Серия «Карта вызова»

*Автор рисунка на обложке серии Dima Rebus

Линейные бригады, «линия», «скорики», «всадники», «мотолекари»… Нас частенько упрекают в цинизме. Мол, смешливые слишком. Пожар, ДТП, массовое отравление – им (нам) смешно. Человек ногу в трех местах поломал – за животики держатся.  Кто-то умер – и тут найдут чему ухмыльнуться. Если конец света наступит, то точно под радостный гогот «всадников». А может быть, и из-за их гогота.

Это так и не так. Конечно же нас не радуют чужие страдания. Конечно, мы не любим, когда кому-нибудь плохо и больно. И массовым бедствиям мы не радуемся. И да, мы смешливые. Все «скорики». Без исключения. По крайней мере  лично я других не встречал.

Не спешите обижаться и бросать в «скорую» камни. Мы ж не со зла и не от сатанинского садизма. У нас это защитное. Иначе на линии не выжить и разум не сохранить. Боль, кровь, страдания – это работа, её, хочешь-не хочешь, надо разгребать-делать. На первый взгляд парадоксально, но для того, чтобы выполнять её хорошо, необходимо от неё абстрагироваться. Это ж только сказано так красиво и пафосно – дескать, настоящий врач умирает с каждым своим погибающим больным. Милые вы мои, славные, родные! Врач – не кошка. У него не девять жизней. В девять жил пахать ещё как-то получается, а помереть больше одного раза – никак, сколько ни пыжься. Поверьте на слово. Пожалуйста.

Порядок действий сил гражданской обороны в очаге массового поражения знаете?… Бог с ней, со всей последовательностью; первоочередную задачу назовёте?...  Я подскажу: обнаружить и эвакуировать за пределы очага медиков. Для того, чтобы было кому потом остальных вытаскивать и спасать. Это, так сказать, из тех уставов, что кровью написаны и кровавым же опытом, увы, неоднократно проверены.

Так вот, веселость наша неистребимая, желание, потребность, постоянная готовность  и способность в любой, даже самой жуткой ситуации увидеть что-то смешное –  это попытка хоть ненадолго выбраться, вынырнуть, вывалиться из очага поражения. Высунуть голову и ухватить глоток чистого воздуха. Иногда это просто жизненно необходимо.

Прекардиальный удар, или История одной смешной жалобы

Коротенькая справка для тех, кто не в курсе: прекардиальный удар — это экстренный реанимационный прием, заменяющий дефибриллятор. Он представляет собой резкий удар кулаком по грудине для «перезапуска» остановившегося сердца. Эффективен только в правильном исполнении и только в первую минуту после остановки кровообращения (именно после; стучать в область хоть как-то пульсирующего сердца крайне не рекомендуется!).

И, собственно, сама история. Дежурил я как-то на «скорой». Со своим любимым фельдшером Сашей Ерышевым. Не-не-не, смеюсь, в хорошем смысле «любимым», не в евровидениевском. С ним очень хорошо и комфортно было работать. Во-первых, Сашка в то время был курсантом одного из старших курсов Военно-медицинской академии, то есть без пяти минут готовым врачом; во-вторых, Сашка был крепкий и здоровый, и мы с ним 120-килограммовых пациентов и пациенток, под которыми алюминиевые трубки каталок гнулись и лопались, на руках таскали только так; это вам не с девочкой ростом полтора метра и весом 45 кг в паре выступать; в-третьих… Впрочем, сейчас разговор не о нём, поэтому скажу кратко: не напарник, а золото.

И вот где-то около двух часов ночи достаётся нам с золотым напарником вызов: бабушка, 76 лет, жалобы на боли в сердце, дурноту и общую слабость.

