Серия «Карта вызова»

*Автор рисунка на обложке серии Dima Rebus

Линейные бригады, «линия», «скорики», «всадники», «мотолекари»… Нас частенько упрекают в цинизме. Мол, смешливые слишком. Пожар, ДТП, массовое отравление – им (нам) смешно. Человек ногу в трех местах поломал – за животики держатся.  Кто-то умер – и тут найдут чему ухмыльнуться. Если конец света наступит, то точно под радостный гогот «всадников». А может быть, и из-за их гогота.

Это так и не так. Конечно же нас не радуют чужие страдания. Конечно, мы не любим, когда кому-нибудь плохо и больно. И массовым бедствиям мы не радуемся. И да, мы смешливые. Все «скорики». Без исключения. По крайней мере  лично я других не встречал.

Не спешите обижаться и бросать в «скорую» камни. Мы ж не со зла и не от сатанинского садизма. У нас это защитное. Иначе на линии не выжить и разум не сохранить. Боль, кровь, страдания – это работа, её, хочешь-не хочешь, надо разгребать-делать. На первый взгляд парадоксально, но для того, чтобы выполнять её хорошо, необходимо от неё абстрагироваться. Это ж только сказано так красиво и пафосно – дескать, настоящий врач умирает с каждым своим погибающим больным. Милые вы мои, славные, родные! Врач – не кошка. У него не девять жизней. В девять жил пахать ещё как-то получается, а помереть больше одного раза – никак, сколько ни пыжься. Поверьте на слово. Пожалуйста.

Порядок действий сил гражданской обороны в очаге массового поражения знаете?… Бог с ней, со всей последовательностью; первоочередную задачу назовёте?...  Я подскажу: обнаружить и эвакуировать за пределы очага медиков. Для того, чтобы было кому потом остальных вытаскивать и спасать. Это, так сказать, из тех уставов, что кровью написаны и кровавым же опытом, увы, неоднократно проверены.

Так вот, веселость наша неистребимая, желание, потребность, постоянная готовность  и способность в любой, даже самой жуткой ситуации увидеть что-то смешное –  это попытка хоть ненадолго выбраться, вынырнуть, вывалиться из очага поражения. Высунуть голову и ухватить глоток чистого воздуха. Иногда это просто жизненно необходимо.

Жил да был на земле одного из питерских ОСМП (отделений скорой медицинской помощи) дяденька. Звали его… ну, скажем, Михал Иваныч. Мужичок он был еще не старый, лет так около шестидесяти, сухонький, подвижный, энергичный, но числился пенсионным инвалидом, ибо пострадал на ниве химизации народного хозяйства – перенес кое-какое промышленное отравление. Основные жизнеобеспечивающие системы и органы (сердце, там… легкие, печень, почки), слава Панакее, серьезно не пострадали, но энцефалопатом дядя Миша стал первостатейным, на всю свою лысоватую голову. И, как многие энцефалопаты, очень он любил полечиться и пообщаться с медиками. Для этого дядя совершал регулярные набеги на поликлинику, не реже двух раз в год проходил курсы стационарного лечения в ведомственной клинике, а в перерывах вызывал к себе на ковер «скорую». При этом радостно извещал подъехавшую бригаду, что чувствует себя замечательно, но инвалидность, мол, есть инвалидность, и «надо за собой следить». И упаси Асклепий какого-нибудь неопытного докторёнка не провести Михал Иванычу максимально возможное на дому обследование или недостаточно внимательно выслушать подробный curriculum vitae заслуженного отравленника. В таком случае при первой же возможности могли последовать (и, как правило, следовали) звонки в райздравотдел, Комитет по здравоохранению, депутатскую приемную и очень грамотно составленные письменные жалобы по тем же адресам. Дескать, инвалидов обижают и цинично отказывают им в помощи, спасити-памагити! После чего бедолаге-доктору и всему ОСМП надо было ожидать не менее чем недельного по-всем-статьям-расколбаса в виде всяческих проверок, комиссий и отписок.

Понятно, что любили мы все дядю Мишу как родного. Не реже пары раз в неделю визитировали, выстукивали-прослушивали, снимали ЭКГ, проверяли оксигенацию, сахар крови и проч., проч., проч.. И конечно, раз за разом выслушивали захватывающую историю героического дядьмишиного отравления – от момента рождения героя до настоящей встречи с доктором.

Вот… А в один прекрасный момент все ОСМП города оснастили компьютеризированной системой «Незабудка». Подсоединялся этот «цветочек» к городскому телефону и среди прочих полезных функций выполнял запись разговоров диспетчера с обращающимися за помощью. Запись производилась на огромный диск, стереть или изменить информацию на котором не мог даже зав. отделением, только главврач ТМО (были тогда такие так называемые территориально-медицинские объединения; у нас – две поликлиники, взрослая и детская, и подстанция СМП) и специально обученный инженер-компьютерщик со специальным допуском. Вместе. Под протокол.

О том, как диспетчерам удалось найти в системе баг, история умалчивает, но они его таки нашли: при нажатии и удерживании определенной комбинации кнопок на клавиатуре диспетчерского компа звук не писался.
И – надо же, какая неожиданная радость! – звонит на станцию Михал Иваныч.

- Я, эта, - привычно-командным голосом объявляет любимый родственник, - в булочную собираюсь. Подъедьте-ка быстро! ЭКГ снимете, и вообще.

