Серия «Длинные рассказы»

«Болеро» — одно из моих любимых произведений. Равель не забыл о фаготистках, за что я ему благодарна. У нас не так много сольных партий.

Отработав в оркестре несколько лет, начинаешь ценить каждую из них.

Мне почти не нужно смотреть в ноты: я играю эту мелодию лет с тринадцати. Пальцы скользят по клапанам, в груди — то самое чувство, когда воздуха чуть-чуть не хватает. Я снова смотрю на Нину, а она ведёт нас через музыку, всех четверых. Последние движения руки. Последний такт.

Закрыв глаза, я позволяю себе слиться с инструментом — и мысленно улыбаюсь.

Мы вчетвером сидим в одной гримёрке. В филармонии есть и отдельные, для мужчин и женщин, но, если не нужно переодеваться, мы собираемся вместе. Разбираем партии. Пьём чай. Сплетничаем, конечно. Этим оркестр ничем не отличается от других коллективов.

А некоторые может и обогнать.

— Серёжа увольняется, — шепчет Ася, закрывая за собой дверь.

Я чуть не роняю футляр с тростями. Денис отрывается от партии Равеля, куда он старательно вносил пометки. Даже наши инструменты, ждущие на подставках, выглядят удивлёнными.

У нас большой оркестр, на целых четверых фаготистов. Раньше я играла в театре поменьше, и нас было только двое. Стоило напарнику заболеть — тянула все партии одна. Не слишком весело, но помогло набраться опыта.

Конечно, среди нас четверых есть лидер. Концертмейстер группы. Самый близкий к Нине; тот, кто задаёт ритм всем фаготам и получает по голове за наши ошибки.

Серёжа.

Мы дружно косимся на его фагот. Может, он поведает нам тайны хозяина? Но тяжёлая деревянная труба молчит — зато Денис подаёт голос:

— Это точная информация?

— Конечно! Я сама слышала, как он Нине говорит. Он уходит в оперный.

Кто-то будет слушать Моцарта и Глинку в исполнении Серёжи. Им повезло. Нам, в некотором роде, тоже.

Потому что, если Ася не ошиблась, у нас освобождается место концертмейстера группы.

От моего дома до филармонии — сорок минут на машине. Иногда я хочу перебраться поближе к работе, но никак не могу найти подходящую квартиру.

Стены везде такие тонкие.

Будет ложью сказать, что я совсем не завидую пианисткам. И скрипачкам тоже. Синтезатор, электронная скрипка — всё для них. Подключаешь наушники, и можно играть всю ночь.

Духовым такой радости не досталось.

Поэтому я репетирую до десяти вечера, и не дольше. Стою в мягких носках на ковре — специально постелила в углу. На нотном стане — партия девятой симфонии Шостаковича, вся в пометках и пятнах чернил.

Поверх домашней футболки затянут гайтан — ремень, сшитый под заказ, который поддерживает инструмент. Я люблю играть стоя, хотя многие считают, что это неудобно. Но тело свободно покачивается в ритме музыки, пальцы летают по клапанам. Не обращая внимания на усталость, я скольжу взглядом по партии, пытаюсь не потеряться в нотах. Когда руки останавливаются, а лёгкие наполняются воздухом, на часах уже 22:07.

Пора заканчивать, иначе соседи потеряют терпение.

Снимаю трость, аккуратно отстёгиваю гайтан. Тянусь к тряпочке, которая ждёт на полке. Протирая инструмент, гадаю: Римский-Корсаков или Шостакович?

— Римский, — шепчет Серёжа.

Мы часто разогреваем фаготы вместе. Сегодня это как-то тоскливо, потому что он подтвердил все сплетни. Да, «Болеро» будет нашим финальным выходом вместе, а потом Серёжа отправится играть Чайковского и Бизе.

— Точно?

— Она сама мне сказала. — Серёжа понижает голос ещё сильнее: кларнеты и гобои явно подслушивают. — Ты со всем справишься. Порепетируй как следует.

Киваю. Зря я вчера возилась с Шостаковичем.

Если хочешь занять место концертмейстера, нужно пройти прослушивание. Там точно будут разные соло, включая «Болеро», я уверена. А ещё — оркестровые трудности.

Так мы называем отрывки, которые композиторы придумывали, чтобы поиздеваться, не иначе. Моменты, вытягивающие всё дыхание из лёгких, требующие максимальной скорости и точности движений. Как Шостакович и его девятая симфония.

Как Римский-Корсаков с его «Шахерезадой».

Появляется Ася, падает на четвёртый стул. Она совсем худенькая, головой едва достаёт мне до плеча, но с инструментом управляется с удивительной лёгкостью. Денис приходит последним, косится на нас с Серёжей, перекидывает через шею ремень и достаёт из футляра трость.

Он, конечно, хочет занять позицию концертмейстера. Посмотрим.

