Агроном. Железо и Известь №61⁠⁠

Цена Долга (Разорванная Стая)

Ранним туманным утром, пока земля еще дышала ночным заморозком, тяжелые дубовые двери трудовых казематов карьера с лязгом откинулись. Окрики огромного надсмотрщика Клауса разорвали тишину.

Сотня грязных, заросших дикой щетиной, обмотанных рваными дерюгами мужчин, звеня цепными кандалами (скованными Вульфом на две ноги с длинной перемычкой), потянулась в сторону вырубленного южного косогора.

Это была та самая Свора. Бывшие наемники балты, надменные легионеры-князьки из дружины свергнутого Боривоя, привыкшие рубить головы без суда. Теперь их единственным смыслом жизни стала тачка и тяжелый кованый лом, вгоняемый под мохнатые корни гигантских сосновых пней, засыпаемых золой.

Андрей, накинув простую рабочую рубаху, молча руководил процессом, опираясь на посох. Рядом пыхтел от напряжения тягловый мерин: мощную пеньковую лебедку через блок-колесо Гая Валерия обвязали вокруг мертвого трехсотлетнего пня. Андрей подал знак, рабы налегли на деревянные вороты (рычаги), мерин дернул — и чудовищный корень с чавкающим, вырывающим кубический метр почвы грохотом капитулировал, переворачиваясь на бок и оставляя яму для посадки виноградных траншей (по той самой "умной технологии глубокой посадки с камнем", которую внедрил Агроном).

Но физический труд был ничто в сравнении с моральным гноищем, царившим внутри каторги.

Из группы каторжан, месивших глину у следующего вывороченного ствола, внезапно отделилась ссутулившаяся фигура. Расталкивая локтями тяжело дышащих балтов, бывший воин бросил заступ. С жутким хриплым мычанием человек бросился бежать прямо сквозь вязкую весеннюю слякоть — к сапогам спокойно стоящего на холмике Андрея.

— Держать!! Стой, сука! — взревел немец Гунтер, на ходу вытягивая кожаную длинную плеть, но было поздно.

Грязный, изодранный в клочья человек с размаху рухнул на оба промокших колена, по пояс в ледяную жижу, прямо перед ногами Инженера. Глухо звякнула кандальная цепь.

Андрей опустил невозмутимые, тяжелые серые глаза. Перед ним в грязи ползал Радко.

Еще полгода назад это был цвет дружины князя Боривоя. Элитный молодой рубака-мечник. Человек, брызгавший наглостью, когда пытался силой похитить из "Щучьей заводи" Ярину под личиной волколака; опытный мародер, чувствовавший себя бессмертным "легионером леса", чьи мускулы лопались от сытости и жестокости.

Теперь это была затравленная, постаревшая на десять лет тень человека. Его руки с разодранными до кости мозолями дрожали так крупно, что пальцы не складывались. Вокруг левого глаза расплывался страшный, почерневший свежий фингал. Лицо опухло от непрерывных жестоких побоев, нижняя челюсть сворочена, несколько выбитых передних зубов оголили провалившиеся грязные десна. Но главное — в его воспаленных красных зрачках билась абсолютная, затравленная истерика сломанного животного.

— Господин… Княже Великий… Спаситель Вдыхающий… — рыдая взахлеб, выдавливая из себя униженные слова и пуская по подбородку слюни вперемешку со слезами, заверещал Радко. Он тянул трясущиеся изможденные кисти, силясь схватить края Андреева кафтана, но Андрей едва заметным брезгливым движением сапога отступил на полшага.

— Владыка… молю богами!! Прикажи… пусть прикончат меня тут топором… Или повесь! Не кидай меня обратно в барак к ним!! Не возвращай в этот ад! Я больше не вывезу этой скотобойни! — скулил бывший головорез, надрывно цепляя мерзлую землю пальцами.

Гунтер с плетью, подоспевший сзади, грубо схватил Радко за шиворот изодранной рубахи и потянул вверх, как паршивого щенка, но пленник извернулся и в отчаянии впился когтями в дерн.