Приезжаем, работаем. Бабушка на вид вполне сохранная, но – жалобы, и на ЭКГ «кошачья спинка» в полный рост (для непосвященных: электрокардиографический признак острейшей стадии трансмурального инфаркта миокарда). Аккуратно грузим в машину (бабушка отбивается от переноски на стуле и порывается идти пешком), там поудобнее укладываем на носилки, сажаем рядом бабушкиного дедушку с узелком и едем в больничку. Довольно долго едем. Около получаса. А где-то на 10-й минуте бабушка начинает «уходить». Ой, говорит, доктор, что-то мне… И – опачки, – отключается. Я её, сердешную, – хвать за шею с двух сторон, – пульса на сонных артериях нет. Я её, родимую, – стук! – прекардиально, как старики и две с лишним пятилетки в реанимации научили, – она обратно выплывает. И даже разговаривает со мной вполне вменяемо, и на вопросы отвечает, и простые инструкции выполняет.

Ответила, выполнила… и опять уплывать собралась. Глазки закатились, губки бледно обесцветились, нижняя челюсть вниз и вбок поползла, и снова пульс пропал.

Я, естественно, ещё раз стучу (бабушка сговорчиво приходит в себя), прошу фельдшера Саню следить за пациенткой и поколачивать её в грудину, пока я лидокаин в шприц набираю и физраствором до нужной пропорции развожу.

Пару раз за время пути бабушку химически дефибриллировали, и когда приехали в больничку, она была как огурчик и опять собиралась дальше идти пешком и беззлобно ворчала на нас и на прикативших каталку санитаров за излишнюю, как ей казалось, опеку и суету.

Во-от… А потом прошло какое-то время, и меня на ковёр вызывают, к главврачу. По поводу жалобы. Причём Неля Пална ещё по телефону смеётся – дескать, Владимир Геннадич, не волнуйтесь, жалоба смешная, и, в общем, нужна только ваша подпись в протоколе «разбора полётов». Заключение независимого эксперта уже есть.

Что делать. Наскоро мою шею, иду в кабинет главного врача. То есть главной.

Где меня знакомят с жалобой.

Читаю. Пишет бабушкин дедушка (который, сука, в машине сидел тише мышки и ещё на выходе пытался нам с Сашкой какую-то денюшку совать). Так, мол, и так, пишет, заболела моя бабушка. Вызвали мы с ней «скорую». Приехали два здоровых парня. Сначала были очень вежливые и заботливые, а потом, уже в машине, видимо, рассердились на то, что их так поздно – посреди ночи – побеспокоили, и стали мою супругу бить. Сначала один хотел душить, схватил за шею, но передумал и ударил два раза в грудь, а потом и второй врач – ещё два раза. Хотел три, но его первый остановил. И говорил ему – Сашка, бей в нижнюю треть грудины, коротко и сильно, но не со всей дури; не поломай рёбра. Наверное, чтобы не осталось следов от побоев. И что-то для этого же несколько раз колол ей в вену. И даже иголку в руке оставил, чтобы не было лишних следов от уколов. А сам в неё из разных шприцов впрыскивал.

… Ну что, дочитал, расписался в специальной бумажке о том, что со мной проведена беседа по поводу жалобы гражданина такого-то от такого-то числа, что я ознакомлен с заключением комиссии, состоящей из главного врача ТМО и независимого эксперта (человек – заслуженный врач, преподаватель ВУЗа, доктор медицинских наук, профессор – специально приехал, потому что жалоба есть жалоба, и на любую надо реагировать), и с этим заключением согласен.

Потом мы с главврачом и независимым экспертом недолго посидели, выпили по чашке чая с сушками, повспоминали разные истории из своей практики… и пошли себе дальше работу работать. Ну, то есть мы с экспертом пошли, а Нелли Павловна на посту осталась, в своём кабинете.

И, в общем, на первый взгляд, ничего особенного в этой истории нет. Но я её нет-нет да и вспомню. Очень меня, знаете, поведение дедушки задним числом поражать не перестаёт. Этого старенького, но всё же мужчины.

Мы с Сашкой, наверное, в некоторой степени козлы. Может быть, даже в большой. Ну, что не нашли времени деду объяснить – что и зачем мы делаем с его бабушкой. Ни во время реанимации, ни после неё. Это косяк, согласен. Но, ёперный театр, как можно сидеть и просто хлопать глазами,  когда твою женщину кто-то избивает? По-моему, в такой ситуации следует либо драться-кусаться-царапаться-плеваться, да хоть истошным визгом противника поражать, либо резко погибать от бессилия и лютого огорчения.