- Слушаю вас, – ангельским голоском воркует диспетчер… ну, скажем, Тоня. И, зажав ту самую комбинацию кнопок, рычит:
- Как же ты уже всех задолбал… трах-ти-би-дох, пым-пы-ры-рым, в …. душу, в …. чих, в …. нюх, в ….. подмышку ….. … …. ый ты Михал Иваныч!

Дядя радостно шалеет от искренней теплоты приема и без пробуксовки хлещет в трубку свой поток слюней:
- Да ты, соплячка ….ая, слушай, ….ь, что тебе говорят, и не …..! Быстро мне бригаду, ….! ...ать ...ать ...ать..

- Представьтесь, пожалуйста, – жалобно исполняет Тоня и опять – тыц! – комбинацию. – Ты, козел, что – русского языка не понимаешь?! (Следует краткий экскурс по-русски… после чего кнопки отпускаются.)

- Я, пым-пым, тебе, пым-пым, сейчас представлюсь, пым-пым-пым! – верещит Михал Иваныч. – Я тебе, пым-пым-пым, так представлюсь!! Ты, пым-пым-пы-ры-рым, коза, меня, пым-пым, на всю, пым-пым, жизнь запомнишь!

Кнопки нажимаются:
- Да пошел ты, трям-пири-рим тиу-тиу-тиу-фью... уррродд!

Кнопки отпускаются:
- Господи! Да что с вами? Объясните, что случилось?

Больше кнопки и нажимать не надо – дальше Иваныча несёт на чистом индейском минут пять. Наконец, притомившись и охрипнув, дядя Миша сипло выдыхает:
- Ждите.

И дает отбой.

Еще через час на станцию серым козликом вгарцовывает Михал Иваныч в парадном пиНжаке с ленинским значком на левой груди и ведет-торопит за собой главврача и начмеда ТМО (которым, как оказалось, уже звонили из Комитета по здравоохранению с указанием разобраться с жалобой).

- В чем дело, коллеги? – интересуется главврач (ну, пусть будет – Нонна Петровна) у подвернувшегося старшего врача смены. – Почему не принимаются вызовы?

- Не тот! – хрипит дядя Миша, огибая не успевшего и рта открыть доктора и устремляясь в диспетчерскую. – За мной!... Туточки они, вредители! Ну что, коза, дождалась?!

- Что вы хотите? – хлопает ясными глазками молоденькая хорошенькая очаровательнейшая Тоня.

- Я тебе, пым-пы-рым, щас покажу, чего я хочу! – сучит ножкой и пытается кулачком по столу лупасить Михал Иваныч.

Пока кстати появившийся в диспетчерской «скорик» малехо успокаивает дяденьку и усаживает его в кресло, Нонна Петровна просит:
- Тоня Батьковна, дайте нам, пожалуйста, прослушать записи разговоров диспетчера с … (называет время) до … (предположительное время окончания разговора).

- А, да, – «вспоминает» диспетчер. – Был какой-то странный звонок в это время. Сейчас…

Включается воспроизведение записанного «Незабудкой» разговора – рвущий душу дуэт нежной соловушки и бесноватого матершинника.

Главврач, не меняясь в лице (а фигли, у неё врачебный стаж - лет тридцать), все это выслушивает (до конца!), интересуется у диспетчера:
- Номер абонента системой зафиксирован? (А каааак жы! Есесссссно!),
обращается к начмеду:
- Это, кажется, 206-ая? Мелкое хулиганство?... (получает в ответ утвердительный кивок)
... и наконец поворачивается к притихшему с самого начала воспроизведения дяде Мише:
- Так на что вы хотели пожаловаться, дорогой товарищ?

Михал Иваныч, даром, что энцефалопат, в момент сообразил, что запись служебная и вполне может быть признана доказательством при разборе полётов. Не знаю уж, как он уговорил главную и начмеда замять дело (им-то он своими рейдами в поликлинику надоел не меньше нашего), но в диспетчерскую он в тот же день приволок здоровенный торт и бутылку хорошего вина. И с еженедельными визитами стало попроще. Если уж звонил, то хотя бы брал на себя труд что-нить жалистное исполнить – мол, в боку колет, или в голове шумит не по-доброму. И всегда – по телефону ли, при личной ли встрече, – всегда был предельно вежлив.

Ещё один рассказ-простыня на тему «Из жизни станции скорой медицинской помощи».

А кому смотреть противно, тот пускай и не глядит, как сказал великий поэт Григорий Бенционович Остер.

Итак 👇

Вот она станция моя родная. Вот он я. На смену пришел.

Первым делом диспетчеру доложиться  –  здрасти вам,  я тута. Отпускай, голуба,  натрудившихся-заслуживших до дома, до хаты. Ответная любезность  –  дескать, и вам здрасти, и можешь не спешить, док. Пока, тьфу-тьфу-тьфу, всё спокойно. И ты аж третий на очереди.

Это радует. Не торопясь иду, переодеваюсь, здороваюсь-зубоскалю с коллегами, принимаю укладку, папку, расписываюсь в журналах. Смотрим с фельдшером чемодан, проверяем кардиограф, дефибриллятор, рацию. Всё пучком вроде. Теперь можно и кофейку испить с удовольствием.

Отправляемся на кухню и запариваем себе по чашечке волшебного растворимого порошка.  Дома вы меня такое под угрозой расстрела пить не заставите. Вообще кофе не люблю, а уж растворимый… Но в службе  –  святое дело. Можно сказать, неотъемлемая часть ритуала.