Андрей даже не моргнул, выслушивая этот жалобный стон разрушенного самомнения.

Причина такого "сдвига" Радко лежала не в ударах немецкой плети надсмотрщика Гунтера. Плеть била только за простой в работе.

Настоящий ад Радко обеспечили свои же собственные собратья-вассалы. В тесной, душной мгле общего карцера лишенные лоска бывшие «боевые побратимы» искали виновника своего краха. Радко был тем, кто тогда уговорил всю группу напасть на деревню Сома, он был самым "амбициозным". И теперь эти озверевшие от отчаяния, обозленные крушением сытой феодальной жизни славянские дружинники и князья — каждую гребанную холодную ночь жестоко, планомерно и безжалостно мстили ему. Избивали под нарами в темноте. Отворачивались от него. Ломали кости, унижали так, как могут делать только разочарованные бывшие сообщники. Он попал в самую низшую касту измывательств в собственной банде. «Свои», как всегда, ломали психологию в десять раз быстрее чужих оков.

— Я кровью служить готов, Белый Царь! Я собакой в псарне лягу! До смерти буду ползать за твоими пятками!! Прости мой гонор поганый... Молю!!! Лишь бы не обратно в карьер с этими... мразями... они же сожрут меня там в темноте, Андрий! Помилуй, Великий!

Вокруг повисла суровая, звонкая тишина, нарушаемая только шипением тяжелого дыхания рабской колонны, что жадно и зло смотрела на позорящегося в слякоти экс-бойца. Зарина и Этери, наблюдавшие сцену из-под деревянных козырьков забора, холодно улыбались. Право Сильного диктовало смерть молящим о милосердии — они не заслуживали ни капли степной жалости.

Андрей с секунду смотрел на скулящую личинку в луже, чье чванство, убивающее крестьян, полностью стерлось под тяжестью придуманного Агрономом бетонного социума. Идеалист в душе 21-го века должен был бы смилостивиться, поднять человека из грязи... дать шанс на исправление.

Инженер-диктатор, которому для внедрения Римского законодательства в глуши не нужны были предатели, молча засунул холодную левую руку глубоко в кожаный поясной ремень. Ни один мускул на его изрезанном жестким февральским балтийским холодом лице не смягчился.

Он склонил подбородок и глухим, безжалостно тихим и равнодушным, канцелярским тоном присяжного, перекрывшим все вопли лесной ватаги, процедил:

— Ты еще не закрыл передо мной смету своего Долга перед моей артелью. Твои стонущие слёзы кирпичной кладки не вяжут и камня из лунок не тянут... Ты утащил из "Утеса" десять моих волчьих шкур и ударил моего старика. Свою работу и свою грызню в бараке — терпи молча, собака. Пока Юлины балансовые доски не спишут последнюю телегу отработанного камня, миловать твое горло никто в этом лесу не собирается. Посадишь на поле сорок лоз винограда к закату... иначе лишишься утренней порции каши, мародер.

Скорчившегося на коленях Радко затрясло так сильно, что звякнула кандальная скоба на обмороженных щиколотках. Это было дно абсолютной безнадеги, сошедшей с губ бессердечного Судьи.

— Оттяните его обратно к рычагам! Если порвет корни лозы или помнет лопатой чубук в земле — кидайте его на тяжелый настил в "Особую Камеру" Боривоя! Впрягаем цепи... Дальше, живее! — резко отчеканил приказ Гунтеру стоявший на облучке надсмотрщик Клаус. Немецкие лесовики бесцеремонно вздернули заливающегося беспомощным мычанием бывшего дружинника за волосы, содрав с лужи, и толчками погнали сломленную единицу труда обратно в строй выгребающих черную землю невольников.

Тоталитарная машина "Строителя цивилизации" с методичной слепотой шестеренок продолжала перемалывать людские пороки, превращая даже слезы и отчаяние вчерашней "Аристократии" в банальный расходник для теплоизоляции лозы Vitis vinifera. Виноград обещал вызреть на чужом просоленном страхом горбу невероятно сладким к осени: мезозой Европы окупался железной палкой Бухгалтера.