Почему он нам тогда даже «мяу» не сказал? Не понимаю.

Вы только не подумайте, я на деда не сердился и не сержусь. Не понимаю, но не сержусь. В конце концов, он мог ту жалобу в невменяемом состоянии писать. Скажем, сразу после того, как умерла наша бабушка. То есть его бабушка. На четвёртые сутки нахождения в стационаре. Прямо в палате интенсивной терапии кардиологического отделения. Повторный тромбоз левой коронарной артерии, осложнённый клинической смертью, более часа попыток реанимации силами двух бригад… Спасти не удалось. А дед всё это время сидел на казённом железном стульчике под дверью той самой палаты интенсивной терапии. Ждал.

Такие дела.

Ещё один рассказ-простыня на тему «Из жизни станции скорой медицинской помощи».

А кому смотреть противно, тот пускай и не глядит, как сказал великий поэт Григорий Бенционович Остер.

Итак 👇

Вот она станция моя родная. Вот он я. На смену пришел.

Первым делом диспетчеру доложиться  –  здрасти вам,  я тута. Отпускай, голуба,  натрудившихся-заслуживших до дома, до хаты. Ответная любезность  –  дескать, и вам здрасти, и можешь не спешить, док. Пока, тьфу-тьфу-тьфу, всё спокойно. И ты аж третий на очереди.

Это радует. Не торопясь иду, переодеваюсь, здороваюсь-зубоскалю с коллегами, принимаю укладку, папку, расписываюсь в журналах. Смотрим с фельдшером чемодан, проверяем кардиограф, дефибриллятор, рацию. Всё пучком вроде. Теперь можно и кофейку испить с удовольствием.

Отправляемся на кухню и запариваем себе по чашечке волшебного растворимого порошка.  Дома вы меня такое под угрозой расстрела пить не заставите. Вообще кофе не люблю, а уж растворимый… Но в службе  –  святое дело. Можно сказать, неотъемлемая часть ритуала.

Сидим, жмуримся довольно, конфетку грызем. У нас есть конфетка. «Коровка». Ничего, вкусная. Жалко, маленькая.

Вот, значит, сидим мы со Светкой и последние крошечки «коровкиной» сладости смакуем, горяченькой растворимой горечью припиваем. Хорошо нам. Вкусно так и спокойно. И вдруг влетает в приоткрытую входную дверь что-то непонятное-чуднОе -  кикимора-не кикимора, попрыгунчик-не попрыгунчик, какая-то невнятно серо-буро-зеленая сикарашка. С вот  такенной лихо заломленной за макушку плойкой, жабьим ртом и выпученными оловянными глазами. Влетает и, набежав на меня всей своей ни разу не жизнеутверждающей серо-буро-зелено-оловянностью, начинает напористо и звеняще излагать:
- Тррррррррь так нельзя!... тррррррррь кругом терроризм!... трррррррррь боимся!.... тррррррррь должны понимать!.... трррррррь!.. трррррь!... тррррррь!

И кулачком грозно размахивает.

- Стоп, – прошу, запоздало вскакивая и отставляя чашку. – Если можно, чуть помедленнее. Что случилось?

- Трррррррь-трь-трррррррь-тррррррь-трррь- трррррь-трррь-трь-трррррррь-тррь-тррь-тррь… !...

Потихоньку-потихоньку вытесняю пронзительную сикарашку из кухни – сначала в предбанничек (это я зря… в маленьком закрытом пространстве концентрация трррррррей становится просто убийственной… старые стены, густо крашеные салатного когда-то цвета краской, начинают жалобно змеиться тоненькими трещинками, а с потолка укоризненно летит известковая пыль..), потом в холл  (здесь полегче, тррррррям  есть куда разлетаться). Свободные от вызовов и писанины коллеги, уютно расположившиеся было в холле на диванчиках и креслах вокруг телевизора, включаются в разговор. Не то чтобы им этого сильно хотелось. Просто известно же: раньше сядешь – раньше выйдешь.