Сидим, жмуримся довольно, конфетку грызем. У нас есть конфетка. «Коровка». Ничего, вкусная. Жалко, маленькая.

Вот, значит, сидим мы со Светкой и последние крошечки «коровкиной» сладости смакуем, горяченькой растворимой горечью припиваем. Хорошо нам. Вкусно так и спокойно. И вдруг влетает в приоткрытую входную дверь что-то непонятное-чуднОе -  кикимора-не кикимора, попрыгунчик-не попрыгунчик, какая-то невнятно серо-буро-зеленая сикарашка. С вот  такенной лихо заломленной за макушку плойкой, жабьим ртом и выпученными оловянными глазами. Влетает и, набежав на меня всей своей ни разу не жизнеутверждающей серо-буро-зелено-оловянностью, начинает напористо и звеняще излагать:
- Тррррррррь так нельзя!... тррррррррь кругом терроризм!... трррррррррь боимся!.... тррррррррь должны понимать!.... трррррррь!.. трррррь!... тррррррь!

И кулачком грозно размахивает.

- Стоп, – прошу, запоздало вскакивая и отставляя чашку. – Если можно, чуть помедленнее. Что случилось?

- Трррррррь-трь-трррррррь-тррррррь-трррь- трррррь-трррь-трь-трррррррь-тррь-тррь-тррь… !...

Потихоньку-потихоньку вытесняю пронзительную сикарашку из кухни – сначала в предбанничек (это я зря… в маленьком закрытом пространстве концентрация трррррррей становится просто убийственной… старые стены, густо крашеные салатного когда-то цвета краской, начинают жалобно змеиться тоненькими трещинками, а с потолка укоризненно летит известковая пыль..), потом в холл  (здесь полегче, тррррррям  есть куда разлетаться). Свободные от вызовов и писанины коллеги, уютно расположившиеся было в холле на диванчиках и креслах вокруг телевизора, включаются в разговор. Не то чтобы им этого сильно хотелось. Просто известно же: раньше сядешь – раньше выйдешь.

Совместными усилиями удается установить картину доведения сикарашки до столь звонко-возмущенного возбуждения. Оказывается, вчера вечером сикарашкиной маме «занедужилось». Плотно отужинав, затосковала мама, загрустила и никак не могла решить гамлетовский почти вопрос – пить ей но-шпу или не пить? А если пить – то одну таблетку или (эйхх! широка ты, душа русская!) на две замахнуться? От добросовестных и вдумчивых размышлений состояние почему-то не улучшилось (ну бывает, что тут скажешь). Осознав величие задаваемых жизнью вопросов и тщету человеческих усилий познать непознаваемое, мама поделилась духовной ношей с сикарашкой. Разложенная на две пары плеч ноша вопреки ожиданиям легче не стала. Наоборот, в мире возникла дубль-тяжесть. Практически клон. Только еще тяжелее. Две слабые испуганные женщины поняли, что силами их маленького семейства с проблемой не справиться, и необходима помощь нации. Кто там у нас дежурный по национальным вопросам ношпопринимания? Точно, «скорая». Позвонили. Вызвали. 

И приехал к ним доктор Петросян. Отличный, к слову сказать, доктор. Умница, эрудит и высочайшего класса профессионал. Молодой и симпатичный жгучий брюнет при этом. Армянин по национальности.

Приехал. Звонит. За дверью – шорохи, постукивание, мутное мелькание в «глазке»… и тишина. Доктор еще раз давит на звонок, стучит в дверь.

- Мы не откроем, – после длительного разглядывания в «глазок» информируют с той стороны сикарашка и её мама.

- Э-э, простите… - док, изворачиваясь, чтобы разглядеть сигналку (в обеих руках сумки-чемоданы, на плече соскальзывающий кардиограф; папка с сигнальным талоном, где записан адрес назначения, – под мышкой), уточняет:
- Это… тра-та-та, дом 35, корпус 2, квартира 47?

- Да, – явно досадуя на такую докторскую осведомленность, признаются из засады. – Это тра-та-та, 35-2-47. Только мы всё равно не откроем.

- Вы «скорую» вызывали? – интересуется любознательный доктор.

- «Скорую» вызывали, – вздыхают из-за двери. – Но вам не откроем.

- Почему? – удивляется наконец эскулап.

- Вы на араба похожи,  – следует исчерпывающее объяснение. – Мы боимся. Вдруг вы террорист.

- Понятно, – ответно вздыхает Петросянчик. И советует:
- Вы на станцию перезвоните, уточните. Моя фамилия Петросян… Я не араб. Я армянин.

- Не будем звонить, – стойко держатся наследницы традиций Евпатия Коловрата. – И дверь не откроем.

Тут они, конечно, правы. Нет таких хитростей, на которые бы не пошел враг, когда дело касается столь стратегически значимых объектов, как малогабаритная двушка  в старенькой «хрущобе». Тут они, враги, как хошь извернутся. И к телефонной линии подключатся, и голос диспетчера без акцента подделают, и сигналку скоропомощную как настоящую нарисуют. Не отличишь.

В общем, доктор разворачивается и везет свои сумки-чемоданы обратно на станцию. А диспетчер, не долго думая, посылает на адрес следующую бригаду. Те как раз мимо едут. Из стационара возвращаются.

