Семь лет у психолога. Часть 1: что обнаружилось
В 2019 году я оказался один в новой стране после расставания и шести лет отношений. Мы много путешествовали и проводили почти всё время вместе. Без этой близости я впервые по-настоящему остался наедине с собой и понял, что плохо знаю, как с этим быть.
Внутри держалось напряжение: будто что-то плохое может случиться, а я окажусь один и не справлюсь. Снаружи жизнь продолжалась, но мне всё труднее было чувствовать себя в ней устойчиво. Я не сразу понял, что происходит, и только потом узнал для этого подходит слово «тревога».
Я хотел найти причину этого состояния и избавиться от него. С таким запросом пришёл к психологу. Когда я рассказал ему об этом, он спросил:
— Ты левой рукой пользуешься реже, чем правой. Давай её отрубим?
Я ждал способа избавиться от неприятного состояния, а мне предлагали познакомиться с ним поближе. За следующие семь лет это повторялось в разных формах: я находил в себе что-то неудобное, узнавал об этом больше и надеялся, что теперь оно перестанет мешать.
Я пришёл с одним понятным запросом, а по дороге стал замечать, как много в себе пытаюсь исправить или не показывать: страх, зависимость от близости, желание нравиться, потребность в заботе, противоречивые желания. Эта часть — о том, что обнаружилось. Во второй расскажу, что стало возможным, когда я перестал относиться к каждой такой находке как к неисправности.
Я зависел от близости — и боялся зависимости
После расставания выяснилось, что отдельная жизнь даётся мне труднее, чем я думал. Мы почти всё время проводили вместе. Эти отношения были важными и хорошими для меня, но я плохо понимал, кто я без другого человека рядом.
Позже я узнал слово «созависимость» и увидел в нём часть нашего опыта. Мне захотелось стать самостоятельнее. Но от тесной близости я качнулся к дистанции: старался ни к кому сильно не привязываться и сохранять возможность отступить. Снаружи это выглядело как свобода, хотя моё поведение всё ещё определяли другие люди — теперь тем, что я держался от них подальше.
Я обнаружил две крайности, между которыми жил: можно потерять себя рядом с другим, а можно так защищать свою независимость, что близость начинает пугать.
Даже психологу я старался нравиться
С детства я привык адаптироваться к людям и поддерживать со всеми хорошие отношения. Мимикрия под среду, чтобы сеять иллюзию связи. Однажды психолог сказал, что рядом со мной чувствует себя очень хорошим терапевтом. Возможно даже слишком. В тот момент заметил: мне важно, чтобы и ему со мной было хорошо.
Могу ли я так же свободно принести в кабинет раздражение, несогласие, недовольство? Или сначала подберу достаточно приятную форму, в которой моё недовольство будет почти незаметно?
За пределами кабинета происходило то же самое. Хочется что-то сказать — я уже думаю, как это воспримут. Что-то не устраивает — ищу убедительное основание. Пока учитываю другого человека, собственное желание успевает несколько раз измениться.
Я пришёл разбираться в собственных сложностях и одновременно заботился о том, чтобы психологу было со мной хорошо. До этого я воспринимал свою способность ладить с людьми в основном как достоинство. Она и сейчас мне нравится. Но я заметил, как трудно бывает сказать о несогласии, если оно может испортить отношения.
Я хотел перестать нуждаться в заботе
В начале терапии психолог сказал, что она, скорее всего, закончится, когда я сам себе стану отцом. Я тогда вообще не понял, что это значит. Как можно взять на себя функцию другого человека — собственного отца? Мне это казалось каким-то бредом. Я пришёл с тревогой и даже не думал, что разговор зайдёт сюда.
А по факту фигура отца стала одной из главных тем моей терапии. Я снова и снова возвращался к тому, чего мне не хватило в отношениях с ним, почему искал эту опору в других людях и что вообще значит поддерживать себя самому. Именно этим я и занимался следующие семь лет.
Мне всё ещё хотелось поддержки от сильного человека, было приятно почувствовать себя младшим рядом с ним. Я начал следить, чтобы больше не оказываться в этой позиции. Хотел научиться поддерживать себя, но пока лучше получалось себя одёргивать. Потребность в заботе казалась свидетельством, что я опять недостаточно взрослый.
Я мог объяснить, почему мне нужна поддержка, и всё равно ругать себя за эту потребность. Получалось ещё одно требование: раз уж я столько лет разбираюсь с собой, пора наконец стать взрослым. Я обнаружил, что борюсь не только с отсутствием опоры, но и с той частью себя, которой хочется на кого-то опереться.
Я хотел избавиться от страха смерти
С тревогой я пришёл в терапию как с проблемой, которую нужно устранить. Позже увидел, что за желанием избавиться от неприятного чувства может стоять куда более конкретный страх.
Я родился со сложным пороком сердца и давно знал, что однажды может понадобиться операция. Знал — и откладывал разговор с реальностью. На терапии мне пришлось признать, что я боюсь умереть. Мне не хотелось даже смотреть на решение, от которого зависела моя жизнь.
Я понимал слова врачей, но долго не мог выдержать то, что за ними стояло. Откладывать решение было легче, чем смотреть на риск. Мне ещё предстояло научиться разговаривать с врачами и выбирать, не дожидаясь, пока страх исчезнет.
Я ждал окончательно собранного себя
Мне казалось, что где-то впереди есть правильный Игорь: уверенный, последовательный, независимый от чужого мнения. Нужно убрать страх, сомнения, потребность в одобрении и противоречивые желания — и он появится.
Вместо одной окончательной версии я обнаружил несколько разных желаний. Хочется свободы и близости, публичности и возможности спрятаться, самостоятельности и чьей-то поддержки. Иногда одно желание мешает другому. Раньше я легко назначал одно из них правильным, а остальные считал препятствиями.
Так за одним первоначальным запросом про тревогу открылся гораздо более длинный список. Мне хотелось избавиться от зависимости, страха, нужды в заботе, противоречий. А заодно — от той части себя, которая всё это испытывает.
Я люблю разбираться в себе. Эти семь лет дали мне много точных вопросов и наблюдений; я не хочу отказываться от этого способа думать. Просто обнаружение не обязано заканчиваться попыткой что-то в себе вычеркнуть.
Это пока первая половина рассказа. Во второй — о том, что произошло, когда у этих частей появилось место в моей жизни: как я стал обращаться с близостью, страхом, потребностью в поддержке и собственными решениями.