Совместными усилиями удается установить картину доведения сикарашки до столь звонко-возмущенного возбуждения. Оказывается, вчера вечером сикарашкиной маме «занедужилось». Плотно отужинав, затосковала мама, загрустила и никак не могла решить гамлетовский почти вопрос – пить ей но-шпу или не пить? А если пить – то одну таблетку или (эйхх! широка ты, душа русская!) на две замахнуться? От добросовестных и вдумчивых размышлений состояние почему-то не улучшилось (ну бывает, что тут скажешь). Осознав величие задаваемых жизнью вопросов и тщету человеческих усилий познать непознаваемое, мама поделилась духовной ношей с сикарашкой. Разложенная на две пары плеч ноша вопреки ожиданиям легче не стала. Наоборот, в мире возникла дубль-тяжесть. Практически клон. Только еще тяжелее. Две слабые испуганные женщины поняли, что силами их маленького семейства с проблемой не справиться, и необходима помощь нации. Кто там у нас дежурный по национальным вопросам ношпопринимания? Точно, «скорая». Позвонили. Вызвали. 

И приехал к ним доктор Петросян. Отличный, к слову сказать, доктор. Умница, эрудит и высочайшего класса профессионал. Молодой и симпатичный жгучий брюнет при этом. Армянин по национальности.

Приехал. Звонит. За дверью – шорохи, постукивание, мутное мелькание в «глазке»… и тишина. Доктор еще раз давит на звонок, стучит в дверь.

- Мы не откроем, – после длительного разглядывания в «глазок» информируют с той стороны сикарашка и её мама.

- Э-э, простите… - док, изворачиваясь, чтобы разглядеть сигналку (в обеих руках сумки-чемоданы, на плече соскальзывающий кардиограф; папка с сигнальным талоном, где записан адрес назначения, – под мышкой), уточняет:
- Это… тра-та-та, дом 35, корпус 2, квартира 47?

- Да, – явно досадуя на такую докторскую осведомленность, признаются из засады. – Это тра-та-та, 35-2-47. Только мы всё равно не откроем.

- Вы «скорую» вызывали? – интересуется любознательный доктор.

- «Скорую» вызывали, – вздыхают из-за двери. – Но вам не откроем.

- Почему? – удивляется наконец эскулап.

- Вы на араба похожи,  – следует исчерпывающее объяснение. – Мы боимся. Вдруг вы террорист.

- Понятно, – ответно вздыхает Петросянчик. И советует:
- Вы на станцию перезвоните, уточните. Моя фамилия Петросян… Я не араб. Я армянин.

- Не будем звонить, – стойко держатся наследницы традиций Евпатия Коловрата. – И дверь не откроем.

Тут они, конечно, правы. Нет таких хитростей, на которые бы не пошел враг, когда дело касается столь стратегически значимых объектов, как малогабаритная двушка  в старенькой «хрущобе». Тут они, враги, как хошь извернутся. И к телефонной линии подключатся, и голос диспетчера без акцента подделают, и сигналку скоропомощную как настоящую нарисуют. Не отличишь.

В общем, доктор разворачивается и везет свои сумки-чемоданы обратно на станцию. А диспетчер, не долго думая, посылает на адрес следующую бригаду. Те как раз мимо едут. Из стационара возвращаются.

Впрочем, им тоже фик открыли. Фельдшер Нина-то - девушка ярко-славянской внешности, тут всё путём. Но доктор Дима подкачал. Не прошел фэйс-контроль. Не смог. Он кореец, как назло, оказался. И за это с ним даже разговаривать из-за двери не стали. Только в «глазок» посмотрели, и всё. Ни слова не промолвили. Вдруг он тоже враг и бомбу за пазухой привез. Дом взорвать. Прямо с 47-ой квартиры начиная.

Позвонил-позвонил Дима, постучал-постучал, воткнул в дверь сигналку с запиской – мол, были-не застали, дата, время, подпись – и тоже на станцию поехал.

