Серия «Ормузский пролив»

Алхимики получали «масло купороса» (серную кислоту) через прокаливание минералов-сульфатов — купоросов, квасцов — в ретортах, сосудах с длинным изогнутым носиком, по которому конденсат, образующийся при выпаривании, стекает в другую ёмкость. При нагреве выделялись кислые пары (в том числе SO₃), их конденсировали во влажной системе и получали едкую жидкость. Процесс был маломасштабным, дорогим, грязным и опасным, а продукт часто содержал примеси.

В природе серная кислота встречается, но локально — в основном вулканические газы плюс вода и окисление SO₂ дают кислые конденсаты и аэрозоли. Существуют кислотные озёра, например в Эфиопии. Также кислоту можно получить при дренаже шахт за счёт окисления сульфидов. Как любой мощный растворитель, серная кислота в свободном виде в больших чистых природных резервуарах почти не накапливается, так как быстро реагирует с породами и водой.

Медицина древности пробовала лечить кислотой, но в прямом виде это скорее вредило: люди получали ожоги, раздражение, токсические эффекты. Однако химически из неё получили полезные вещества, например сульфат натрия (глауберову соль) с послабляющим действием. Так что «кислота как лекарство» положительного эффекта не имеет — вернее, имеет отрицательный, а вот «кислота как сырьё для лекарственных солей» — вполне разумное применение.

Серную кислоту называют «кровью промышленности», потому что это базовый реагент для огромного числа цепочек: удобрения, цветная металлургия, нефтепереработка, химсинтез, аккумуляторы. Это самый масштабный химический продукт по объёму физического потребления — например, 270 млн тонн, для сравнения: рынок алюминия — 73–74 млн тонн. Производство серной кислоты служит индикатором индустриализации: чем выше промышленная активность, тем выше потребление H₂SO₄. Без неё встают сразу несколько критических отраслей, прежде всего агрохимия (производство фосфатов) и цветная металлургия (производство цинка, свинца, меди, никеля и множества других цветных металлов). Золото и платиноиды не зря называют благородными — с такой простой кислотой, как серная, они не реагируют.

Сегодня основной путь производства серной кислоты — контактный процесс. В качестве сырья берут либо элементарную серу, либо серосодержащие газы на НПЗ (H₂S — страшный яд, от него немало погибало работников нефтегазовой промышленности; сегодня сильно реже, так как стоят блокираторы сероводорода), либо газы газопереработки и плавки сульфидных руд. Стадии производства: получение SO₂, затем каталитическое окисление до SO₃ (обычно на ванадиевом катализаторе), далее поглощение в серной кислоте через олеум, и на выходе имеем товарную H₂SO₄. Современные установки интегрируют очистку газов и утилизацию тепла, часто вырабатывая пар и электроэнергию. Процесс во всех смыслах выгодный — ядовитый отход нефтедобычи превращается в ценный продукт, да ещё и вырабатывается тепло с электричеством.

Ключевые производители по объёму — Китай, США, Индия, Россия, а также страны с развитой металлургией (переработка сульфидных руд цветных металлов тоже даёт серу; именно Норильский никель сегодня ведёт масштабный «чёрный проект», направленный прежде всего не на производство серы, а на её удаление и безопасное обращение) и нефтепереработкой. Существенная часть мировой кислоты производится «внутри» комбинатов и не попадает на открытый рынок, так что из 270 млн тонн на рынке видно 50–60 млн тонн. Поэтому для торговли важны не только валовые объёмы, но и экспортная доступность.

Дефицит после проблем в Ормузском проливе так опасен из-за узких мест логистики вместе с концентрацией поставок (в основном из перекрытого Персидского залива), что даёт резкий скачок цен и перебои. Кислота тяжёлая, коррозионная, перевозка сложная — нужны танк-контейнеры, которые нарасхват, к тому же многие любят «заиграть» танк-контейнер и использовать его как полуцистерну, отсюда их перманентный дефицит. Специализированных судов под кислоту мало, быстро перекинуть потоки трудно. Если выпадает крупный маршрут, первыми страдают страны-импортёры без собственных мощностей и запасов. При всём том, что производить серу и кислоту много где можно, вкладываться в это сложное и в большинство времени не очень доходное дело желающих мало.

Первыми пострадают импортёры — производители удобрений и фосфатов, а также страны с высокой долей привозной кислоты, крупнейшая из которых Марокко. В результате страдают и регионы с интенсивным сельским хозяйством и ограниченной химической базой. Досталось и металлургам: победное шествие индонезийского (в девичестве китайского) никельсодержащего чугуна наконец стало сокращаться именно благодаря усилиям Трампа-миротворца и перекрытому в результате творения мира иранцами проливу.

В удобрениях серная кислота — центральный реагент при переработке фосфатного сырья в фосфорную кислоту и фосфатные удобрения. Без неё сокращается выпуск MAP/DAP (дачники знают их как аммофоску и диаммофоску) и других фосфорсодержащих продуктов. Дефицит фосфатов напрямую бьёт по урожайности (с лагом в сезон-два) и по ценам на продовольствие.

В большинстве массовых процессов практически нет полноценной дешёвой замены серной кислоте. Можно частично менять технологические схемы, сырьё и географию поставок, но это долго и дорого.