Впрочем, им тоже фик открыли. Фельдшер Нина-то - девушка ярко-славянской внешности, тут всё путём. Но доктор Дима подкачал. Не прошел фэйс-контроль. Не смог. Он кореец, как назло, оказался. И за это с ним даже разговаривать из-за двери не стали. Только в «глазок» посмотрели, и всё. Ни слова не промолвили. Вдруг он тоже враг и бомбу за пазухой привез. Дом взорвать. Прямо с 47-ой квартиры начиная.

Позвонил-позвонил Дима, постучал-постучал, воткнул в дверь сигналку с запиской – мол, были-не застали, дата, время, подпись – и тоже на станцию поехал.

Ну вот, а на следующий день (сегодня, значит) сикарашка пришла с нами своей тревогой поделиться. Дескать, что ж это делается, люди добрые! Кругом терроризм, бомбы, взрывы, дома рушатся, а вы нам таких непонятных чернявых докторов шлете.  Это ж страшно и невозможно! Народ волнуется.

- Э-эмм… уважаемая, - говорим. – Мы с вами, вообще-то, в многонациональной стране живем. Да, есть у нас и армянин, и кореец, и...  нет, узбек недавно уволился. Но был. Что такого? Вам медицинская помощь нужна, или  просто хотели видом диплома об арийском происхождении насладиться? Какие, собственно, у вас к службе скорой медицинской помощи претензии? И чем вам можно помочь?

Убеждаем, короче, что не из-за чего тревожиться сильно. Что не все так страшно, убеждаем. Мы. А сикарашка не убеждается. Звенит и трррррррррыкает всё громче, всё возмущеннее. И ногой топает. И рукой, в кулачок сжатой, отмахивает. Чуть не по носу всем по очереди.

- Знаете что? – сдается наконец доктор Валя (и за висок держится). – Идите вы к заведующему… вон та дверь, слева которая… и ему жалуйтесь. А мы такие вопросы не решаем.

- И пойду! – отважно заявляет сикарашка. – И пойду. И скажу. И что это, наконец, за такое?! Терроризм! Бомбы! Дома рушатся! Пусть что-то делает.

- Пусть, – соглашаемся мы. Лишь бы не спорить. Лишь бы уже стало тихо. Лишь бы дома не рушились. От бомб и от звенящих трррелей.

Сикарашка решительно поправляет круто заваленную на затылок плойку, храбро стучит в дверь кабинета и дерзко её открывает.

- Можно! – независимо выдыхает она в проем. Настолько независимо, что аж непонятно – то ли спрашивает так, не сильно вопросительно, то ли строгую установку дает.

Следует небольшая пауза, после чего сикарашка вновь поворачиватся к нам. Лицо её растерянно, взгляд не фокусируется.

- ДА  ..  ТВОЮ МАТЬ ! – откуда-то прорезавшимся утробным басом  гудит она и, не глядя на нас, уходит. Совсем. Домой уходит. Или просто так погулять. Не знаю.

Дверь шефова кабинета распахивается во всю свою ширь, и в холле появляется наш заведующий, Коля.

- Что это было? – изумленно спрашивает он нас.

А ответить-то и некому. Вольно дышащих, способных говорить в холле нет. Кончились. Вот только что. Кто свалился на диван, кто в кресло, смешливая фельдшер Надя села прямо на пол и колотит ладошкой по рухнувшему рядом дефибриллятору, доктор Валя, всплакнув, прилегла на низкий журнальный столик…

Уж больно у Коли вид смешной. Коля, он сам из Дагестана родом. Из Махачкалы. Русский, но, видно, и кавказская кровь присутствует. Обычно выглядит как нормальный абрек – коренастый, кряжистый, с густо пробивающейся иссиня-черной щетиной (бреется Коля не реже пары раз в день, но все равно – отрастает). А сейчас похож на очень удивленного, ошарашенного и сильно озадаченного абрека. С глазами по двадцать пять копеек каждый. Нам и смешно сделалось, конечно.

- Да тьфу на вас! Как маленькие, – в конце концов серчает шеф и, хлопнув дверью, скрывается в кабинете. Не стал ответа дожидаться, торопыга.

Потихоньку-потихоньку успокаиваемся.

Облегченно, с протяжным «оооооооййй» выдыхает оживающий в кресле доктор Гена, фельдшер Лёня помогает подняться с пола фельдшеру Наде, доктор Валюшка слезает со стола и аккуратно поправляет-вытирает мизинчиками потекшую тушь.

- Ну вот. Обидели шефа, – старательно хлопая ресницами (чтобы слезки высохли), укоряет она нас. – У-у, террорррррристы!

Бум. Пым. Плям. Дзынннь. Новая волна. Поголовный падёж.

- Э, народ! – Колюня грозно высовывает из кабинета голову самого разбойно-террористического вида. – Поимейте совесть! Мне отчет надо дописать!

Напрасно он так. Жестоко. Не подумавши. Этак можно весь личный состав потерять. В пять минут… Ох-хо-хо-о-онюшки. Пытка китайская…

Вот так вот сгибнешь, нафик, в страшных корчах, героически мировой терроризм высмеивая, а скажут – доигрался, допрыгался, а всё, мол, эти их вечные хиханьки-хаханьки «скориковские».

Обидно.