Я знаю, Нина тоже расстроена новостями. Она стучит палочкой по пюпитру, поправляет сползающий на одно плечо свитер. Останавливает нас на середине такта, наклоняется в сторону флейт и спрашивает:

— Вы что, на похоронах? Это Равель, а не «Реквием».

Опускаю голову, пряча улыбку.

Как бы мы ни старались, выходит грустно. Нина заканчивает репетицию тяжёлым вздохом и бормочет что-то себе под нос. Оркестр начинает расходиться, а я нахожу ещё один повод завидовать коллегам: их инструменты не такие тяжёлые!

Скрипачи, флейтистки — все легко перекидывают кейсы через плечо и, щебеча, скрываются за кулисами. Я только разбираю и упаковываю фагот полчаса.

А ведь у меня есть дела, и немало.

Взвалив колчан с инструментом на спину, подтягиваю ремни. Дотащить до парковки, лишь бы не поскользнуться на льду. У служебного входа слышу яростный возглас:

— Это слишком дорого!

Голос Дениса. Конечно, я тут же тянусь послушать. Он спорит с каким-то парнем, размахивая руками — как всегда, чересчур эмоционально. Его собеседник мрачно щурится. Чёрное пальто застёгнуто на все пуговицы. Одна рука спрятана в кармане.

А вторая — придерживает кейс.

Потрёпанный кейс чёрной кожи: везде узнаю эту форму. Ноги сами ведут ближе.

— Я могу снизить на пять…

— На пятьдесят, — отрезает Денис.

— Ну нет.

— Что тут у вас?

Денис тут же рявкает:

— Не твоё дело!

А парень, увидев колчан за моей спиной, говорит:

— Ещё как её. Может, хоть девушка оценит.

— Не оценит!

Но незнакомец щёлкает замками. Такой звонкий, приятный звук. Крышка открывается.

Внутри — разобранный фагот.

Я опускаюсь на корточки, зачарованная серебряным сиянием. Обычно фаготы делают из клёна и меди, но тут — серебро и странное чёрное дерево. Я таких никогда не видела. Где он взял эту штуку? Тянусь потрогать, но крышка едва не хлопает по пальцам.

— Двести пятьдесят тысяч, и он ваш.

— Двести максимум, — рявкает Денис.

Я и раньше знала: у него нет мозгов. Денис вообще в курсе, сколько стоят фаготы? Я на свой потратила все сбережения — и пришлось у родителей одалживать.

А за старинные инструменты могут просить и несколько миллионов.

Денис и парень в чёрном спорят, а я смотрю на тёмные изгибы и блестящие клапаны. Ему не терпится выбраться наружу и запеть. Я знаю. Я чувствую.

— Двести сорок прямо сейчас.

Денис на секунду замолкает, а следом шипит:

— Не лезь.

— Почему это? Я хочу продать, а она купить. Честное соревнование.

Парень в чёрном начинает мне нравиться. Осторожно поднимаюсь на ноги — мой собственный колчан вот-вот перевесит — и говорю:

— Помогите дотащить до машины, и я сразу переведу.

Конечно, жалко залезать в деньги, которые я старательно копила. Но, не скрою, мне хочется увидеть возмущение на лице Дениса. А ещё — получить новый фагот, который незнакомец в чёрном грузит на сиденье моей машины.

Пристёгиваю кейс ремнём, падаю за руль. Выдыхаю и повожу уставшими плечами. Вот это денёк! Надо признать, я рада. Скорее бы оказаться дома и опробовать новый инструмент.

Но дела не ждут — и я отправляюсь к ученице.

Немногие люди хотят научиться играть на фаготе, так что с Леной мне повезло. Дважды в неделю я подхватываю её после школы. Мы заезжаем за кофе, а потом отправляемся в музыкалку, где занимаемся пару часов.

Я помню себя в её возрасте: тяжёлый инструмент, тяжёлые мысли о поступлении в консерваторию. Только музыка была лёгкой. Когда я играла Чайковского, не думая об оценках и экзаменах, тело словно становилось невесомым.

Нет ничего лучше этого чувства.

Лена запрыгивает на заднее сиденье — прямо к новому кейсу. Она, любопытная натура, тут же тянется к замкам:

— Что это? Зачем тебе второй фагот?

— Фаготов много не бывает, — отвечаю я, выруливая с парковки. — Купила вот сегодня. Он вроде старинный.

Она приоткрывает крышку, заглядывает внутрь. Инструмент сияет серебром, но я прошу не беспокоить его в дороге. Фагот, особенно старый, несмотря на всю свою тяжесть, — хрупкая штука.

Лена хмыкает и защёлкивает замки. К счастью, мы подъехали к кофейне, и это отвлекает её внимание.

Я беру капучино, Лена — какой-то сложный кофе со сливками и ореховым сиропом. У меня весь салон этим запахом пропитался. Через дорогу от кафе музыкалка, где мы занимаемся. Я даже не плачу за съём кабинета: преподаватели пускают по старой памяти. Очень мило с их стороны.