Ну вот, а на следующий день (сегодня, значит) сикарашка пришла с нами своей тревогой поделиться. Дескать, что ж это делается, люди добрые! Кругом терроризм, бомбы, взрывы, дома рушатся, а вы нам таких непонятных чернявых докторов шлете.  Это ж страшно и невозможно! Народ волнуется.

- Э-эмм… уважаемая, - говорим. – Мы с вами, вообще-то, в многонациональной стране живем. Да, есть у нас и армянин, и кореец, и...  нет, узбек недавно уволился. Но был. Что такого? Вам медицинская помощь нужна, или  просто хотели видом диплома об арийском происхождении насладиться? Какие, собственно, у вас к службе скорой медицинской помощи претензии? И чем вам можно помочь?

Убеждаем, короче, что не из-за чего тревожиться сильно. Что не все так страшно, убеждаем. Мы. А сикарашка не убеждается. Звенит и трррррррррыкает всё громче, всё возмущеннее. И ногой топает. И рукой, в кулачок сжатой, отмахивает. Чуть не по носу всем по очереди.

- Знаете что? – сдается наконец доктор Валя (и за висок держится). – Идите вы к заведующему… вон та дверь, слева которая… и ему жалуйтесь. А мы такие вопросы не решаем.

- И пойду! – отважно заявляет сикарашка. – И пойду. И скажу. И что это, наконец, за такое?! Терроризм! Бомбы! Дома рушатся! Пусть что-то делает.

- Пусть, – соглашаемся мы. Лишь бы не спорить. Лишь бы уже стало тихо. Лишь бы дома не рушились. От бомб и от звенящих трррелей.

Сикарашка решительно поправляет круто заваленную на затылок плойку, храбро стучит в дверь кабинета и дерзко её открывает.

- Можно! – независимо выдыхает она в проем. Настолько независимо, что аж непонятно – то ли спрашивает так, не сильно вопросительно, то ли строгую установку дает.

Следует небольшая пауза, после чего сикарашка вновь поворачиватся к нам. Лицо её растерянно, взгляд не фокусируется.

- ДА  ..  ТВОЮ МАТЬ ! – откуда-то прорезавшимся утробным басом  гудит она и, не глядя на нас, уходит. Совсем. Домой уходит. Или просто так погулять. Не знаю.

Дверь шефова кабинета распахивается во всю свою ширь, и в холле появляется наш заведующий, Коля.

- Что это было? – изумленно спрашивает он нас.

А ответить-то и некому. Вольно дышащих, способных говорить в холле нет. Кончились. Вот только что. Кто свалился на диван, кто в кресло, смешливая фельдшер Надя села прямо на пол и колотит ладошкой по рухнувшему рядом дефибриллятору, доктор Валя, всплакнув, прилегла на низкий журнальный столик…

Уж больно у Коли вид смешной. Коля, он сам из Дагестана родом. Из Махачкалы. Русский, но, видно, и кавказская кровь присутствует. Обычно выглядит как нормальный абрек – коренастый, кряжистый, с густо пробивающейся иссиня-черной щетиной (бреется Коля не реже пары раз в день, но все равно – отрастает). А сейчас похож на очень удивленного, ошарашенного и сильно озадаченного абрека. С глазами по двадцать пять копеек каждый. Нам и смешно сделалось, конечно.

- Да тьфу на вас! Как маленькие, – в конце концов серчает шеф и, хлопнув дверью, скрывается в кабинете. Не стал ответа дожидаться, торопыга.

Потихоньку-потихоньку успокаиваемся.

Облегченно, с протяжным «оооооооййй» выдыхает оживающий в кресле доктор Гена, фельдшер Лёня помогает подняться с пола фельдшеру Наде, доктор Валюшка слезает со стола и аккуратно поправляет-вытирает мизинчиками потекшую тушь.

- Ну вот. Обидели шефа, – старательно хлопая ресницами (чтобы слезки высохли), укоряет она нас. – У-у, террорррррристы!

Бум. Пым. Плям. Дзынннь. Новая волна. Поголовный падёж.