Быстро нарастить выпуск сложно даже при доступной нефти и газе, потому что ограничение не только в энергии, но и в мощности установок, экологии, катализаторах, инфраструктуре хранения и перевозки. Новые цеха строятся несколько лет — проектирование, разрешения, оборудование, пусконаладка, и всё это в условиях нестабильных цен. Часто кислота — сопутствующий продукт (НПЗ, металлургия), значит, рост зависит от загрузки этих отраслей. Гиганты могут начать строить сернокислотные цеха, как «Норникель», поэтому мало кто рискнёт вкладываться в отдельный «чёрный проект». Серы много, а риски инвестировать в её производство очень велики.

При затяжной блокаде возможны глобальные последствия: рост цен на серную кислоту и особенно на фосфорные удобрения. Собственно, сера уже подорожала до 200–240 долл. США за тонну, а кислота серная — до 850–900 долл. США за тонну. Дефицит кислоты даст снижение производства фосфатов, снижение норм внесения удобрений в бедных странах, падение урожайности, голод и миграционные процессы — четыре всадника апокалипсиса. Усиление продовольственной инфляции и политических рисков в импортозависимых регионах, перестройка торговых потоков, ускорение ресурсного протекционизма, рост волатильности на агрорынках.

А что в России? А у нас у триннадцатого воробушка лапка соскакивает (простите за отсылки к анекдотам ниже среднего, но...). Крупнейшие потребители в России сами делают кислоту, а производство серы обеспечивает собственный нефтегазовый комплекс. Экспорт идёт только в Казахстан, и объёмы невелики — на уровне 0,5–0,7 млн тонн. Сможем ли нарастить поставки? Скорее нет, чем да, так как парка танк-контейнеров и специализированных цистерн нет, да и логистически мы крайне далеки от крупных потребителей. Проблемы дефицита серной кислоты нам пока не грозят (если, конечно, атаки на НПЗ не приведут к деградации сернокислотного производства), но и заработать на проблемах соседей вряд ли получится.

Что касается более сложных товаров — электроники, автомобилей, оборудования для связи, — здесь картина тоже понятна: на первом этапе конфликта они практически не пострадают. Почему? Потому что это высокая маржа, и производители таких товаров могут позволить себе получить сырьё из альтернативных источников, пусть и по более высоким ценам. Запас прочности у них есть, и первые удары примут на себя именно энергоносители и сырьё первого передела. Но если конфликт затянется, нас ждёт совсем другая история — не столько про физические перебои с поставками, сколько про новый инфляционный шок. Я вполне допускаю, что этот шок может последовать вслед за возможным снижением ставки ФРС, которое американский регулятор будет вынужден сделать для увеличения ликвидности на фондовом рынке и для снижения стоимости обслуживания колоссального американского долга. И вот тогда уже вся цепочка от металла до готового устройства ощутит рост цен.

Теперь конкретно про нефть и российский Urals. Та конъюнктура, которую мы видим сейчас — с ростом стоимости Urals с доставкой в Шаньдун до премии в 6 долларов к Brent , — держится ровно до разблокировки Ормузского пролива. Когда её ждать? Вопрос политический, но я думаю, что месяца через два уже гораздо больше судов сможет проходить через пролив, пользуясь теми условиями, которые предложит Иран. Важно понимать: реального роста потребления нефти в Китае сейчас нет. Китай не стал вдруг больше потреблять — он стал запасаться впрок, на случай дальнейшего поражения нефтедобывающей, перерабатывающей и транспортной инфраструктуры в регионе. Это страх, а не спрос, и он так же быстро уйдёт, как и пришёл, когда появится ясность.

Традиционный сезон ремонтов НПЗ в регионе приходится на лето, но я думаю, что в этом году его сдвинут. Странам Залива сейчас не до плановых остановок — им надо всеми силами наращивать сбыт, чтобы хоть что-то получить для ремонта собственной повреждённой инфраструктуры. Отдельная история — атаки на порт Усть-Луга. Они могут потенциально снизить пропускную способность на 10–15% после восстановления, хотя первая неделя апреля показала 33% падение отгрузок, а срок ремонта поражённых объектов оценивается от двух до четырёх месяцев. Но здесь есть серьёзный риск повторных атак, поэтому с любыми долгосрочными прогнозами по Усть-Луге следует быть крайне осторожными. Скорее всего, восточное направление покажет рост отгрузок в цистернах по железнодорожным переходам, а премия Urals к Brent на уровне 5–7 долларов за баррель сохранится как минимум до конца апреля.

Подводя итог: текущий всплеск цен на нефть и рост премии за российскую нефть — это не фундаментальный сдвиг, а военно-политическая премия за риск. Как только через два-три месяца пролив начнёт работать хотя бы в ограниченном режиме, цены скорректируются вниз на 10–15 долларов, а премия Urals съедется к нулю или даже вернётся к небольшому дисконту. Но если конфликт затянется на полгода и более, мы увидим не просто дорогую нефть, а системный кризис смежных рынков — от гелия до автомобилей. Инфляционный шок ударит по потребителю по всему миру, и тогда ставка ФРС пойдёт вниз не для стимулирования роста, а для спасения ликвидности. И вот это уже будет совсем другая игра.