6 ноября, четверг⁠⁠

Грейвен-Холлоу

Первый полноценный рабочий день в Грейвен-Холлоу.

Проснулся сегодня в половине восьмого от звука, напоминающего скрежет металла по стеклу. Несколько секунд лежал неподвижно, пытаясь понять, что именно меня разбудило. Затем звук повторился.

Подошёл к окну.

На крыше соседнего дома сидела огромная чёрная птица. Весьма внушительная особь, если учитывать её размеры. Судя по всему, ворон. Он смотрел прямо на меня и, кажется, совершенно не собирался улетать.

Я постучал по стеклу.

Птица наклонила голову.

Я постучал ещё раз.

Она каркнула с таким возмущением, будто это я явился к ней в гости без приглашения.

Прекрасно. Кажется, у меня появился первый местный недоброжелатель.

После завтрака занялся кабинетом. Вчера я ограничился беглым осмотром, а сегодня решил провести полноценную ревизию.

Кабинет оказался довольно хорошо оборудован. Старый, но вполне приличный медицинский стол, два стула для пациентов, кушетка, шкаф с инструментами, тонометр, несколько коробок с перевязочными материалами. Нашёл даже вполне современный отоскоп, хотя батарейки в нём, к сожалению, сели.

Отдельного внимания заслуживает медицинская библиотека предыдущего доктора. Помимо стандартных справочников по терапии, хирургии и анатомии, обнаружил несколько весьма специфических изданий.

«Особенности регенерации тканей при обширных повреждениях».

«Патологии кровообращения и их клинические проявления».

«Атипичные формы сомнамбулизма».

Последняя книга особенно заинтересовала. На полях кто-то оставил множество заметок, причём некоторые написаны настолько неразборчиво, что я не уверен, принадлежали ли они врачу или человеку, который пытался записывать что-то во время сильной тряски.

В одном месте обнаружил фразу:

«Ни в коем случае не пытаться разбудить пациента до рассвета».

Любопытно.

Возможно, речь идёт о редкой форме расстройства сна. Нужно будет изучить подробнее.

В нижнем ящике стола нашёл личный блокнот предыдущего врача. Большая часть записей посвящена обычным медицинским наблюдениям, но последние страницы вызывают некоторые вопросы.

Например, запись от 17 октября:

«Снова жаловался на отсутствие отражения. Необходимо проверить зрение. Или освещение».

И ещё одна, от 21 октября:

«Пациент утверждает, что его тело перестало подчиняться ему после полуночи. Исключить неврологические нарушения».

Я бы с удовольствием продолжил чтение, но в этот момент раздался звонок в дверь.

Первый пациент!

Признаюсь, я даже немного обрадовался. Всё-таки ради этого я сюда и приехал.

На пороге стоял мужчина лет шестидесяти, очень худой, с длинными седыми волосами и совершенно прозрачной кожей. Не в буквальном смысле, разумеется. Просто такой бледности я давно не видел.

Он представился мистером Эдгаром.

— Вы новый доктор? — спросил он, заглядывая мне через плечо.

— Совершенно верно. Проходите, пожалуйста.

— А прежний доктор тоже так говорил.

Я не сразу понял, что он имеет в виду.

— Как?

— «Проходите, пожалуйста».

Мистер Эдгар посмотрел на меня с каким-то странным выражением лица, а затем тихо рассмеялся.

Ну что ж. Чувство юмора у местных жителей весьма специфическое.

Пациент жаловался на головокружение, слабость и периодические провалы в памяти. Последние несколько недель, по его словам, он совершенно не помнил, что происходило с ним после захода солнца.

Я измерил давление. 110 на 70. Пульс — 48 ударов в минуту.

Переспросил, не занимается ли он спортом.

— Нет, доктор. Я уже много лет не занимаюсь ничем подобным.

— А сердечные заболевания у вас были?

— Нет. Сердце у меня вообще никогда не доставляло хлопот.

Я посмотрел на него поверх бланка.

— Это хорошо.

— Хотя, признаться, оно у меня довольно давно не бьётся.

Я замер с ручкой в руке.

Мистер Эдгар совершенно спокойно улыбался.

Несколько секунд мы молчали.

— Простите?