Прекардиальный удар, или История одной смешной жалобы

Коротенькая справка для тех, кто не в курсе: прекардиальный удар — это экстренный реанимационный прием, заменяющий дефибриллятор. Он представляет собой резкий удар кулаком по грудине для «перезапуска» остановившегося сердца. Эффективен только в правильном исполнении и только в первую минуту после остановки кровообращения (именно после; стучать в область хоть как-то пульсирующего сердца крайне не рекомендуется!).

И, собственно, сама история. Дежурил я как-то на «скорой». Со своим любимым фельдшером Сашей Ерышевым. Не-не-не, смеюсь, в хорошем смысле «любимым», не в евровидениевском. С ним очень хорошо и комфортно было работать. Во-первых, Сашка в то время был курсантом одного из старших курсов Военно-медицинской академии, то есть без пяти минут готовым врачом; во-вторых, Сашка был крепкий и здоровый, и мы с ним 120-килограммовых пациентов и пациенток, под которыми алюминиевые трубки каталок гнулись и лопались, на руках таскали только так; это вам не с девочкой ростом полтора метра и весом 45 кг в паре выступать; в-третьих… Впрочем, сейчас разговор не о нём, поэтому скажу кратко: не напарник, а золото.

И вот где-то около двух часов ночи достаётся нам с золотым напарником вызов: бабушка, 76 лет, жалобы на боли в сердце, дурноту и общую слабость.

Приезжаем, работаем. Бабушка на вид вполне сохранная, но – жалобы, и на ЭКГ «кошачья спинка» в полный рост (для непосвященных: электрокардиографический признак острейшей стадии трансмурального инфаркта миокарда). Аккуратно грузим в машину (бабушка отбивается от переноски на стуле и порывается идти пешком), там поудобнее укладываем на носилки, сажаем рядом бабушкиного дедушку с узелком и едем в больничку. Довольно долго едем. Около получаса. А где-то на 10-й минуте бабушка начинает «уходить». Ой, говорит, доктор, что-то мне… И – опачки, – отключается. Я её, сердешную, – хвать за шею с двух сторон, – пульса на сонных артериях нет. Я её, родимую, – стук! – прекардиально, как старики и две с лишним пятилетки в реанимации научили, – она обратно выплывает. И даже разговаривает со мной вполне вменяемо, и на вопросы отвечает, и простые инструкции выполняет.

Ответила, выполнила… и опять уплывать собралась. Глазки закатились, губки бледно обесцветились, нижняя челюсть вниз и вбок поползла, и снова пульс пропал.

Я, естественно, ещё раз стучу (бабушка сговорчиво приходит в себя), прошу фельдшера Саню следить за пациенткой и поколачивать её в грудину, пока я лидокаин в шприц набираю и физраствором до нужной пропорции развожу.

Пару раз за время пути бабушку химически дефибриллировали, и когда приехали в больничку, она была как огурчик и опять собиралась дальше идти пешком и беззлобно ворчала на нас и на прикативших каталку санитаров за излишнюю, как ей казалось, опеку и суету.

Во-от… А потом прошло какое-то время, и меня на ковёр вызывают, к главврачу. По поводу жалобы. Причём Неля Пална ещё по телефону смеётся – дескать, Владимир Геннадич, не волнуйтесь, жалоба смешная, и, в общем, нужна только ваша подпись в протоколе «разбора полётов». Заключение независимого эксперта уже есть.

Что делать. Наскоро мою шею, иду в кабинет главного врача. То есть главной.

Где меня знакомят с жалобой.

Читаю. Пишет бабушкин дедушка (который, сука, в машине сидел тише мышки и ещё на выходе пытался нам с Сашкой какую-то денюшку совать). Так, мол, и так, пишет, заболела моя бабушка. Вызвали мы с ней «скорую». Приехали два здоровых парня. Сначала были очень вежливые и заботливые, а потом, уже в машине, видимо, рассердились на то, что их так поздно – посреди ночи – побеспокоили, и стали мою супругу бить. Сначала один хотел душить, схватил за шею, но передумал и ударил два раза в грудь, а потом и второй врач – ещё два раза. Хотел три, но его первый остановил. И говорил ему – Сашка, бей в нижнюю треть грудины, коротко и сильно, но не со всей дури; не поломай рёбра. Наверное, чтобы не осталось следов от побоев. И что-то для этого же несколько раз колол ей в вену. И даже иголку в руке оставил, чтобы не было лишних следов от уколов. А сам в неё из разных шприцов впрыскивал.

… Ну что, дочитал, расписался в специальной бумажке о том, что со мной проведена беседа по поводу жалобы гражданина такого-то от такого-то числа, что я ознакомлен с заключением комиссии, состоящей из главного врача ТМО и независимого эксперта (человек – заслуженный врач, преподаватель ВУЗа, доктор медицинских наук, профессор – специально приехал, потому что жалоба есть жалоба, и на любую надо реагировать), и с этим заключением согласен.

Потом мы с главврачом и независимым экспертом недолго посидели, выпили по чашке чая с сушками, повспоминали разные истории из своей практики… и пошли себе дальше работу работать. Ну, то есть мы с экспертом пошли, а Нелли Павловна на посту осталась, в своём кабинете.

И, в общем, на первый взгляд, ничего особенного в этой истории нет. Но я её нет-нет да и вспомню. Очень меня, знаете, поведение дедушки задним числом поражать не перестаёт. Этого старенького, но всё же мужчины.