Лена достаёт из чехла учебный фагот, который хранится прямо в классе. Закрепляет трость, разминает пальцы, делает несколько вдохов и выдохов, повторяя за мной. Раскрываю ноты. Ремни свободно свисают вдоль тела, но вскоре они натянутся под тяжестью инструмента.

На лице появляется улыбка.

Через два часа я отвожу Лену — с пальцами, дрожащими то ли от усталости, то ли от кофеина, — домой. Кошусь на заднее сиденье. Кажется, с чехла сыпется кожа, но меня это не беспокоит.

Мы наконец-то остались вдвоём.

Мне приходится дважды вызывать лифт: сначала поднимаю свой фагот, потом — новый. Или старый, как посмотреть. Сбрасываю одежду, собираю волосы, надеваю любимые мягкие носочки. Наконец-то можно отщёлкнуть замки на кейсе и распахнуть его полностью.

На секунду мне кажется, что инструмента там не будет. Что он исчез. Растворился.

Но фагот на месте.

Аккуратно вытаскиваю колена и трубку. Взвешиваю каждую деталь в ладони: тяжелее моих. Интересно, из какого он дерева? Никогда не видела настолько тёмного.

Пальцы сами проходятся по клапанам, скользят по трубке. Боюсь найти трещину, но инструмент в отличном состоянии. Есть несколько царапин на корпусе, но на звук они вряд ли влияют. Пара клапанов заедает — с этим несложно разобраться.

Бархатная тряпочка скользит по фаготу. Я позволяю пальцам изучить его, согреть дерево и металл. Вскоре он станет ещё горячее из-за моего дыхания. На ощупь нахожу клеймо сзади, в неприметном месте. Дерево с раскидистой кроной, а над ним — рога. Похожи на оленьи.

Очередная загадка. Надо бы разузнать, вдруг это знак какого-то талантливого мастера и фагот стоит ещё дороже, чем я предполагала.

Но продавать его, даже за очень большие деньги, мне не хочется. Руки соединяют колена. Достаю разыгранную трость, закрепляю на трубке. Перекидываю через голову гайтан. Как долго инструмент молчал? Готов ли он спеть со мной?

Ему понравится, думаю я, набирая воздух в лёгкие. Николай Римский-Корсаков, «Шахерезада», соло для фагота.

Посмотрим, как хорошо я его помню.

С инструментом не приходится бороться. Тот, кто сейчас стоит на подставке, — мой третий фагот. Это на него несколько лет назад я спустила все сбережения. До этого был ещё один, выкупленный у знакомого почти за бесценок. А ещё раньше — учебный, как у Лены.

Фагот из клёна хорош, но сколько же я натерпелась с ним в первые дни. Пришлось долго согревать его своим дыханием, разминать клапаны. Но я приручила его, и теперь он звучит так, как я хочу.

Поэтому от нового инструмента я не жду согласия и поддержки. Но получаю их — сполна.

Дышу полной грудью, цепляя ритм «Шахерезады». Все десять пальцев работают вместе, не чувствуя усталости. Ни одной упущенной ноты, ни одной ошибки, будто это не ужасающе трудное соло.

Будто фагот помогает мне играть.

Лёгкие пустеют, снова глубокий вдох. Один из нижних клапанов заедает, но я не останавливаюсь. Музыка льётся без нот; нет ни тяжести инструмента, ни усталости.

Есть только мы.

Заканчиваю ровным выдохом. Руки дрожат, но я заставляю себя набрать воздуха в лёгкие и успокоиться. Хорошо сыграла. Если выдам такое на прослушивании — можно не сомневаться, кто станет концертмейстером.

Хочу сыграть ещё раз.

В этом я себе никогда не отказывала.

Продолжение в ответе на пост!

Её длинные волосы собраны в пучок. Дирижёрская палочка пронзает его на манер шпильки.

— Смотрите-ка, кто готов к работе. — Она скользит взглядом по нам троим. — На этой неделе у нас прослушивания на четвёртого фаготиста. А в следующий понедельник — конкурс.

— Уже в понедельник? — выдыхает Ася.

— Да. Так что готовьтесь. Когда будем играть «Болеро», один из вас поменяется с Сергеем. Если, конечно, мы все переживём репетицию.

На этой радостной ноте она уходит к струнным. Мы втроём провожаем взглядами спину, украшенную котиками.

Стоит репетировать побольше.

Мне не нужно себя заставлять. Я прихожу домой, переодеваюсь в удобную одежду, думая о музыке. Открываю потрёпанный кейс, достаю фагот, провожу пальцами по чёрному дереву. Губы сами напрягаются, будто я касаюсь трости. Стоит отдохнуть, но я соединяю колена, веду ладонью по клапанам. Я хочу играть.

Разогреваюсь, проигрывая свой любимый момент из «Лебединого озера». Перехожу на соло из «Болеро». Кому-то оно кажется скучным, но только не нам.

Когда я играю, не имеет значения, первое место, второе или третье. Не имеет значения ничего, кроме музыки. Кроме трепета в лёгких и быстроты рук. Инструмент поддерживает и направляет меня, не даёт забывать ноты, сам подсовывает нужные клапаны под пальцы.

