Серия «Красная нить »

– Проверяла?

– Проверяла. Светит.

Максим пришёл последним. Ровно в десять. Без фонаря – у него был свой, старый, армейский. Он кивнул обеим. Потом посмотрел на завод.

– Пошли.

Они шли молча. По территории – мимо ржавых ангаров, мимо занесённых снегом цистерн, мимо стен, где когда-то была проходная. Максим шёл впереди. Уверенно. Как будто знал каждый камень. Вера – за ним. Света – последней, постоянно оглядывалась.

– Тут что, охрана вообще не ходит? – спросила она.

– Ходит, – сказал Максим. – Я. По графику. Сегодня – не моя смена.

– И ты не боишься, что тебя уволят?

– За что?

– Ну, за то, что мы здесь. Ночью. Без пропуска.

Максим не ответил. Просто шёл дальше.

Вход в подвал был с торца главного корпуса – низкая железная дверь, заваленная снегом. Максим откопал её ногой, дёрнул за ручку. Заскрипела, но открылась.

– Здесь, – сказал он. – Осторожно. Ступени сырые.

Они спустились. Вниз, в темноту. Фонарь Максима – резал её, как ножом. Фонарь Светы – бил в спину, слепил. Вера шла, держась за стену – холодную, влажную, покрытую какой-то слизью.

– Господи, – прошептала Света. – Тут что, никто не убирал лет тридцать?

– Дольше, – сказал Максим.

Ступени кончились. Они стояли в коридоре – длинном, узком, с низким потолком. Трубы – под потолком, ржавые. Провода – оборванные, висели клочьями. Двери – по бокам, железные, с номерами. Некоторые – открыты. Некоторые – заперты.

– Это – лабораторный корпус, – сказал Максим. – Здесь работали с чем-то. Чем – не знаю. Но отец говорил – сюда пускали только своих.

Вера посветила фонарём – своим, маленьким, который достала из кармана. Луч – прошёлся по стенам. Потом – по полу. Потом – по дверям.

– Где свет? – спросила она. – Ты говорил – свет горит.

Максим остановился. Прислушался. Потом посмотрел на потолок.

– Был, – сказал он. – Вчера. Сегодня – нет.

– Может, перегорел? – спросила Света.

– Может.

Они пошли дальше. По коридору. Мимо дверей. Мимо комнат. В одной – стол. На столе – чашка. В чашке – вода. Полная. Прозрачная. Как будто налили вчера.

Максим посветил фонарём. На дне – осадок. Бурый. Как чайная заварка. Но – не заварка.

Вера принюхалась. Озон. Слабый. Но – есть.

Она посмотрела на чашку долго. Потом – на Максима. Он молчал. Света – тоже. Никто не сказал: «Странно». Потому что странно – уже не слово. Странно – это норма.

Они пошли дальше.

Ещё одна комната. Ещё одна. Пусто. Ещё одна. Вера заглядывала в каждую. Света – записывала. Максим – просто шёл.

В одной из комнат – стул. Один. Посреди пустого пространства. Не у стены. Не у стола. Просто – стул. Как будто кто-то сидел. И – смотрел. На дверь.

Вера остановилась. Посветила на стул. На сиденье – вмятина. Глубокая. Как будто кто-то сидел здесь. Долго. Очень долго.

– Тупик, – сказал Максим.

Они стояли перед стеной. Коридор кончился. Дверь – последняя, в конце – была заперта. На замок. Ржавый, но крепкий.

– Открывается? – спросила Света.

Максим дёрнул. Замок – не поддался.

– Нет. Ключа нет.

– А ломать?

– Можно. Но тогда – шум. А шум – здесь не нужен.

Вера посмотрела на дверь. Потом – на Максима.

– Ты говорил – свет. Где он?

Максим молчал. Смотрел на дверь.

– Я не знаю. Может – за ней. Может – где-то ещё. Я видел его – отсюда. Снаружи. Через окно. Вон там. – Он махнул рукой в сторону. – Свет – был в комнате. В конце коридора. Но – не в этой.

– А в какой?

– Не знаю. Я не считал двери.

Вера вздохнула. Посмотрела на Свету. Потом – на часы.

– Час ночи. Мы здесь два часа. Ничего. Ни следа. Ни света. Только чашка. И стул.

