейчас шнурки завяжу»? Не годится людей подводить, я им, может быть, план срываю, может, у них график? Кое–как попадаю ногами в кроссовки, пытаюсь завязать непослушными руками шнурки, совершаю кучу лишних движений, вожусь и дергаюсь. Но, в конце концов, справляюсь с задачей — кроссовки на мне.
И тут меня отпускает. Все дела перед смертью сделал – кроссовки надел. Я становлюсь абсолютно, невероятно спокоен. И именно это спокойствие, полученное через старые полуразвалившиеся кроссовки, сохранило мне жизнь. В это время дверь автобуса открывается, и в салон входят люди. Как и все, я закрываю голову руками и смотрю в пол. Что–то сказали на пушту. Старичок, сидящий рядом со мной, тихонько сделал мне знак поднять голову. Очень не хочется следовать его указаниям. Очень–очень. Но я убираю руки, поднимаю взгляд и долгую секунду смотрю в глаза человеку в грязных черных лохмотьях с автоматом Калашникова в руках. Платком замотано все его лицо, только дикие, страшные, звериные глаза горят совершенно сумасшедшим огнем. Глаза, много раз спокойно смотревшие на убитые тела, на густеющую кровь, на синеющие внутренности. Глаза такие же голубые, как у меня.
Снова опускаю голову и прижимаю ее руками к коленям. Минута – неясные фразы на пушту, несколько звонких ударов кому–то, жадные глотки воды, звук открывающейся двери, талибы выходят, мотор заводится. И мы, так неожиданно свободные, едем дальше.
История вторая.
Моя ода радости. Я помню, как меня спросили после возвращения из Афганистана, какой был мой самый счастливый момент за последний год. Спросили так просто, без всякой задней мысли. И кто–то в компании вспоминал свои ощущения, когда он увидел Эйфелеву башню, кто–то вспоминал свои прогулки по Дамаску.
Свой самый счастливый момент я тоже вспомнил, но промолчал и делиться впечатлениями не стал. Потому что ощущения мои были непонятными с первого взгляда, но я точно помню, что я был безумно, как будто даже по–звериному счастлив. Так начинается эта история.
Добравшись до Герата, я решил ехать дальше и завершить афганское кольцо, проехав полностью по дороге от Мазари–Шарифа через Пули–Хумри, перевал Селанг, Кабул, Газни, Кандагар, Герат, Маймене и вернуться к точке старта. Пока это мне с шутками и прибаутками удавалось.
Оставался последний рывок по самой северной и, как я предполагал, самой безопасной части маршрута. Спустя пару дней я добрался до деревушки Калай–Нау и, как обычно, потратил весь день на хождение по ментовкам. На следующие сутки я пешком пошел в сторону Маргаба – маленького городка по пути в Мазар. Долгие часы, бредя по пыльным горным дорогам, изредка наблюдая небольшие поселения афганцев, я думал о том, что меня ждет впереди. Полиция думала, что меня там ждут талибы, так как по свежим данным разведки несколько их отрядов было замечено в последние две недели рядом с Маргабом. И это меня совсем не радовало.
Дорога петляла между невысокими выжженными солнцем горами. Я шел и думал, что, вероятно, талибы не попадутся мне, ну, а я не попадусь талибам. Вдруг из–за поворота навстречу мне выехал мотоциклист, резко затормозил рядом и начал что–то орать. Это вполне нормальная реакция на непонятного одинокого белого человека, невесть что делающего в Афганистане на горной дороге с большим рюкзаком за плечами. Я тоже покричал в ответ и совсем было собрался идти дальше, как вдруг заметил у человека автомат. Заметил я его ровно за секунду до того, как мотоциклист за него схватился и навел на меня. Так–с, понятно, никуда пока не идем, человеку очень хочется поговорить, а кто я такой, чтобы его расстраивать?
Тут из–за той же горы на огромной скорости выезжает грузовик, тормозит рядом со мной, и из него выпрыгивают люди с автоматами, а с самого грузовика на меня орет дикого вида разъяренный псих с пулеметом в руках. Ко мне бегут люди и с гримасами ярости наставляют на меня автоматы. А я, совершенно не владея собой, совершенно себя не контролируя, совершенно не понимая ничего вокруг, в каком–то животном всеобъемлющем страхе, полностью заполнившем меня, ни имея ни одной мысли в голове, пытаюсь сказать им, что меня не нужно убивать. Машу руками в безмолвном суетливом «не надо» одному, но то
Тюрьма.