Я прохожу произведение от начала до конца, без единой ошибки.

Выходные у нас случаются редко — искусство не знает отдыха. В такие дни я стараюсь втиснуть все дела: приготовить еду на пару дней вперёд, постирать, свозить машину в сервис. Даю отдохнуть пальцам и лёгким, хотя временами всё же тянусь за инструментом — ненадолго.

Сегодня я не могу от него оторваться.

Он лежит в чехле — подставка занята моим кленовым фаготом. Сначала я поддаюсь желанию открыть замки и взглянуть на сияние серебра и блеск лакированного дерева. Потом — касаюсь клапанов. Осторожно провожу по раструбу. Вытягиваю большое колено наружу.

Я соберу его и немного согрею дыханием. Он хочет этого, я знаю.

Он зовёт меня.

Я понимаю, насколько устала, только когда заканчиваю играть. Гайтан врезался в кожу, пальцы дрожат. Но с музыкой я забываю о тяжести, о боли, обо всём. Даже о куче дел, которые накопились за неделю.

Всё в порядке. Целый день впереди.

Я ведь могу поиграть ещё немного.

На последнем произведении — увертюре Моцарта — опускаюсь на кровать. Но музыка, текущая с рук, остаётся чистой и красивой. Не хочу останавливаться. Мы не хотим.

Мне приходится.

— Я тут погуглила про ваш новый фагот.

Лена дует на свой кофе — с ванилью и яблочным сиропом. Я, как обычно, пью капучино без сахара. Мы сидим на подоконнике в музыкалке, из-за стен доносятся отзвуки других занятий. Узнаю гитару, виолончель и скрипку.

У нас небольшой перерыв. Правда, Лена говорит, она не устала.

Устала я.

— Так вот, я погуглила. Вы знаете, что не было такого мастера — с гербом в виде рогатого дерева?

— Знаю, — отпиваю остывший кофе.

Я тоже пыталась найти мастера, который создал мой фагот. Показывала фотографии знакомым. Никто про подобное клеймо не слышал. Стоило бы отдать инструмент на оценку — и с клапаном разобраться, — но я не могла.

Не хотела выпускать его из рук.

— Но потом я показала фото однокласснице. Помните, я говорила, она на Таро гадает.

— Ага, — выдыхаю я.

— Так вот, она его узнала. Это клеймо Сибил. Королевы фей.

Мои знания о феях ограничиваются «Щелкунчиком» и «Пер Гюнтом». Но Лена смотрит гордо — будто идеально исполнила сложную музыкальную фразу.

— Звучит здорово!

— На самом деле, не очень, — морщится она. — Феи те ещё хитрецы. Но это всё интересно.

— Знаешь, что ещё интересно? Четвёртая симфония Бетховена.

Лена улыбается.

— Так я и думала.

Ночью я плохо сплю. Пальцы болят, все без исключения. Фагот — единственный из духовых инструментов, для игры на котором нужны десять пальцев.

Мы не ищем лёгких путей, да?

Я лежу, стараясь дышать медленно и размеренно. Закрываю глаза, но веки снова распахиваются, а взгляд устремляется к нему. Чёрному кейсу у стены.

Я пытаюсь думать в ритме «Шахерезады». Напрягаю пальцы, словно под ними клапаны. Указательный, мизинец, указательный. Ре, до, ре, вдох, до, си…

Обнаруживаю себя на мягком коврике в углу комнаты. Собранный фагот — в руках; нижнее колено упирается в пол. Так не играют. Меня бы убил сначала каждый препод в музыкалке, потом Серёжа, после него Нина, а оркестр сыграл бы на моих похоронах — с Денисом во главе группы. Но губы находят трость — и фагот начинает дышать в моём ритме. Он не хочет молчать.

И я играю, пока не светлеет.

— Чем ты занималась все выходные?

Ася чуть инструмент не роняет, когда я падаю на соседний стул в гримёрке. Чем я занималась? Играла. Сначала Римский, следом Шостакович, Равель и… Не помню. Ноты слились в чёрную реку, из лёгких откачали весь воздух, но я не прекращала играть.

И это было прекрасно.

— Выглядишь, будто пила сутками, — усмехается Денис.

Я не отвечаю. Стягиваю толстовку, тянусь к чехлу. Вряд ли репетиция сегодня будет сложной. Позанимаюсь на давно знакомом фаготе из клёна, переведу дух, пока играют струнные.

В чехле блестит серебро.

Я замираю около стула, не отпуская бегунок молнии. Там был другой фагот. Я помню, как мы играли — но не как брала его с собой.

— О, это тот самый! Здорово выглядит, — говорит Ася.

— Уже не можешь от него оторваться? — выдаёт Денис, заглядывая через плечо.

— Отвали.

— Ну ребят, ну что вы!

Я тяжело выдыхаю — как в конце соло из «Шахерезады». Денис усмехается и перебрасывает через плечо ремень.