– Может, он ушёл? – спросила Света. – Тот, кто здесь был. Может, он знает, что мы приходили? В морг. Ночью.

– Откуда?

– Не знаю. Но – может.

Максим покачал головой.

– Он – не ушёл. Он – здесь. Я чувствую.

– Я тоже, – сказала Вера. – Но – где?

Тишина. Только капель – где-то в глубине. И – гул. Тихо, едва слышно. Как будто работает трансформатор. Хотя – не работает.

– Слышите? – спросил Максим.

– Что? – Света напряглась.

– Гул. Как будто – ток.

Они стояли. Слушали. Гул – то появлялся, то исчезал. Как будто – дышал.

Вера приложила ладонь к стене. Тёплая. Не холодная. Тёплая. Как будто – изнутри.

Она отдёрнула руку. Посмотрела на Максима. Он кивнул. Молча. Как будто – знал.

– Пошли, – сказал он.

Они пошли обратно. Молча. Тем же путём. Мимо тех же дверей. Мимо той же чашки. Вода в ней – не убавилась. Не испарилась. Полная. Как будто – только что налили.

Когда вышли на улицу, Света закурила. Руки – дрожали.

– И что? – спросила она. – Мы пришли. Посмотрели. Ничего не нашли. И – что?

– Ничего, – сказала Вера. – Значит – не там искали. Или – не тогда.

– А когда?

– Не знаю.

Максим стоял в стороне. Смотрел на завод. На тёмные окна. На крышу. На небо.

– Он – там, – сказал он тихо. – Я знаю. Он – там. И – он – ждёт.

– Кого? – спросила Света.

– Не знаю. – Максим повернулся. – Может – нас. Может – кого-то другого.

Они разошлись. Молча. Каждый – в свою сторону. Света – в редакцию. Максим – домой. Вера – в морг. К телу. Которое – всё ещё лежало. И – ждало.

---

Три дня спустя.

Вера не звонила. Света – тоже. Максим – пропал. Как будто их встреча в подвале – была сном. Или – ошибкой.

Вера работала. Закрыла дело. Официально – сердечный приступ. Неофициально – оставила образцы. В столе. В коробке. С подписью: «Не трогать».

Она проверяла их каждый день. Утром. Днём. Вечером. Озон – не исчезал. Соединение – не распадалось. Как будто – жило. Как будто – ждало.

В среду она достала образец. Посмотрела под микроскопом. Нейроны – серые, как пепел. Но – не хаотично. Они – выстроены. По кругу. Как – схема. Она отложила лупу. Записала в блокнот: «Симметрия. Неорганическая. Причина – неизвестна». Потом – села. Посмотрела на стену. И – на часы.

Света – писала. Каждую ночь. В блокнот. Про завод. Про Максима. Про Веру. Про то, что видела. И – про то, чего не видела. Она не спала. Почти.

А потом – нашла его.

Это было в среду. Днём. Она шла по улице – от редакции к дому. Мимо пятиэтажек, мимо магазина, мимо остановки. И – увидела. Мужчина. Лет сорока пяти. В старом пальто. С растрёпанными волосами. Он стоял у столба. Гладил его ладонью. Тихо. Как будто – слушал.

Она остановилась. Смотрела. Он – не замечал. Просто стоял. Гладил столб. И – что-то шептал.

Она подошла. Ближе. Ещё ближе.

– Эй, – сказала она. – Вы…

Он обернулся. Резко. Как будто – испугался. Посмотрел на неё. Глаза – светлые, почти прозрачные. Как у ребёнка. Или – как у человека, который видит то, чего нет.

– Я… – сказал он. – Я… слушаю.

– Что?

– Провода. Они… гудят. Здесь. Громко. Как… как перед грозой.

Света сглотнула. Озон. Она вспомнила. Запах. В морге. В подвале.

– Вы кто? – спросила она.

– Илья, – сказал он. – Электрик. Я… я видел. Во сне. Женщину. В подвале. Она… кричала. Без звука. А потом… – Он замолчал. Посмотрел на неё. – Вы… вы были там. Я… знаю.

Света побледнела.

– Где?

– В морге. Ночью. С ним. С охранником. И… с ней. С патологоанатомом.