Мы с Сашкой, наверное, в некоторой степени козлы. Может быть, даже в большой. Ну, что не нашли времени деду объяснить – что и зачем мы делаем с его бабушкой. Ни во время реанимации, ни после неё. Это косяк, согласен. Но, ёперный театр, как можно сидеть и просто хлопать глазами,  когда твою женщину кто-то избивает? По-моему, в такой ситуации следует либо драться-кусаться-царапаться-плеваться, да хоть истошным визгом противника поражать, либо резко погибать от бессилия и лютого огорчения.

Почему он нам тогда даже «мяу» не сказал? Не понимаю.

Вы только не подумайте, я на деда не сердился и не сержусь. Не понимаю, но не сержусь. В конце концов, он мог ту жалобу в невменяемом состоянии писать. Скажем, сразу после того, как умерла наша бабушка. То есть его бабушка. На четвёртые сутки нахождения в стационаре. Прямо в палате интенсивной терапии кардиологического отделения. Повторный тромбоз левой коронарной артерии, осложнённый клинической смертью, более часа попыток реанимации силами двух бригад… Спасти не удалось. А дед всё это время сидел на казённом железном стульчике под дверью той самой палаты интенсивной терапии. Ждал.

Такие дела.

- Доктор, поехали. 

- Мугу, – сонно собираюсь в кучку, сажусь. Глаза разлеплять не хочется. С самого утра гоняли как сидоровых,  до койки удалось добраться лишь часа полтора назад,  а времени на часах… э-э… 4 с небольшими минутами. – Что там, Танюша?

- Мерцалка. Женщина, – диспетчер потряхивает за плечо сладко сопящего на кургузом диванчике фельдшера. – Леша. Лешенька… просыпайся. У вас вызов.

- Говновызов, – не открывая глаз, поэтично отзывается Леха, молодой, но уже бывалый, шестой год  утюжащий линию фельдшер. После чего, подумав и, видимо, не найдя в себе больше подходящих рифм, чтобы выразить переполняющие организм чувства, неохотно вылезает из-под одеяла, одевается и бредет за чемоданом. Всё это – не просыпаясь. Сказано же, бывалый. Зубр. Я люблю с ним работать.

Таня оставляет сигналку и беззвучным привидением уплывает в диспетчерскую.

Через минуту мы уже в машине. Говорим Андрюхе адрес, складываем руки на груди кренделями и, опустив забрала капюшонов, лепимся друг в друга. Еще три-четыре минутки можно спокойно и относительно комфортно поспать. Больше не получится, в ночи доедем быстро.

- Приехали, отцы, – докладывает водитель и, включив плафончик на потолке, тянет из бардачка  газету. – Идите спасайте.

Похватав папку, чемоданы и пару пузырей с растворами (со стороны посмотреть - эдакие провинциальные родственники, только что с вокзала, спешат обняться с близкими и согреться горячим чаем), шагаем к двери подъезда. Угу, закрыто. Домофон. Набираю номер квартиры, жму кнопку вызова. Посипев и попикав, домофон осторожно и вкрадчиво интересуется: 

-  Кто?

Просыпающийся Леха находит домофонское любопытство возмутительно бестактным, несвоевременным и неуместным. Высунув голову из-за моего плеча, он выражает свое недовольство молодецким рявком в самую дырочку: 

-  КОНЬ В ПАЛЬТО !

В аллейке через дорогу с дерева сваливается ворона, где-то в глубине двора срабатывает автомобильная сигнализация, из нашей машины беспокойно высовывается Андрюха с монтировкой в руке, а дверь подъезда с легким чмокающим цоком открывается. По-моему, домофон в таинстве её открытия поучаствовать не успел. Лехин рык её раньше распечатал.

Машу водителю рукой –  мол, нормально всё, отдыхай пока,  - и ползу к лифту. Запихнувшись вслед за Лехой в тесную кабинку, ворчу с укором: 
- Ну нафига ты так, Леха…  Давно жалоб не было?

- Да пошли они в писю, док! – не принимает упрёка напарник. – Кто к ним в четверть пятого утра,  сразу после вызова, в дверь звонит? Настырный ухажёр младшей дочери, которой еще учиться, учиться и учиться?...  Я чо, блин, должен голосом Чебурашки в каждый домофон паспорт с табуретки с выражением зачитывать?

Ответить я не успеваю, мы приехали. На площадке нас уже встречает очень смущенный дядечка самого интеллигентного вида.

- Простите меня, пожалуйста, – виновато суетится он, помогая проносить наше имущество в двери. – Закрутился вокруг жены, подскочил к кнопке и на автомате брякнул…

- Ничего страшного, – с княжеским великодушием извиняет Леха. Видно, впрочем, что ему уже слегка неудобно за ночной крик раненного в задницу марала.

… Пациентка – под стать супругу, тоже очень вежливая, утонченная дама слегка за шестьдесят. Здороваясь со мной, смотрит испуганной птичкой. Мне страшно неловко. Мысленно грожу Лехе всеми мыслимыми и немыслимыми карами и старательно скрываю неловкость нарочитотой деловитостью. Опрашиваю (ишемическая болезнь сердца, атеросклеротический кардиосклероз, пароксизмальная форма мерцания предсердий более пяти лет, нечастые – три-четыре раза в год – пароксизмы, купирующиеся бла-бла-бла… лечилась бла-бла-бла… регулярно принимает бла-бла-бла… ощущение перебоев в работе сердца в течение последних полутора часов,  общая слабость, дурнота… приняла бла-бла-бла-бла-бла…), осматриваю, тычу в уши фонендоскоп, измеряю давление, выслушиваю… Хм, пульс, сердцебиение ритмичные, давление в норме, губки, ногти, слизистые  розовенькие…

Поворачиваюсь к Лехе. Тот, ловя взгляд, ответно изображает молниеносную, заметную только мне пантомиму, выражающую шквал сожаления, стыда и глубочайшего раскаяния. 