Репетиция длится три с половиной часа. Три с половиной часа пальцев, дрожащих на клапанах. Три с половиной часа с инструментом.

Это слишком. И этого недостаточно.

— Дерево, не сходите с ума! — Палочка стучит по пульту. — У нас тут оркестр, а не соло. С предыдущего такта.

— Это всё второй фагот. — В голосе Дениса звучит знакомая усмешка.

Серёжа хлопает меня по плечу, наклоняется к уху и шепчет:

— Серьёзно, угомонись.

Я понимаю, что всё ещё сжимаю трость в губах, а в глубине фагота рождаются звуки. Приходится выдохнуть, чтобы отстраниться.

Чтобы он меня отпустил.

— Перерыв, — объявляет Нина.

Я не хочу прерываться: мне нужно играть. Мы же на репетиции. Мы же оркестр. Нет, к чёрту оркестр, я бы могла сыграть всё сама, одна.

— Ты в порядке?

И снова Нина оказалась неожиданно близко. Устроившись на стуле Серёжи, разглядывает меня. Приходится отпустить фагот — ремни принимают вес на себя.

— Ага.

— Точно?

— Сто процентов.

Инструмент тянет вниз. Если я не смогу стоять — буду играть на коленях. Лёжа. Неважно. Тяжёлый взгляд Нины навевает мысли о прослушивании, но я быстро их отгоняю.

Я просто хочу играть.

Она вертит в пальцах дирижёрскую палочку. Разглядывает меня — и поджимает губы. Да, я выгляжу так себе, зеркало в гримёрке не даст соврать.

Но вы же слышали, какая музыка рождается в моей груди?

— Слушай, — неожиданно мягко говорит Нина, — тебе нужно передохнуть. Или выспаться, не знаю. Потерю ещё одного инструмента я не переживу.

— Я справлюсь! Всё в порядке, честно.

Я не хочу домой. Не хочу спать. Всё, что мне нужно, — положить пальцы на клапаны и набрать в грудь воздуха. Мой фагот ждёт, когда внутри родится музыка. Неужели они не видят? Не понимают?

Нина закатывает глаза и резко поднимается на ноги.

— Я до самой смерти вас не пойму. Работаем!

Поправляю ремни. Весь оркестр смотрит на меня, включая Дениса, который прижимает к груди свой фагот. Трубы и валторны, струны и ударные.

Пусть смотрят. Плевать. Не важно ничего, кроме музыки. Я считаю шаги до возвращения Нины за пульт. Такты до вступления духовой группы.

И успокаиваюсь, только когда начинается наша партия.

Новый фагот едет на переднем сиденье, аккуратно пристёгнутый. Мне бы отправиться домой и поиграть, но сворачиваю от филармонии налево. Тут через дорогу музыкальный магазин, один из лучших в городе; мы все заказываем там трости, ремни и щётки. Владелица не может назвать моего имени и не узнаёт меня в лицо, но легко вспоминает, стоит показать чехол с инструментом.

Сегодня она оживляется, когда я пристраиваю на столе кейс.

— Что тут у вас?

Не нужно отвечать — она сама тянется к инструменту. Рукава рубашки закатаны, на запястье тикают часы. Она гладит, щупает фагот, разве что не пробует на вкус. Я стою, пытаясь сдержать дрожь в пальцах.

Они хотят лечь на клапаны. Хотят играть.

— С рук купила, — выдыхаю я. — Можно сказать, бесплатно.

Она вскидывает на меня глаза:

— Слышала я одну историю, связанную с инструментами рогатого дерева. Неоднозначную, прямо скажу.

— Какая история?

— Там была скрипка, которую владелец тоже купил слишком дёшево — у одного антиквара.

— Хорошая скрипка?

— Трудно сказать. Он выбросился в окно, прихватив её с собой. Говорят, играл, пока летел вниз все восемь этажей.

Часы тикают невыносимо громко.

— Конечно, это всего лишь байка, — продолжает она. — К тому же, не может один мастер делать и фаготы, и скрипки… Так не бывает.

Я знаю. А ещё не бывает желания сыграть Моцарта прямо в магазине с ужасной акустикой — без нот, без разогрева. Хотя этот инструмент не надо разогревать. Он всегда ждёт.

— Вы хотите его продать?

Я не знаю, чего хочу. То есть знаю, что хочу играть, да. Но продать фагот…

Нет, я не смогу выпустить его из рук.

— Я могу дать вам телефон… Вы в порядке?

— В полном.

Через три дня у меня прослушивание. Надо хотя бы попытаться поспать. Распахиваю дверь магазина, тащу фагот к машине, разворачиваюсь на знакомый голос.

Вот и Денис. Он меня не узнаёт: стоит у кофейни, куда ходит половина оркестра. В одной руке стаканчик, в другой сигарета. Нине бы это не понравилось.

Он курит не один. Рядом — тот самый юноша в чёрном пальто. Они смеются и болтают, будто давно знакомы. Не замечая меня. Не замечая ничего.