Света молчала. Долго. Потом сказала:

– Пойдём. Есть разговор.

---

Они сидели в кафе – маленьком, грязном, с пластиковыми столами. Илья – напротив. Смотрел в чашку. Не пил. Просто смотрел.

Света – писала. Быстро. Криво. В блокнот.

– Значит, ты – электрик, – сказала она. – Работаешь в ЖЭКе. И – видишь сны.

– Да, – сказал Илья. – Я… не хочу. Но – вижу. Каждую ночь. Что-то. Кто-то. Умирает. Или – уже умер. Я… не знаю.

– И ты видел ту женщину. В подвале.

– Да. Три раза. Она… стоит. И кричит. Но – без звука. Я… не знаю, кто она. Но – знаю, что она – там. В подвале. На заводе.

– Ты был там?

– Нет. – Илья покачал головой. – Я… не ходил. Боюсь. Но – знаю. Как будто – карту. В голове. Я… могу показать.

Света отложила ручку.

– Покажи.

Илья взял салфетку. Достал из кармана огрызок карандаша. И – начал рисовать. Криво. Косо. Но – понятно. Коридор. Двери. Комнаты. И – одна. В конце. С крестом. Или – с чем-то похожим.

– Здесь, – сказал он. – Она – здесь. Я… чувствую.

Света смотрела на рисунок. Долго. Потом – на Илью.

– Ты знаешь, что там?

– Нет. – Он покачал головой. – Но – знаю, что – не надо. Туда. Не надо.

– Почему?

– Потому что… – Илья замолчал. Посмотрел в окно. – Потому что – оттуда – не возвращаются.

---

Они просидели ещё час. Света – расспрашивала. Илья – отвечал. Тихо. Странно. Но – отвечал. Про сны. Про провода. Про то, что он – слышит. Что – чувствует. Что – знает.

А потом – Света спросила:

– Ты знаешь, кто такой Штерн?

Илья замер. Рука – с чашкой – остановилась. Глаза – расширились.

– Нет, – сказал он. – Не знаю. Но… – Он помолчал. – Это… имя. Я… слышал. Во сне. Кто-то… говорил. Штерн. Штерн. Штерн. Как… как молитву.

Света сглотнула.

– Кто говорил?

– Не знаю. – Илья покачал головой. – Мужчина. Голос – тихий. Как… как шёпот. Он… говорил. Кому-то. В подвале. И… смеялся.

Света закрыла блокнот. Посмотрела на Илью. Потом – на рисунок. На салфетке. На крест. В конце коридора.

– Ладно, – сказала она. – Ладно. Ты – пойдёшь со мной?

– Куда?

– К Вере. К патологоанатому. И – к Максиму. К охраннику. Надо – собраться. Все вместе. Потому что – я, кажется, нашла то, что искала.

Илья посмотрел на неё. Долго. Потом кивнул.

– Хорошо. Я… пойду. Только… – Он помолчал. – Только – не сегодня. Завтра. Мне… надо. Подготовиться.

– К чему?

– К тому, что… увижу. Там. В подвале. – Он посмотрел на неё. Глаза – светлые. Как у ребёнка. – Я… не хочу. Но – надо.

Света кивнула.

– Завтра. В шесть. У морга.

– В шесть, – повторил Илья.

Он встал. Пошёл к выходу. На пороге обернулся.

– Света.

– Что?

– Ты… не бойся. Когда – увидишь. То, что – там. Просто… не бойся. Потому что – страх. Он… как ток. Если – боишься. Он – сильнее.

Он ушёл. Света осталась одна. С блокнотом. С салфеткой. С рисунком. На котором – крест. В конце коридора.

Она закурила. Третью за день. Посмотрела в окно. Снег. Тьма. И где-то там – завод. Подвал. Комната. Где – женщина. Которая – кричит. Без звука.

Она вздохнула. Закрыла блокнот. Сунула в карман.

И пошла домой.

В девять – пришла Света. Ровно. Без опозданий. В том же красном пуховике, но с новой помадой – ярко-алой, ровной. В руках – два стакана кофе из автомата. Один – протянула Вере.

– Держи. Ты выглядишь как труп. Без обид.

Вера взяла стакан. Посмотрела на него. Потом на Свету.

– Спасибо.