- Сигизмунд Лазаревич,  - прошу я. – Будьте добры …

- Э-э… - теряется Леха лишь на мгновение. – Сию минуту, Елизарий Карлович. Сейчас всё сделаем, в лучшем виде.

И, заулыбавшись глазом, «Сигизмунд Лазаревич»  начинает споро разматывать провода и накладывать  электроды, что-то успокаивающе бурча пациентке. Спустя минутку протягивает мне кардиограмму: 
-  Грудные снимать?

- Снимем, от греха, – говорю. И сравниваю стандартные отведения с пленкой полугодовалой давности из архива болезной.

Вскоре Леша подает мне пленку с грудными отведениями.

– Ну что, уважаемая Елена Сергеевна, особо придираться мне, слава богу, не к чему. Кардиограмма вполне приличная. Прошу простить за профессиональное хамство, кое-какие возрастные изменения присутствуют, но в общем и целом  все очень неплохо. Сердце сейчас работает так, как надо; ритм и частота нормальные, давление тоже…

- Ну что вы, Елизарий Карлович,  какое хамство,  - стрельнув быстрым взглядом на внезапно поперхнувшегося Леху, как-то очень повинно начинает частить леди, - Вы понимаете, у меня действительно были перебои. Я всё-всё приняла, как назначали.  Мне, правда-правда, не помогло. Вот… и вызвали. А когда ваш коллега (еще один испуганный взгляд в сторону Лехи) в домофон… эмм..  крикнул, у меня так – хоп! – и разом все прошло… Извините меня, пожалуйста.

- Господь с вами, Елена Сергеевна, – смеюсь я. – За что же тут извиняться? (А про себя думаю: «Извиняться, кажется, кому-то другому впору. Погоди, погоди, Лешечка»…) Прекратился приступ, и замечательно. Я очень этому рад.

- Я бы знал, -  улыбается муж, - сам бы на Елену Сергеевну прикрикнул как следует. Построже.

- Теперь знаете, – вздыхает Леха с видом человека, только что потерявшего эксклюзивный патент на ноу-хау. – Можете пользоваться.

Сначала тоненько хихикает Елена Сергеевна, следом прыскаю я. Спустя мгновение вместе с нами заразительно хохочет  хозяин дома.  Какое-то время Леха стойко сопротивляется, сворачивая провода и пытаясь солидно хмуриться, но, в конце концов, не выдерживает и он. Ржём как добрые лошадки; долго, до изнеможения, до слез.

До сих пор интересно, что тогда подумали соседи  (если подумали). Сами прикиньте – время около пяти утра, а за стеной – внезапно! - крыловский хохотун-квартет на добрую сотню децибел. Действительно, какие-то  - проказница-мартышка, осел, козел да косолапый мишка.

То есть нет. Не козел. Зубр.

Длиннопост из серии «Будни неотложки»

Жила-была в Питере бабушка. Такая, знаете, из высококлассной доброкачественной породы ветеранов, что душой не стареют. Когда я её впервые увидел, лет ей было уже хорошо за восемьдесят. Естественно, полный набор возрастных болячек: ишемическая, генерализованный атеросклероз, хронический холецистопанкреатит и энтероколит, то, сё, плюс несрастающийся перелом шейки бедра. При всем при этом, бабулька – назову её баба Клава, Клавдия Ивановна, для конспирации и соблюдения права на неприкосновенность личной жизни, – лечиться совсем не любила (врачей из поликлиники и нас, «неотложку», вызывала крайне редко, только если уж совсем, как говорится,  припрет, и ничего из домашних запасов не помогает), а любила сидеть на балконе, медитативно и вдумчиво наблюдая за течением жизни. И сидела. Дальнозоркой совушкой,  круглый год. Зимой в теплом меховом пальто и валенках, летом в цветастом халатике и панамке. Иногда общалась с соседями и знакомыми старушками-подружками. Оттуда же, со своего балкончика. Он у неё очень удобно был расположен – на втором этаже, над самой лавочкой у подъезда.

И вот как-то звонят нам братцы-«скорики» - мол, выручай, неотлога. Вызов на вашей земле, травмирование взрывом петарды, а наши все в разгоне и освободятся не скоро. И ФИО и адрес диктуют  - бабы Клавины, что характерно. Ну, что тут поделаешь, хватаем чумаданы с целебными корешками, аппаратурой и прочими инструментами, прыгаем в машину, едем.

Приезжаем – ёлки зелёные… - сидит баба Клава в своем инвалидном креслице (сын и внук его уже с балкона в комнату перетащили, сами рядом стоят, чуть не плачут оба), глаза в кучу, волосенки, наоборот,  врастопырочку, полный рот кровищи и копоти… Жуткая картина, в общем.

Работаем. Со всеми предосторожностями перекладываем бабушку на кровать, осматриваем (говорить баба Клава не может, да и реагирует на окружающее зело заторможенно, но, слава богу, в сознании, помогает осмотру и простые инструкции, что называется, выполняет), проверяем пульс, давление, рефлексы… аккуратно обрабатываем ротовую полость и параллельно родственников расспрашиваем на предмет анамнеза и травматогенеза. И выяснения - кто и зачем заставил бедолагу петарды  per os принимать.