У меня нет на это времени.

Мне нужно играть.

Довожу фагот до дома. Поднимаюсь по ступенькам, прижав кейс к груди. Едва успеваю сбросить ботинки, прежде чем пальцы тянутся к застёжке.

Хорошо, трости у меня всегда под рукой.

Нам не нужна подготовка. Только пальцы и дыхание. Инструмент ведёт меня, создаёт волшебную музыку, но взамен забирает весь воздух из лёгких.

Выпивает меня без остатка.

Я играю, и играю, и играю — и всё получается идеально. Не выпуская трость из губ, выдаю слабую улыбку. С трудом добираюсь до кровати, но уснуть всё равно не могу.

Фагот лежит на полу, так близко. Одна рука свешивается вниз, касаясь серебра. Я больше не могу играть, потому что каждый выдох отдаётся болью в груди. Но мне хочется. Римский-Корсаков. Моцарт. Штраус. Какая разница?

Он способен на всё. Он просто хочет, чтобы я играла.

Экран телефона вспыхивает в темноте.

Серёжа спрашивает, в порядке ли я. И Ася тоже. Не отвечая, открываю поиск. Скрипач выбросился из окна — вряд ли такое часто случается. Нахожу новостную заметку в архивах какого-то сайта. Четыре года прошло.

Он учился в той же консерватории, что и я. Преподавал игру на струнных; умер всего через неделю после своего сорокового дня рождения. Жена подарила ему скрипку на праздник.

Она говорила, в последние дни он только и делал, что играл.

Фото в новости нет. Его скрипка — она была сделана из чёрного дерева с серебристой фурнитурой? Чёрного рогатого дерева?

Рука касается клапанов. Лена прислала сообщение — но не вопрос о времени занятий или очередном трудном произведении, а ссылку на статью. Я перехожу на незнакомый сайт, просматриваю текст о Сибил, королеве фей. Похищения детей, мистические фотографии, проклятая музыка… Листаю к последнему разделу.

«У Сибил, — повествует статья, — есть зачарованный оркестр. Все инструменты для него изготовил мастер-чародей. Скрипки он вырезал из рогатого дерева, валторны отлил из металла, добытого в волшебной горе, и закалил в заговорённых ручьях.

Но однажды мастер устал от капризов королевы фей — и сбежал в мир живых, прихватив несколько инструментов. Конечно, Сибил не смогла спустить это ему с рук.

Она прокляла мастера и его творения, прокляла навеки. Теперь любой, кто коснётся такого инструмента, обречён сойти с ума».

Роняю телефон на одеяло. Злая королева фей и проклятый мастер. Эта история напоминает «Пер Гюнта».

Какая там партия у фаготов во втором акте?

Всю ночь я играю, сидя на полу и прислонившись спиной к кровати. Получается всё равно идеально. Днём на репетицию Нина меня не пускает.

— Ты выглядишь как ходячий труп, — говорит она, закатывая рукава свитера. — Оставь инструмент, иди домой и проспись.

— Но я…

— Быстро! — рявкает она, взмахивая палочкой.

Спорить с палочкой я не могу.

Вожусь с чехлом. За спиной раздаётся подозрительно громкий шёпот:

— Если так пойдёт, даже не знаю, кто возглавит группу.

Оборачиваюсь — Денис усмехается. Прослушивание. Место концертмейстера — вот о чём они думают. Вот о чём думать нужно мне. Но в голове лишь бесконечная река нот, пальцы дрожат, ноги едва находят педали. Интересно, тот человек, который выбросился из окна, он до последней секунды проговаривал ноты?

Или пытался сопротивляться музыке?

Останавливаю машину. Тянусь к ремню безопасности: сначала свой, потом фагота. Щёлкают замки.

Я выхожу — или скорее выпадаю на улицу в парке в паре кварталов от филармонии. В такой ранний час здесь никого, кроме статуй. Ноги трясутся, но только пока я не поднимаю инструмент.

Холодный фагот в моих руках хочет, чтобы его согрели. Чтобы я наполнила его моим дыханием, наполнила музыкой. А я, чего хочу я?

Да того же самого.

Денис может сколько угодно трястись по поводу прослушивания, нового места и остального. Мне нужно жить музыкой. Сделать фагот продолжением моих лёгких и рук.

Птицы срываются с деревьев. Он хочет всю меня, без остатка.

Пусть будет так.

«Шахерезада», соло для фагота. Главная оркестровая трудность. Не запутаться в нотах, не сбиться с ритма. Это испытание. Но мне без разницы, я дышу не ради места поближе к пульту.

А ради музыки.

Три первых такта, четвёртый самый сложный. Тут нужно сосредоточиться, мне всегда говорили: нужно быть серьёзной и сосредоточиться. А я — улыбаюсь уголками губ. Не перестаю думать. Не прекращаю быстрых движений.

Я, инструмент и музыка: одно не отделить от другого. Если ей нужно дыхание — она может его взять. Если нужна моя жизнь — я готова отдать и это.