– Не за что. – Света села на стул, огляделась. – А где наш молчаливый?

– Не знаю. Придёт – не придёт.

– Придёт, – сказала Света уверенно. – Такие, как он, всегда приходят. Я таких видела. Они не любят говорить, но если пообещали – придут.

Вера хмыкнула. Отпила кофе – горячий, сладкий, дешёвый. Как раз то, что нужно.

– Ты его совсем не знаешь.

– Зато я знаю людей, – сказала Света. – Это моя работа. Я два года пишу о том, как чиновники воруют, а потом улыбаются на камеру. Знаешь, чему я научилась? Люди всегда говорят одно, а делают другое. Но есть те, кто не говорит вообще – и делает. Вот он из таких.

Вера посмотрела на неё. Долго. Потом сказала:

– Ты не такая тупая, как кажешься.

– Я такая, как надо, – отрезала Света. – А ты не такая стерва, как хочешь казаться.

Они замолчали. Одновременно. Как будто каждая сказала что-то, что не собиралась. Кофе – грел руки. Лампа – гудела. Тело – лежало.

Максим пришёл в десять. Без стука – просто открыл дверь и вошёл. Так же, как ночью. Молча. С фонарём на поясе. С тем же тяжёлым лицом. Он кивнул Вере. Потом Свете. Потом сел на стул у двери – и замолчал.

Света не выдержала первой.

– Ну? Рассказывай.

Максим посмотрел на неё. Без удивления. Без раздражения. Просто – посмотрел.

– Что рассказывать.

– Всё. – Света подалась вперёд, поставила стакан на стол. – Ты нашёл тело. Ты знал, где искать. Ты сказал про свет в подвале. Ты пришёл ночью в морг, хотя мог подождать до утра. Ты знаешь больше, чем говоришь. Я права?

Максим молчал. Смотрел на свои руки – большие, в ссадинах.

– Я работаю на заводе шесть лет, – сказал он наконец. – До меня там работал отец. До отца – дед. Я знаю это место лучше, чем свой дом.

– И? – Света не отставала.

– И оно – не просто завод. – Максим помолчал. – Раньше там делали оптику. Линзы. Для подлодок. Для спутников. Для чего-то, о чём не говорили.

– О чём? – спросила Вера. Она стояла у стола, скрестив руки. Слушала.

– Не знаю. – Максим покачал головой. – Правда не знаю. Но отец говорил – там были лаборатории. В подземных этажах. Туда пускали не всех. Только тех, кто работал с чем-то… особым.

– С чем? – Света подалась ещё ближе.

– Он не говорил. – Максим посмотрел на неё. – Он вообще мало говорил. Как я.

– А почему завод закрыли? – спросила Вера. – Официально – девяносто первый. Развал Союза, денег нет, заказов нет. Так?

– Так. – Максим кивнул. – Только это – не вся правда.

Он замолчал. Света хотела что-то сказать, но Вера остановила её – жестом. Молчи. Дай ему.

Максим молчал долго. Смотрел в пол. Потом заговорил – тихо, как будто через силу.

– В девяносто первом на заводе что-то случилось. Что-то – не утечка. Не авария. Что-то другое. Люди начали уходить. Не увольняться – исчезать. Один – не пришёл на смену. Второй – не вернулся из отпуска. Третий – вышел вечером и не дошёл до дома. Полиция говорила: «Уехали». Но никто не уезжал. Я потом смотрел – ни билетов, ни документов. Ничего.

– Сколько людей? – спросила Вера.

– Двенадцать. – Максим поднял глаза. – За полгода. Двенадцать человек. А потом завод закрыли. И всё прекратилось. Как будто выключили.

– Выключили, – повторила Вера. – Как свет.

Максим кивнул.

– Как свет.

Света сидела – бледная. Блокнот – открыт. Ручка – в руке. Но она не писала. Просто смотрела на Максима.

– И ты думаешь… – начала она.

– Я не думаю, – перебил Максим. – Я знаю. Там что-то есть. В подвале. Оно не ушло. Оно – осталось.

– Что? – Света почти кричала. – Что там?

– Не знаю. – Максим снова посмотрел на руки. – Но я слышу. Иногда. Гул. Как будто работает ток. Хотя тока нет. И свет. Горит. Каждую ночь. Я проверял – провода оборваны. Всё обесточено. Но свет – горит.