- Э, народ! – Колюня грозно высовывает из кабинета голову самого разбойно-террористического вида. – Поимейте совесть! Мне отчет надо дописать!

Напрасно он так. Жестоко. Не подумавши. Этак можно весь личный состав потерять. В пять минут… Ох-хо-хо-о-онюшки. Пытка китайская…

Вот так вот сгибнешь, нафик, в страшных корчах, героически мировой терроризм высмеивая, а скажут – доигрался, допрыгался, а всё, мол, эти их вечные хиханьки-хаханьки «скориковские».

Обидно.

Среднего размера многабукаф на тему «Из жизни станции скорой медицинской помощи»

Обратно едем по лужам - пока были на вызове, прошел дождь. И, судя по всему, не слабый.

- Вроде все дома, – удовлетворенно  замечает Андрюха, подруливая к станции. – Точно, все. Мы крайние.

- Вот и славно, тьфу-тьфу-тьфу, – отзывается фельдшер Люся и смотрит на часы. – Два нуль-нуль. Моем ноги, ложимся спать. Минуток на пятьсот.

Мы с водителем, не сговариваясь, неодобрительно косимся на сидящую между нами Люсю. Любой «всадник» знает – упаси Боже на сутках загадывать наперед. А слово «спать» вообще вслух произносить нельзя. Всенепременно сглазишь и будешь кататься до утра.

Сообразив, Люся виновато машет руками и жалобно оправдывается:
- Я сказала «тьфу-тьфу-тьфу».

Андрюха вопросительно смотрит на меня.

- Сказала, – подтверждаю я, открывая дверь. – С «тьфу-тьфу-тьфу» несчитово. Пошли, Люсинда. Бери папку.

Захватив из салона чемодан и кардиограф, шагаю за Люсей на станцию. Где на самом пороге нас встречает диспетчер Таня. Настолько встревоженная и несчастная, что сразу становится понятно – случилось что-то из ряда вон выходящее.

- Тань... ? – выдыхаем хором.

- Ой, ребята. Как хорошо, что вы приехали. – Кажется, Танюшка готова расплакаться.  – Пойдемте на кухню.

И мы, побросав всё у входа, проходим на нашу кухоньку-курилку.

Таня, зажав двумя руками трубку радиотелефона, опускается на лавочку возле стола и жалобно на меня смотрит:
- Володь, надо «психов» на себя вызывать. Новый доктор – того…

Новый доктор, Алексей, работает у нас совсем недавно. Четвертую или пятую смену дежурит. Молодой, чуть за тридцать, парень. Этакий доктор Ватсон: белобрысый, подтянутый, спортивный... офицерская выправка, аккуратная щеточка усов. Очень сдержанный, спокойный и немногословный.

- Я сразу подумала, что он какой-то не такой, – неожиданно заявляет Люсинда. – Он в магазине всё по бумажке покупает.

- Чего-о? – поворачиваюсь я к своему фельдшеру. – Что покупает? По какой бумажке?

- У него бумажка специальная есть, – частит Люся. – Там все указано – штрих-коды, циферки, что где произведено, и всё такое. И этот… список добавок пищевых. Е-250, там… Е-500.

- Ну, мало ли, - пожимаю плечами.

- А спать он как ложится? – прищуривает глаз Люся.

Это да. Спит Леша не совсем обычно для «скорика»: в оба уха вставляет беруши и надевает плотную матерчатую маску на глаза (ехидные языки утверждают, что где-то там, сзади, у него на время сна еще специальная пробочка вставляется… так, на всякий случай… а то, мол, «не аккуратненько»). 

- Погодите, погодите, девчонки, – говорю. – «Бумажки… спать ложится…» - это всё лирика. Ты о чем сказать хотела, Танюша? Что доктор отчебучил?

- Ой, - судорожно всхлипывает Таня. – Все уж спать легли, тут он влетает ко мне в диспетчерскую и давай кричать, что у него кошки в голове бегают…

- Как-кие кошки? – икает Люся.