Я буду играть, играть и играть.

Последний такт.

Дыхание останавливается.

Опускаюсь на колени — прямо на жухлую осеннюю траву. Фагот оттягивает руки. Тот же самый инструмент: чёрное дерево, серебряные колки, но я чувствую его тепло, пальцами и губами.

И понимаю, насколько же я устала.

С трудом поднимаюсь, отвешиваю поклон к статуям и тащусь к машине. Дверь оставила открытой, надо же. Убираю фагот на сиденье, падаю за руль. Делаю глубокий вдох.

Пора выполнить указания Нины.

На следующий день я беру с собой распечатку с нотами, хотя она мне не нужна. Денис уже ждёт в зале. Я знаю, он хочет это место.

Увидев меня, он чуть не роняет ноты:

— А ты что тут делаешь?

Денис смотрит на чёрный фагот. На моё лицо. Знаю, круги под глазами ещё не исчезли. Но я выспалась, нормально поела — и выгляжу чуть лучше, чем труп.

Пожимаю плечами и начинаю расстёгивать кейс.

— Пришла на прослушивание.

Появляется Нина с чашкой кофе. Вглядывается в меня, прищурившись, но — не пытается выгнать. Двенадцать часов сна творят чудеса.

— Ну, начнём с «Болеро». Кто первый?

Усмехаюсь, сжимая фагот.

Это мы можем и с закрытыми глазами.

Мои книги и соцсети — если вам интересно~

— Да, очень жаль. Сейчас мы всё исправим.

Стянув перчатки, включаю компьютер. Пока загружается программа клонирования, наливаю клиентке стакан воды и выглядываю за дверь сарая. Ева не спешит мне помочь.  

Компьютер пищит, в инкубаторе загорается синеватый свет. Мозг просканирован, геном расшифрован. Время вытащить тело и спросить:

— Какой возраст вы хотите?

— Простите, что?

— Сколько было вашей кошке? Семь, десять лет? Я могу вырастить любой.

— Нет, не надо, — она снова всхлипывает и тянется к телу, которое я прячу в переноску. — Я хочу побыть с ней побольше.

— Год или два?

— Ну…

Бросаю взгляд на дверь. Я же сказал, приехала клиентка. Где её носит?

— Может, полгода? Или месяцев восемь… А она меня вспомнит?

— Конечно! У неё будут все воспоминания оригинала, которые получится перенести.

Рука ныряет в сумку, прямо к холодному телу.

— Пусть будет полгода.

Выставляю настройки в программе. Одно нажатие, и запускается реактор. Клетки сплетаются в ткани, из тканей появляются органы, и так далее. Клиентка, не отпуская переноску, смотрит на светящийся инкубатор. Рот приоткрыт, глаза распахнуты. Задаёт этот вопрос, как и все они:

— Но как… Как у него получается точная копия?

— А это, — отвечаю я. — Уже моя магия.

Одна кошка займёт пару часов. У меня тут есть кресло, усаживаю в него клиентку. В сарае прохладно, вокруг инкубатора шумят вентиляторы. Пол покрыт старым линолеумом, на стенах выцветшие обои, мне лень их менять. Тоскливо, но не в дом ведь клиентов вести?

Извинившись, я выбегаю на улицу. Так и думал: Ева опять возится в своём цветнике. Когда я купил участок, мы условились, что у неё будет свой угол. Маленький сад посреди газона.

Теперь тут всё разноцветное: жёлтые лилии, ирисы, что-то сиреневое. Не сразу замечаю Еву в зелёной футболке и коричневой шляпе; она стоит на коленях, орудуя лопаткой. А дома, я уверен, бардак после обеда остался. Об ужине не говорю. Ещё и эта…

— Там клиентка, — зову я.

Ева поднимает голову. Под полями шляпы её лицо, на которое не попадает солнечный свет, кажется таким холодным.

— Ей ещё часа два ждать. Можешь с ней посидеть?

— Конечно. Сейчас, только корни…

— Корни подождут.

— Ну ты можешь десять минут…

— Я уже держал её больше десяти минут! И я тут деньги зарабатываю, в отличие от тебя.

Вздохнув, она втыкает лопатку в свежевскопанную землю. Медленно стягивает грязные перчатки. Стою, чувствуя, как солнце печёт в спину, пока Ева не снимает шляпу и не идёт за мной.

У нас уговор, и она это знает. Я работаю, а она помогает с клиентами и следит за домом. Не так уж сложно, а ещё и выгодно. Об этом я напоминаю по дороге к сараю.

Клиентка вскочила с кресла и теперь стоит у инкубатора, пытаясь заглянуть в окошко. Её круги под глазами, подсвеченные синим, выглядят такими глубокими. Ева тут же тянется к ней, берёт за локоть, начинает кто-то шептать.

Проверяю показатели компьютера — проблем нет. Никогда не было. Иду к двери; за моей спиной Ева предлагает клиентке чай.