Вера отошла от стола. Села напротив Максима. Впервые за всё время – посмотрела ему в глаза. Прямо.

– Я кое-что нашла, – сказала она. – За эту ночь.

Оба – Максим и Света – посмотрели на неё.

– В крови – озон. Как после грозы. В мозгу – следы неизвестного соединения. Я такого не видела. Ни в учебниках, ни в базе. Оно – не яд. Не наркотик. Не лекарство. Оно – что-то другое.

– Что? – спросила Света.

– Не знаю. – Вера покачала головой. – Но оно – не естественное. Его не может быть в организме. Его там – не должно быть. Но оно – есть.

Она встала. Подошла к столу. Взяла блокнот. Открыла.

– Ожоги на висках – симметричные. Как от электродов. Но кожа – не воспалена. Как будто ожоги – посмертные. Или – не ожоги вовсе. Как будто что-то – вошло. Или – вышло.

– Вышло? – переспросила Света.

– Я не знаю. – Вера посмотрела на неё. – Я патологоанатом. Я вижу следы. Но я не знаю, что их оставило. Это – не моя епархия.

– А чья? – спросил Максим.

Вера молчала. Потом сказала:

– Того, кто это делал. Кто убивал.

– Кто? – спросила Света.

Вера покачала головой.

– Не знаю. Но он – не маньяк. Маньяки – они режут, душат, насилуют. Здесь – другое. Здесь – точность. Расчёт. Метод. Как будто – работа. Профессиональная.

– Работа, – повторила Света. – На заводе. В закрытом городе. В девяносто первом.

– Да, – сказала Вера. – Кто-то – делал это. И – делал давно. И – делает сейчас.

Она замолчала. Посмотрела на тело. Потом на блокнот. Потом – на них.

– Но я не знаю, кто. И – зачем. Я знаю только, что это – не сердце. И – не совпадение.

Света встала. Резко. Стул – отъехал.

– Так. Стоп. Мы сидим здесь. Говорим. А он – там. В подвале. И – делает это. Каждую ночь. Может, прямо сейчас. Может – кого-то из нас.

– Сядь, – сказала Вера. – Сядь. Мы ничего не можем сделать. Полиция – не приедет. Я звонила трижды. Никто не берёт трубку. Или – берут и говорят: «Ждите».

– Тогда – мы сами, – сказала Света. – Пойдём туда. Найдём его. И…

– И что? – Вера посмотрела на неё. – Убьём? Ты – журналистка. Я – патологоанатом. Он – охранник. Мы – не спецназ.

– Но мы – единственные, кто знает, – сказала Света.

Максим встал. Медленно. Посмотрел на Веру. Потом на Свету.

– Она права.

Вера посмотрела на него.

– Ты серьёзно?

– Да. – Максим не отвёл глаз. – Я знаю завод. Ты знаешь тело. Она знает город. Мы – вместе. Или – никто.

Вера молчала. Долго. Потом вздохнула. Глубоко. Как перед прыжком в холодную воду.

– Ладно, – сказала она. – Ладно. Но не сегодня. Сегодня – я должна закончить с телом. Оформить. Отдать. Иначе – будут вопросы.

– Когда? – спросила Света.

– Завтра. Ночью. – Вера посмотрела на Максима. – Ты сказал – свет горит ночью. Значит, и мы пойдём ночью.

– Хорошо, – сказал Максим. – В десять. У входа.

– В десять, – повторила Света. – Я приду.

– Я тоже, – сказала Вера. – Но если это – бред. Если там – крысы. Или – бомжи. Я – уйду. И забуду этот город. Как страшный сон.

Максим кивнул.

– Хорошо.

Он пошёл к двери. На пороге обернулся.

– Вера.

– Что?

– Ты – молодец. Что не бросила.

Вера посмотрела на него. Долго. Потом сказала:

– Я – не молодец. Я – патологоанатом. Я просто делаю свою работу.

Максим ушёл. Света – за ним. Она задержалась на секунду. Посмотрела на Веру.

– Ты знаешь, что мы делаем?

– Нет, – сказала Вера. – Не знаю.

– И я не знаю, – сказала Света. – Но я – с тобой.