— Не обращайте внимания, доктор. Это старая шутка.

Я сделал пометку о необходимости уточнить анамнез.

Возможно, у человека проблемы с чувством юмора. Или с психикой. Или и с тем и с другим.

Далее я попросил его снять пиджак, чтобы прослушать сердце и лёгкие.

Он послушно выполнил просьбу.

Стетоскоп показал… ничего.

Совершенно ничего.

Я попросил его глубоко вдохнуть. Потом ещё раз.

Дыхательные шумы отсутствовали.

Проверил положение мембраны, сменил стетоскоп. Результат тот же.

— Вы простужены? — спросил я.

— Нет, доктор. Я умер от пневмонии в 1896 году.

Я медленно положил стетоскоп на стол.

Мистер Эдгар снова рассмеялся.

Не знаю, что именно показалось ему таким забавным, но я решил, что пора переходить к более серьёзным вопросам.

— Послушайте, мистер Эдгар. Я понимаю, что вы хотите пошутить, но давайте всё-таки отнесёмся к вашему состоянию серьёзно.

— Конечно, доктор. Именно поэтому я к вам и пришёл.

Он вдруг стал совершенно серьёзным.

— Мне кажется, со мной что-то происходит. Последние несколько ночей я просыпаюсь в совершенно незнакомых местах. Иногда не могу вспомнить собственное имя. А вчера обнаружил, что моя могила открыта.

Я посмотрел на него.

Он посмотрел на меня.

Пожалуй, мне нужно было выпить ещё кофе.

Я рекомендовал ему обратиться к неврологу, но мистер Эдгар отказался. Сказал, что в прошлый раз это закончилось весьма неприятно, поскольку специалист попытался отправить его в психиатрическую клинику, а администрация заведения отказалась принимать «пациента без признаков жизнедеятельности».

В конце концов мы договорились, что он зайдёт через несколько дней.

Когда пациент ушёл, я ещё некоторое время сидел за столом и смотрел на медицинскую карту.

В графе «Пульс» написал: «48».

Потом зачеркнул.

Написал: «Не определяется».

Затем подумал и добавил: «Пациент утверждает, что умер в 1896 году».

Надеюсь, это не станет обычной практикой.

После обеда заглянул сосед Генри. Принёс небольшую корзинку с яблоками и поинтересовался, как проходит мой первый рабочий день.

Я рассказал ему о пациенте.

Генри почему-то перестал жевать яблоко.

— Эдгар приходил?

— Да. А вы его знаете?

— Здесь все знают Эдгара.

— У него довольно необычные жалобы.

Генри посмотрел на меня, потом на медицинскую карту, которую я оставил на столе.

— И что вы ему сказали?

— Рекомендовал консультацию невролога.

Генри несколько секунд молчал, а затем произнёс:

— Ну… это разумно.

Сказал он это так, словно я только что предложил лечить пожар при помощи мокрой тряпки.

Перед уходом Генри поинтересовался, не нашёл ли я случайно старые записи предыдущего доктора.

Я ответил утвердительно.

— Если найдёте что-нибудь интересное, не выбрасывайте, — попросил он.

— Вы знакомы с прежним врачом?

— Достаточно хорошо.

— Он был хорошим специалистом?

Генри задумался.

— Он был хорошим человеком.

Ответ показался мне несколько странным, но я не стал расспрашивать.

Вечером, разбирая оставшиеся бумаги, я обнаружил ещё одну любопытную вещь.

На внутренней стороне дверцы медицинского шкафа кто-то карандашом написал:

«Если пациент утверждает, что умер, сначала проверьте, действительно ли он умер. Потом проверьте, не собирается ли он умирать повторно».

Ниже стояла подпись предыдущего доктора.

Я долго смотрел на эту надпись.

Потом решил, что у моего предшественника было довольно своеобразное чувство юмора.

Впрочем, после сегодняшнего приёма я уже не уверен, что хочу знать, что именно он имел в виду.

Итог дня: один пациент, один неработающий стетоскоп, одна крайне сомнительная медицинская карта и три яблока, которые я так и не съел.

Кажется, практика постепенно налаживается.

Завтра нужно купить новый стетоскоп.

И, пожалуй, узнать, где здесь ближайший невролог.

На всякий случай.