Дела мои были плохи. Потеряв паспорт в чужой стране, нужно ехать в консульство. Туда, в Кабул, ведут две дороги, и на обеих мне уже не понравилось. Даже если попытаться проехать – на первом же посту у меня спросят документы, и я буду ездить из одной ментовки в другую, пока не окажусь в главной ментовке в Герате. Поэтому я сам попросил отвезти меня туда первого попавшегося мента. Подошел и сказал, что у меня украли все деньги и документы и мне нужно в отделение полиции. Там я дошел до начальника, смог позвонить в консульство и рассказать о своей судьбе. И попал в заключение.
Не могу сказать, что следующие две недели я провел в настоящей тюрьме. Скорее это был домашний арест. Это было главное здание антитеррористического подразделения полиции в Герате. А сидел я в маленькой комнатушке, в которой обычно видимо спали простые дежурные. Под мой кроватью лежали два здоровенных снаряда: один целый, другой раскуроченный, а за дверью сидел солдат, время от времени откладывающий автомат в сторону и куривший траву.
Главный начальник считал меня чем–то вроде животного в зоопарке, и любил мной хвастаться. Придут к нему гости по делу, а он велит послать за мной и всем меня показывает: вот, какого шурави я держу тут у себя! Гости пытались вспомнить пару фраз по–русски, угощали меня сахаром (да, настоящим белым сахаром к чаю), а я во время таких показов всегда пользовался моментом и спрашивал, нет ли вестей из консульства. Вестей не было.
В один из таких хвастовских визитов меня показывали какому–то молодому человеку в солнечных очках. Из под очков за мной пристально наблюдали. Да и фиг с ним, я к этому привык. Вдруг этот молодой человек спросил человеческим языком: «Ты что, правда по–русски говоришь?» Охренеть просто! Оказалось, что это украинский путешественник, случайно оказавшийся в этой же ментовке. Как же его звали, дай бог памяти, по–моему Богдан. Богдан, если ты прочитаешь эти заметки, то спасибо тебе большое – было круто, что ты пару раз меня навестил и угощал бананами!
Иногда начальник хвастался мне добычей. В один из дней они захватили какую–то тучу боеприпасов, и мне на радостях давали подержать огромный тяжеленный кусок ржавой трубы с приваренной ручкой. Видимо это был какой–то гранатомет. По крайней мере к ней в комплекте шли такие интересные снаряды. Так же подержал в руках мины: советские, похожие на огромные старые консервы, и иранские, похожие на праздничный торт. Если бы я был террористом–смертником, то я мог бы взорвать весь город!
В остальном дни мои проходили довольно однообразно. В туалет я ходил два раза в сутки под конвоем приставленного ко мне солдата. В одно из посещений я взобрался на унитаз и нарисовал на пыльном окне под потолком слово Grom – никнейм какого–то заебавшего меня в моем маленьком городке графитчика. Ржал так, что чуть с сортира не упал, представляя что он и сюда добрался, чтобы оставить своей ебучий тег. Что–то происходило с моей психикой.
Денег у меня не было. Поэтому едой со мной делились солдаты. Обычно это был рис с зирой, кувшин айрана, какие–нибудь тушеные овощи и длинная афганская булка, которую можно было есть, пока она горячая, а потом она каким–то чудом превращалась в блевотную несъедобную массу.
Итого, незанятым у меня оставалось еще 95% дня. И это то, о чем я до сих пор вспоминаю с теплой улыбкой. Это было прекрасное время! За неделю до моего попадания в тюрьму я купил себе на базаре несколько теннисных мячиков. Не помню уже зачем. По–моему они удивили меня своей дешевизной и ненужностью (вряд ли в Афгане играют в большой теннис). Я решил учиться жонглировать. Нет не так. Я решил основательно начать жонглировать! Очень основательно.
Гребаных 6 часов в сутки я проводил стоя у кровати и кидая мячи. Каждый день все свое время я жонглировал. Как я радовался, когда наконец–то смог десять раз перекинуть два мяча левой рукой. Потом я кидал по тысяче раз и левой и правой в обе стороны. Научился делать прямой и обратный каскад, учился кидать шары по–кругу. Это стало началом долгой дружбы. Я заморочился так, что по возвращению на родину я еще несколько лет занимался жонглированием и освоил кучу трюков. На моей полке до сих пор лежат несколько шаров, которые я иногда кидаю, чтобы расслабиться.