Она ушла. Дверь – закрылась. Вера осталась одна.

Она постояла секунду. Потом вернулась к столу. Посмотрела на тело. На бирку. На скальпель.

– Ну что, – сказала она. – Теперь – у меня есть команда. Три человека. Патологоанатом. Журналистка. Охранник. И – кто-то. Который – убивает. И – не оставляет следов.

Она вздохнула. Взяла скальпель. Покрутила в пальцах. Положила на стол.

И продолжила работать.

Чайник – остыл. Кофе – допит. Печенье – закончилось. Лампа – горит. А Вера... Работает

Тело привезли два часа назад. Мужчина, пятьдесят два года, бывший работник завода. Официально – сердечный приступ. Неофициально – на висках микроожоги, а в крови – следы неизвестного соединения. Она проверила трижды. Спектрометр показывал что-то странное – не яд, не лекарство, не наркотик. Что-то, что пахло озоном. Как воздух после грозы. Только гроза была в подвале, где никто не видел молний.

Вера вздохнула и отложила скальпель. Она не любила загадки. Загадки – это для следователей и журналистов. Её дело – установить причину смерти. Причина установлена – остановка сердца. Точка. Всё остальное – не её епархия.

Она стянула перчатки, бросила их в бак и включила чайник. Тот щёлкнул, зашипел, начал нагреваться. Вера смотрела на него, как на старого друга – единственного, кто не задавал вопросов.

Работа была её убежищем. С детства. В детстве она пряталась в библиотеке – от отца, который пил. В институте – в анатомичке, от сокурсников, которые считали её странной. В Питере – в морге, от жениха, который оказался не тем, кем притворялся. Теперь – здесь. В Кировске. В подвале. С трупами. Которые не предают. Не врут. Не уходят.

Она налила кипяток в кружку. Достала из ящика печенье – старое, размокшее. Откусила. Посмотрела на тело.

– Ну что, – сказала она вслух. – Что ты мне не рассказал?

Тело молчало. Как всегда.

Она вернулась к столу. Включила лампу – яркую, хирургическую, которая била в лицо трупу. Взяла скальпель. И начала.

Разрез – от уха до уха. Кожа – бледная, как бумага. Под ней – мышцы, жёлтые, как воск. Она работала быстро, уверенно. Руки – не дрожали. Никогда. Даже в первый раз. Даже когда резала своего первого – молодого парня, который повесился. Тогда она плакала. Потом – перестала.

Сейчас она не плакала. Просто смотрела. Искала. Что-то, что не сходилось. Что-то, что кричало: «Здесь не всё так просто».

Она вскрыла грудную клетку. Пила – визгнула, разрезая рёбра. Запах – формалин, кровь, что-то ещё. Озон. Тот самый. Как после грозы. Только гроза – не гремела.

Сердце – остановилось. Это она знала. Но – почему? Мышца – не ишемизирована. Клапаны – целые. Ни инфаркта, ни аритмии. Просто – остановка. Как будто кто-то взял и выключил.

Она посмотрела на виски. Микроожоги. Маленькие, точечные, симметричные. Как от электродов. Или – от чего-то другого. Что-то, что оставило след. Но не обожгло.

Она взяла лупу. Приблизила. Кожа вокруг ожогов – не воспалена. Не покраснела. Как будто ожоги – посмертные. Или – не ожоги вовсе.

Она отложила лупу. Записала в блокнот: «Виски – микроожоги. Симметричные. Без воспаления. Природа – неизвестна. Кровь – озон. Причина – не установлена».

Потом села. Посмотрела на стену. На кафель – старый, потрескавшийся. На слив в полу – тёмный, как дыра. На дверь – железную, серую.

И тут – в дверь постучали.

Не так, как стучат врачи – коротко, требовательно. И не так, как стучат родственники – робко, с надеждой. Этот стук был другим. Тяжёлым. Как будто стучали чем-то, что тяжелее кулака.

Вера не обернулась.

– Закрыто.

Дверь открылась.

На пороге стоял мужчина – большой, в чёрной куртке, с фонарём в руке. Лет тридцать восемь, лицо тяжёлое, как будто он давно не спал. Он не поздоровался. Просто вошёл и посмотрел на тело.

– Он.

Вера повернулась. Медленно.