Тепло Скифских Звезд (Ожидание Смысла)

К ночи, когда промозглый мартовский ливень смыл остатки дневной суеты, а гипокауст раскалил каменные полы теремов, тело Инженера, переполненное чудовищной многонедельной дипломатической перегрузкой с конунгами Варягов и физической напряженной усталостью посадок на плацу, окончательно отказало бороться со стрессом.

Окутавшая Городище плотная, бескрайняя тьма леса загнала всех по углам. Агроном, даже не разоблачаясь от нижней теплой конопляной суконной поддевки, намертво, словно убитый мечом легионер, завалился спиной поверх медвежьей циновки в своей изолированной широкой опочивальне и мгновенно, до звона в висках провалился в густое, ледяное и черное беспамятство забытья. Не было ни сил стягивать ремень, ни возможности анализировать ошибки; организм требовал тотального системного отключения на клеточном уровне.

Глухой сон без сновидений сомкнулся, поглотив Вождя целиком...

...Поэтому он не сразу услышал едва различимый, мягкий и несмелый щелчок поддавающейся кованой дверной щеколды. Тихо скрипнули новые дубовые половицы. Прохладный сквозняк невидимым покрывалом заполз поверх накинутого теплого полушубка, взъерошив дыхание спящего Агронома.

Инстинкт боевого зверя 5-го столетия ударил Андрею в сонную артерию мощной сиреной!

Воля человека, выжившего в ножевых облавах Кудеса, перехватив вслепую спрятанный под шкурой холодный кинжал, выбросила Андрея на границу агрессивной готовности порвать шею вошедшему еще до момента, как раскроются слипшиеся сонные ресницы...

Его глаза рывком, щелево, маньячным локатором прорезали густую тьму терема. Инженер готов был рефлекторно разрядить короткий арбалет (из-под спины)...

И тут занесенная от убийственного напряжения мускульная связка в грудине мягко обмякла, выдохнув адреналин наружу.

Перед Андреем, в отблесках сиреневато-остывающей печурки... В полушаге от тяжелой кромки досок ложа... неподвижно, робкой темной стройной тенью возвышалась тонкая смуглая фигура. Не было ни ядов "Богинь Угров", ни масок чужаков из тьмы.

Сайрин. Дочь скифского златокузнеца Таргитая.

Девушка с диких восточных привольных плато Сарматии, сменившая свой роскошный сверкающий станко-золотом фартук (в котором вытачивала Изумрудные диадемы до рези в зрачках для посольства Конунга Ладоги всю эту чертову долгую неделю его отсутствия в тайге) — на невесомое ночное серое рубище домашней простушки.

Темная ювелирша стояла молча, плотно, словно перепуганный промокший ворон, обхватив себя обеими гибкими, стертыми об пассатижи смуглыми кистями за плечи. Девичьи босые пальцы её узких изящных ног без сапожек бесшумно впились в прогретое деревянное древо пола горницы.

Скифянка не произнесла ни одного громкого или игривого слова, как это часто исполняли завлекающие пахана пьяные славянские мазанные оравы-наложницы в хмельном загуле. Её широкие, миндалевидные кошачьи карие очи горели из сумерек какой-то застывшей, безмерно уставшей мольбой. Болью, напластовавшейся от бесчеловечного и чужеродного страха этого железного лесного бастиона без малейшего лучика солнца её сгинувшего в гниении родимого жаркого Юга. Юная Сайрин до иссечения фаланг тянула в кузне свою тонкую волосок-вязь золота (Оружия Роскоши "Патрон-монополии"), пока вокруг гибли от паралитиков балты и гремели снеговые щиты Вульфа. Её молодая женская нетронутая психика буквально надломилась под стальным гулом механического ада Андрея, убаюканная лишь животным влечением спрятаться где-нибудь в тихом спасительном теплом туннеле.

Она без звука отдернула за края тяжелую лохматую волчью меховую полость у изголовья Агронома и робким, извиняющимся движением забралась прямо на жесткие Андреевы простыни.