Рассказали. Сейчас я вам подробно пересказать попробую. По-моему, оно того стоит.

Итак, сидела себе баба Клава на своем балконе, медитировала, никого не трогала. Зиму нормально отсидела, потихоньку начала переходить к жизнеутверждающей весенней медитации. А тут, понимаешь, у кошачьих брачный сезон начался, а у местных гопников - лавочко-посидельный. Всё это от внутреннего умиротворения и благодати, конечно, сильно отвлекает и радовать старушку никак не может. Коты вопят и воют дурными голосами, гопники гогочут,  бранно матерятся и пустыми бутылками под себя гадят. Вернее, под бабинклавин балкон. И ласковых увещеваний не слушаются. Ни те, ни другие.

Не хотите по-хорошему? Ладно. И баба Клава просит внука добыть ей петард погромче. Тот (к слову сказать, здоровенный, почти сорокалетний детинушка) петарды послушно закупил и любимой бабушке доставил. Не интересуясь особо – зачем. Мало ли, может, к ней дедушка какой знакомый зайдет, и они праздник с фейерверками захотят устроить.

И вот берет баба Клава петарду «Корсар»… такой, знаете, картонный патрончик, навроде пистолетного. Только там, где у пистолетного пуля, у этого чиркалка специальная. Чиркаешь по чему-нть шероховатому, и с 4-5-секундной задержкой возникает он – праздничный фейерверк. С дымом, громом, искрами и копотью. Так вот, берет баба Клава «Корсар», берет длинную алюминиевую трубку (типа раскладушечной, только калибром чуть-чуть поскромнее и нигде не гнутую), и, завидев в зоне своих законно-балконных интересов неприлично ведущих котофейков или быдлогопов, чиркает петардой о стенку, закладывает в трубу и  –  волшебно-мистическая трансформация!  –  перед зарвавшимися наглецами вместо безобидной старушки-одувана демоном мести возникает огнедышащий (огнеплюющий) дракон, ужасающий и поражающий искрящим громом.

И наступил под бабыклавиным балконом сплошной  поэтичный весь из себя Сан Саныч Блок. То есть весна без конца и без краю. Только вместо звона щита – не менее звонкие погромыхивания «Корсаров». Заслышав первый же,  предупредительный, так сказать; холостой-одинокий, как старый гомосек, выстрел, бичующие элементы тут же бодро подхватывали свои бутыли и отползали от греха на дальний пустырь, а коты-кошки , предаваясь страсти, либо затыкали пасти лапками, либо отправлялись любиться на тот же пустырь (гопники их из солидарности не трогали; общий враг, знаете ли, как-то объединяет).

Только мент участковый было возмутился – непорядок, мол, бабуля. Шум, испуги граждан, пожароопасность и все такое. И пальцем из-под балкона погрозил – смотрите мне, Клавдия Ивановна! Накажу!

- А не пошел бы ты на хер, милок? – ласково  задала ему наводящий вопрос с высоты своего этажа и возраста баба Клава.  –  Я блокадница, инвалид первой группы, и медаль «За оборону Ленинграда» имею. Наказывать жену будешь, после полуночи. Если получится.

Хрюкнул участковый, проглатывая,  и отступил. Он молодой еще совсем, беды-войны не видел, и медали у него только юбилейные. А это, сами понимаете, совсем другой коленкор.

Вооот… А тут прилетели на лавочку пацанята залетные, про огнедышащих драконов не ведающие и потому в них не верящие ни разу. Прилетели, лавку воробьишками облепили и давай голосить. Матерно, в основном. Отчего-то воробушкам кажется, что это им орлиной  ястребинности придает.

Ну, а баба Клава-то видит, что нифига не придает. И говорит им с балкона –  дескать, воробьятки, милые, что ж вы так клювики себе и ушки окружающим пачкаете? Нехорошо, мол.

А те ж герои. Видят – не мужик какой, бабка старая в инвалидном кресле на балконе солнышко весеннее ловит,  - и давай глумиться неуважительно. И не останавливаются, засранцы.

Не стерпела баба Клава, выхватила трубку верную, чиркнула «Корсаром» грозным, заложила, вдохнула, сколько могла, да и плювакнулась в обидчиков. Но то ли поперхнулась, то ли выдохнула слабенько, то ли петарда ускоренного действия оказалась... Короче, чёртов «Корсар» рванул, не успев до конца из трубко-орудийного ствола вылететь…

Нет, цель-то была  достигнута. Опись гаешная, навалив полные подгузники, бросилась врассыпную до маминых юбок, решив, что по ним из ружья палят. Но, видите, и героичной бабульке здорово досталось. Зубов своих у неё уже не было (да оно и к лучшему оказалось в такой ситуации), так что необратимо пострадал только съемный протез, но – контузия, ожоги слизистой...

Обошлось, кстати. Отвезли мы бабу Клаву тогда в НИИ скорой помощи, а через пару недель она уже опять на балкончике заседала. Как новенькая.

Думаете, петарды у нее отобрали?... Три раза "ха"! Трубку, ту - да, трубку выбросили. А петарды она еще долго вручную метала. Ну, если обстоятельства вынуждали.

Соседи по дому ласково называли её – Базука.