– Вы кто?

– Максим. Охранник завода. Я его нашёл.

Она смотрела на него – на куртку, на фонарь, на руки. Руки – большие, в ссадинах. Как у человека, который часто что-то таскает. Или копает.

– Вы нашли тело. И пришли сюда. Ночью. Вместо того чтобы вызвать полицию.

– Вызвал. Сказали – утром.

– И вы решили – а почему бы не зайти в морг? Посмотреть на труп. Ночью. Без пропуска.

Максим не ответил. Он смотрел на тело. На виски. На микроожоги.

– У него на висках. Ожоги. Я видел.

Вера прищурилась.

– Видели. И?

– И ещё один есть. В подвале. Там, где свет.

Пауза. Чайник щёлкнул – сам, без причины. Вера вздрогнула. Не от звука – от того, как он это сказал. Без эмоций. Как факт.

– Какой ещё свет?

– В подвале завода. Электричества нет. А свет горит. Каждую ночь. Я думал – крысы. Или глюки. А потом нашёл его. – Он кивнул на тело. – И понял – не глюки.

Вера отставила кружку.

– Так. Стоп. Вы нашли тело. Не вызвали полицию. Пришли сюда. Ночью. И теперь рассказываете мне про свет в подвале, которого не может быть. Я правильно понимаю?

Максим посмотрел на неё. Спокойно, без обиды.

– Я не знал, куда идти. В полицию – утром. А вы – здесь. Круглосуточно.

– Круглосуточно – это морг. Не приёмная.

– Я знаю. – Он помолчал. – Я не знал, к кому ещё.

Вера хотела сказать что-то резкое. Но не сказала. Потому что в его голосе не было ни наглости, ни просьбы. Только факт. Как у человека, который давно перестал ждать помощи.

– Ладно, – сказала она. – Стойте здесь. Не трогайте ничего. Я позвоню в полицию. Сама.

Она взяла телефон. Набрала. Гудки. Длинные. Потом – короткие. Сброс.

– Занято, – сказала она. – Ну, конечно. Ночью. В Кировске.

Максим молчал. Стоял у двери. Как будто ждал.

В коридоре что-то стукнуло. Тихо, как будто упала книга. Вера обернулась. Максим – тоже. Но не двинулся с места.

Дверь открылась. На этот раз – без стука.

На пороге стояла девушка – лет двадцати пяти, в красном пуховике, с блокнотом в одной руке и телефоном в другой. Помада – ярко-красная, размазанная. Волосы – растрёпанные. Взгляд – как у охотничьей собаки, которая почуяла дичь.

– Здрасьте, – сказала она. – Я не опоздала?

Вера посмотрела на неё. Потом на Максима. Потом снова на неё.

– Вы кто?

– Света Морозова. «Кировский вестник». – Она шагнула внутрь, огляделась, поморщилась. – Господи, у вас тут что, трупы хранят? Ну, то есть, да, конечно, хранят. Но пахнет как… как…

– Как в морге, – сказала Вера. – Удивительно, да?

Света моргнула. Потом улыбнулась – быстро, нагло.

– Слушайте, я не буду мешать. Просто скажите – это тот, которого нашли у завода? Ну, который сердечный приступ? Мне сказали, у него были странные ожоги. На висках. Это правда?

Вера молчала. Чайник закипел, щёлкнул, отключился. Тишина стала плотной.

– Как вы узнали, что он здесь?

Света замялась. На секунду. Но Вера заметила.

– У меня… – Света посмотрела в блокнот. – У меня источник. В больнице. Я… я не скажу кто. Но он сказал, что ночью привезут тело. С ожогами. И я подумала – может, это связано.

– С чем связано?

– С пропажей. Месяц назад пропал мой одноклассник. Я написала заявление. Полиция сказала: «Уехал. Бывает». А потом нашли этого. С ожогами. И я подумала – может, это не совпадение.

Вера смотрела на неё долго. Потом налила кипяток в кружку – себе. Вторую не предложила.

– Не связано.

– Вы даже не знаете, о чём я.

– Я знаю, что ты журналистка. И что ты хочешь сенсацию. А сенсации здесь нет. Есть труп. Есть причина смерти. Всё.

Света открыла рот, чтобы возразить. Но не успела.