- Мокрые. Мокрые кошки, говорит, в голове у него бегают. И надо их прогнать. Да сердито так… Короче, Володь, ты старший врач смены, звони «психам», пусть приезжают. Я его боюсь.

И Танюха протягивает мне телефонную трубку:
- Психиатры у нас на четвертой кнопке забиты.

- Успеем «психам» позвонить, – отмахиваюсь. – Где доктор?

- Спит вроде, – опасливо прислушивается наш диспетчер. – В холле, на диване. Пошумел, пошумел, столы-кресла ногами попинал и опять лег.

- Спит, – крякаю досадливо. Это как-то… Псих, не псих, а будить спящего «всадника» не по делу – то грех большой есть. Хуже чревоугодия, прелюбодеяния, сребролюбия, гнева, печали, уныния, тщеславия и гордыни, вместе взятых. Это вам любой «скорик» скажет.

- Знаете что, красавицы, - я беру папку. – Идите-ка вы спать, а я здесь посижу. Бумажки заполню, заодно и за доктором присмотрю. Ну а когда встанет, тогда и разбираться будем…  Давай, Таньча, мне телефон и иди отдыхать. И не бойся ничего, всё нормально будет.

Девчонки нерешительно переглядываются.

Но на ловца, как известно, и зверь бежит. Из темного холла появляется Алексей и, позевывая и жмурясь, присаживается на лавку рядом с Таней. Танюха беззвучно ойкает, стремительно взрослеет лет на десять и, деревянно переставляя ноги, пересаживается на диванчик справа от меня. С другой стороны ко мне тесно-тесно прижимается забывшая дышать Люся.

- Тоже не спится? – дружелюбно интересуется док и, оживляясь, хлопает себя по коленке. - Прикиньте, мало умом не двинулся! Сплю, а тут кошак мне на голову прыгает. Да мокрый еще, зараза!..

- Эмм… - внимательно вглядываюсь-вглядываюсь-вглядываюсь в глаза коллеги. – Какой кошак, Леша? Откуда на станции кошак?... Давай-ка,  по порядку рассказывай.

- А чего рассказывать? – доктор смотрит на меня слегка удивленно. – Лег, говорю, спать, а тут прибегает какой-то мокрый грязный котяра, лезет на диван и начинает по мне прыгать…

Леха внезапно замолкает, пригибается... и тычет пальцем в мой правый башмак:
- Да вот он, скотина.

Док встает, открывает холодильник, достает початый пластиковый стаканчик ацидофилина и ставит его передо мной на пол.

- На, сволочь рыжая. Потрескай.

- Э-э… - ответить я не успеваю. Да оно и к лучшему. Из-под диванчика, на котором мы с Танюшкой и Люсей сидим, вылезает здоровенный рыжий котище и, включив трАктора, начинает деловито наворачивать угощение.

Какое-то время сидим, молчим. Смотрим на котяру. Как он ест.

- Это, наверное, его Лариса Викторовна пустила погреться. После дождя, – наконец задумчиво говорит Таня.

Мы с Люсей согласно киваем. Наша коллега Лариса Викторовна, страстная кошатница, для всех окрестных котофеек – родная мама. Подкармливает, лечит, если надо, и - да, периодически приглашает на станцию в гости (к большому неудовольствию тех, кто кошек по каким-то причинам недолюбливает).

Люся еще раз кивает и вдруг заходится… нет, не смехом - визгом. Всплескивая руками и раскачиваясь как китайский болванчик, она навзрыд плачет:
- И-и-и, мамочки рОдные-е-е… А он – в нагла-а-а-азниках и в беру-у-у-ушах … А этот – мокрый… по дива-а-а-ану… И-и-и-и… на го-олову-у-у-у-у... А Танюха… и-и-и… Володь, звони-и-и  психиа-а-атрам! Нас всех вы-ы-ылечат… и-и-и-и..

Тут, конечно, и мы с Танюшкой подвизгивать начинаем.

А эти усатые - Лешка и недоуменно высунувшийся из стаканчика рыжий - смотрят на нас одинаково серьезно и слегка испуганно.

Как на психов каких-нибудь, честное слово.