Вечерами, когда уходило все начальство, я играл с каким–то дядькой в перекидывание мяча. Мы становились в разных концах узкого коридора. Он снимал кобуру с пистолетом. И мы начинали кидать друг другу мяч с отскоком по центру. Нужно было кинуть как можно быстрее, так чтобы было трудно поймать. Так мы играли какое–то время, а потом, ни слова не говоря друг другу, прощались. Это была странная дружба.
Еще я пел. Я не то что бы какой–то певец и считаю, что у меня получается не очень хорошо. Но я вспомнил и спел по сто раз все песни, какие знал. Вечерами я пел раз за разом «темную ночь», «эх, дороги», «как на черный Терек», «снилось мне», «выйду ночью в поле с конем», «ой, то не вечер». Я грустил.
Я вспоминал стихи. Все стихи, какие мог вспомнить. Часами выцарапывал их себя строчку за строчкой, подставляя слова, по крупицам восстанавливая их в памяти:
Достать пролетку за шесть гривен.
Чрез благовест, чрез клик колес
Перенестись туда, где ливень
Еще шумней чернил и слез.
Или все таки черней? Черней он слез, или шумней? И что там дальше? Я даже восстановил в памяти «письма римскому другу» Иосифа Александровича, и еще десяток его стихов, чем несказанно тогда гордился. Ходил по комнате, бормотал различные варианты, а потом опять возвращался к жонглированию и пению.
Мне конечно было очень херово. Я понимал, сколько доставил всем проблем. Как переживают за меня дома. Я все еще очень переживал из–за потерянных вещей. При этом я был в полной информационной изоляции, не зная, сколько еще здесь пробуду и делается ли хоть что–то для моего освобождения. Я собрал все несчастья, совершил все ошибки, какие можно было совершить. Мне было стыдно перед всеми, и стыдно до сих пор. Из всех своих путешествий, про Афганистан я никогда не рассказываю. Мне было плохо и я не представлял, сколько еще пробуду времени в заключении.
Но с другой стороны, эти две недели, проведенные с самим собой, оказались ценнейшим подарком, который просто так не получишь. Сейчас мне кажется, что только ради этого стоило все затевать. Потому что толкнула меня на это путешествие не жажда посмотреть мир, или сделать красивые фотографии. Мне кажется, что на самом деле это был какой–то поиск самого себя, попытка что–то себе доказать, эскапизм юноши, не уверенного в том, правильно ли он живет, тот ли у него путь в жизни, хочет ли он заниматься теми вещами, к которым его подталкивает общество. И здесь, в заключении, было время над всем этим подумать.
Мне очень не хватало возможности пользоваться родным языком. Когда в начале второй недели мне подарили тетрадь и карандаш, я был просто счастлив. Тетрадка вполне заменила мне собеседника. Я решил записать в нее все вещи, которые я считаю главными в жизни, все мысли, какие приходят мне в голову, когда я думаю, что правильно, а что нет. Я наводил порядок у себя в голове и расставлял приоритеты (важнее всего любимые и родные, потом твое любимое дело, потом твое здоровье, потом твое положение в обществе, потом зарабатывание денег), переводил свои ощущения в точные формулировки. А к точным формулировкам долго и со вкусом рисовал картинки. Удивительно, как много можно обдумать, оставшись в одиночестве, когда ни с кем не можешь перекинуться ни словом.
Сейчас все это кажется каким–то бредом, но тогда, там я ощущал все это бурной жизнью. Кажется, что в те две недели вполне можно уместить обычные пол года. И для меня до сих пор то время значит очень много.
Чудесное освобождение.
Я не люблю вспоминать эти истории и стыжусь их. Мне приходится только догадываться какое количество проблем я доставил нашему МИДу. И мне не хочется даже представлять, какого было моим близким. Но я рад, что в конечном итоге им довольно быстро удалось меня вызволить.
Когда я был в Кабуле, то успел зарегистрироваться в русском консульстве. Это было очень хорошо. Поэтому, когда позвонил в консульство и рассказал, что со мной произошло, они хотя бы знали, что такой человек действительно был в стране.
Чтобы вернуться из другой