Максим шагнул вперёд. Медленно. Посмотрел на Свету. Потом на Веру.

– Она знает про ожоги. Я знаю про подвал. Вы знаете про причину смерти. – Он помолчал. – Это не совпадение.

Вера посмотрела на него. Потом на Свету. Потом на тело.

– Так. Стоп. Мы не будем сейчас ничего расследовать. Это не моя работа. Я – патологоанатом. Я режу трупы. Всё.

– А кто тогда? – спросила Света.

– Полиция.

– Полиция – утром. – Максим сказал это тихо. Но веско.

Вера вздохнула. Глубоко, как перед прыжком в холодную воду.

– Ладно. – Она взяла скальпель, покрутила в пальцах, положила на стол. – Ладно. Говорите. Что вы знаете?

Света открыла блокнот. Максим молчал. Смотрел на дверь.

Они говорили двадцать минут. Света – про пропавшего одноклассника, про полицию, которая отмахнулась, про статью, которую никто не прочитал. Максим – про завод, про свет в подвале, про тело, которое он нашёл. Вера – слушала. Молча. Иногда кивала. Иногда – смотрела на часы.

– Ясно, – сказала она, когда они закончили. – Ясно. Значит, так. У меня – вскрытие. У вас – свои дела. Утром – полиция. Я позвоню. Сама. В девять.

– А если они не приедут? – спросила Света.

– Приедут. Это их работа.

– У нас в городе полиция работает с девяти до шести. – Света выпустила дым. – И обед с часу до двух. Если мы придём в девять – они скажут: «Ждите». Если в десять – «опоздали». Если в одиннадцать – «обед».

Вера посмотрела на неё.

– Ты всегда такая?

– Какая?

– Злая.

Света улыбнулась. Криво.

– Я не злая. Я реалистка. С чувством юмора. В отличие от вас.

– У меня юмор есть, – сказала Вера. – Просто он в морге. В ящике. С табличкой «Не открывать».

Света хотела ответить. Но Максим перебил. Тихо.

– Я пойду.

Он не стал ждать ответа. Просто повернулся и пошёл к двери. Снег скрипел под его ботинками – даже здесь, в подвале, было слышно, как он идёт по коридору. Фонарь он не включал – шёл в темноте. Как будто знал дорогу наизусть.

Света смотрела ему вслед.

– Он странный.

– Он – единственный, кто что-то видел, – сказала Вера. – И единственный, кто не врёт.

– Ты это откуда знаешь?

– Я – патологоанатом. Я чувствую, когда врут. Он не врёт. Он просто… не говорит.

Света вздохнула. Закрыла блокнот. Сунула в карман.

– Ладно. Я – в редакцию. Надо написать. Пока не остыло.

– Что написать?

– Что-нибудь. Пока не знаю. Но что-нибудь.

Она пошла к двери. На пороге обернулась.

– Вера.

– Что?

– Ты… ты правда думаешь, что это не связано?

Вера молчала. Потом сказала:

– Я думаю, что утром приедет полиция. И всё решит. А пока – иди. И не лезь никуда.

Света кивнула.

– Ладно. В девять. К моргу.

– В девять.

Света ушла. Дверь закрылась. Вера осталась одна.

Она постояла секунду. Потом вернулась к столу. Включила лампу. Взяла скальпель. И продолжила.

Разрез – глубже. Мышцы – жёлтые, как воск. Она работала. Медленно. Внимательно. Искала. Что-то, что не сходилось. Что-то, что кричало: «Здесь не всё так просто».

Она вскрыла череп. Пила – визгнула. Кость – треснула. Мозг – серый, как пепел. Она смотрела на него долго. Потом – взяла образец. Для анализа.

Потом села. Посмотрела на стену. На кафель – старый, потрескавшийся. На слив в полу – тёмный, как дыра. На дверь – железную, серую.

И тут – она услышала. Тихо. Как будто кто-то стоял за дверью. И дышал.

Она обернулась. Дверь – закрыта. Никого.

Она подождала. Секунду. Две. Пять.

Никого.

Она вздохнула. Взяла скальпель. Покрутила в пальцах. Положила на стол.

И продолжила работать.

Чайник – остыл. Кружка – пустая. Печенье – размокшее. Лампа – горит.

Вера – работает.