Ни тени дешевой сексуальной распущенности, ни вызывающе обнаженной брутальной "подачи товара", какую еще месяц назад так безукоризненно натянула ему в уродливой "ядовитой палатке-игнора" Влада (Био-Айдол из Кореи). Сайрин в своей искренней ранимости потянулась не в объятия к соблазнителю. Девушка юркнула на край, съежилась комочком с коленками к своему тонкому подбородку, плотно отворачиваясь от пышащего незримым агрессивным пафосом огромного мужика лицом к стылой стене сруба. Дикарка лишь судорожно подтянула впалый теплый кусок тяжелой мужской Андреевой шкуры на свое вечно мерзнущее худенькое, скучающее по домашнему материнскому южному солнышку Степное лебединое крылышко.

Её ровное дыхание вдруг мелко и прерывисто содрогнулось, сбив ритм. С губ золотодобытчицы сорвался крошечный тихий скулящий писк невыносимой душевной перегрузки, который девчонки выдают, только почувствовав недосягаемую безопасную опору Отца, закрывшую на глухие засовы этот черный метеоритный пятый век навсегда. Девочке не хватало простого человеческого био-покоя: посидеть с тем Единственным в этой Свинообразной Империи лесопилок человеком из Высшего Сознания. Почувствовать тепло Замкнутой за Спиною Мужика Великой Двери От всех Невзгод Азии. С ним было Страшно-Уютно: Смерть суда даже на пушечный метре бы без спросу в сени Владыки Печи не осмелилась шагнуть! Сайрин притащилась лечь «С Ним в Ногах», как покорная лиса за спину тигру — выбивая капли утешительного, бесцельного остывания души без ночных "воя баб, счетчиков и рева Римских Ворчуний"...

Окоченевший и циничный мозг Владыки инженеров медленно расслабился. Упрятанный "под колено" боевой арсенальный тесак тихо осел в тисненые кожаные потайные крепления. Андрей — прокрученный фаршем волевых приказов администратора за эти жуткие месяцы удержания Ковчега Цивилизации... медленно опустил напряженные глаза в сопящий комок трясущейся рядом чумазой детворы золотой выделки скифов. И сердце его сдавленно умерило свой жестко чеканящий такт полководца. Владыка огромной империи вдруг ощутил спазматическую искреннюю щемящую горечь этой святой чистейшей «наивной безотказности одиночества девочки».

Человек Будущего шумно сглотнул воздух 5-го столетия и даже не моргнув плотоядностью. Технократ отбросил циничность власти лопаты. В безмятежной тиши ледяного северного бревенчатого купола Вождь Городища молчаливо, широко... бережной левой сухой изработанной широченной мужской лапищей... абсолютно, словно гранитным куском горной стены, спокойно подоткнул тяжелую сосновую тулуп-подстилку вокруг вздрагивающих худых оголенных ножек спящей ювелирши Сайрин. Отделил дикую бездну Стужи лесов — горячим панцирем оберега старшего брата от ее грызущего мрачного стресса. Убрав сутулость от бесконечной резки камней из её перетянутой девической напрягшейся лопаточной осанки своей горящей ладонью в мягкое успокаивающее, "Обогревное Опекание".

И, подтянув ближе свое усталое бронированное плечо к затылку Скифянки (предоставив ей этот свой живой нерушимый опорно-тыльный монолит как величайший вакуум защиты с теплом заснувшего ковчега) Андрей просто медленно, не проронив в бездонную и гулкую ночную мозаику лесных кошмаров Евразии больше ни звука... сам закрыл оттягивающиеся песком суровости и войны утомленные веки, окончательно, ровно задышав глубоким крепким бессознательным обмороком Мира. Заглушенная тихой неразлучной спячкой спинами друг ко другу, измученная варварскими зимами платоническая слиянность "Симбиотического Очага Отдохновения Индустрии"... Засыпала глубже шведовых штормов, до утренних ударов лесозаготовок Гая в новый рассвет Окружающей Перемолотой Ойкумены Будущей Жизни Южной Прорывности Машин!!! Пыточные века оставили Дворец на попечительство Сновидным Спокойствием Тех Нации Селян.