Не знаю, как она ухитряется развлекать эту женщину. Когда я, немного вздремнув, возвращаюсь, они всё ещё разговаривают. Инкубатор затих, свет внутри горит жёлтым.

Прижимаюсь к стеклу. Чаша кажется большой, особенно по сравнению с котёнком. Бросаю взгляд на открытую переноску — рыжие пятна совпадают идеально.

Нажимаю на кнопку. Это — мой любимый момент. Открывается дверца, клиенты тянутся к зверушке, но я не позволяю. Я первым касаюсь своих творений, провожу кончиками пальцев по шерсти, перьям или чешуе. Я создал жизнь. Кто ещё способен на такое?

Каждый раз я бросаю вызов самой природе.

Шерсть мокрая, это нормально. Четыре лапы, хвост, голова… Кошка открывает глаза, дёргает ушами. У меня снова получилось.

— Посмотрите, — Ева врывается в миг триумфа. — Всё готово.

Уступаю место у инкубатора. Клиентка шмыгает носом, вцепившись в свитер.

— Возьмите её, — шепчет Ева.

Её руки касаются копии. Точной копии, сомнений быть не может. Но она переводит взгляд с живой кошки на труп в сумке и шепчет:

— Это так странно. Теперь я чувствую себя предательницей.

— Всё в порядке. — У Евы всегда получалась такая чушь. — Считайте это перерождением, новым этапом. Всё хорошо. Вы вместе.

К счастью, до слёз не доходит. Я даю стандартные рекомендации: в первые дни животное может быть слабым. Не перекармливать, не таскать на прогулки, и никому-никому не рассказывать про мой маленький бизнес. Забираю оплату. Сложно поверить, сколько люди готовы отдать за клон кошки или собаки.

Откуда-то ведь взялись дом и машина.

Она вызывает такси и уезжает в сумерки с двумя кошками: живой и мёртвой. Отлично, работа закончена. Поворачиваюсь к Еве, которая собирает пустые чашки:

— Скоро ужин?

Не сказав ни слова, она уходит в дом.

Мне приходится ждать, пока она помоет посуду, оставшуюся после обеда. Успеваю выпить целую чашку чая, прежде чем Ева берётся за готовку. Она не включает музыку, не болтает, не напевает себе под нос.

— Что-то ты слишком кислая.

— Я два часа разговаривала с девушкой, у которой умерла кошка, — жена солит воду для макарон. — А ты даже посуду не мог помыть.

— Я вообще-то работал.

— Ну да, — она берётся за нож, начинает резать овощи для салата.

— И мы договорились, что ты их успокаиваешь. Помнишь? — Тянусь за кусочком огурца. — Эта девушка с кошкой не так уж…

— Её зовут Света, — Ева отбрасывает гнилой помидор в сторону, он шлёпается на дно раковины. — А кошку — Маки. Это «Надежда» на японском.

Хотел бы я знать, что на это ответить. Ева продолжает сама:

— Я устала. Это сложнее, чем кажется.

— Да ну?

Она будто не слушает.

— Я больше так не могу. Знаешь, как им больно? А каково это — выслушивать чужую боль несколько раз за неделю?

— А что делать? Мне самому с ними болтать? Мы договорились: ты общаешься с клиентами, я…

— Может, я хочу другую договорённость? — Она резко отодвигает доску, бросает в воду макароны. — Я тоже могу работать.

— Ну да, приносить зарплату библиотекарши, — не могу сдержать улыбки. — Позволь напомнить, я целый дом купил на доходы от своего бизнеса.

— Вот именно! — Ева поворачивается ко мне. Вода, за которой никто не следит, выплёскивается на плиту. — Ты купил, твоего бизнеса. Я целыми днями работаю тут, я всегда рядом, когда приезжают клиенты, но всё — твоё.

Не знаю, как ответить на эти претензии. Пытаюсь воззвать к Евиному разуму:

— Включи мозги. Ты никогда не будешь зарабатывать как я. У нас дого…

— В жопу твой договор! — кричит она. — Да один звонок, и тебя арестуют.

Никогда, никогда она не говорила ничего подобного. Глаза застилает свет, в ушах раздаётся жужжание, как от работающего инкубатора, а рука сама летит к её лицу.

— Не смей! — Увернувшись от оплеухи, Ева выставляет руку с ножом. Тычет в меня лезвием!

Как ей вообще такое пришло в голову?

Я просто пытаюсь вырвать нож, обезопасить себя, защититься. Еве нужно разжать пальцы и отступить. Разжать и отступить.

Зачем она сопротивляется?

Гул в ушах утихает. Я снова слышу бульканье воды. Макароны, наверное, разварились. Салат на разделочной доске почти готов, нужно ещё перец порезать.

Но нож весь в крови.

Смотрю на лезвие в своей руке. Алые капли стекают по стали, помыть — и будто ничего не случилось.

От остального избавиться сложнее.

Ева лежит на полу, между столом и плитой. Голова закинута назад, глаза открыты. На лице та же гримаса злости, которая меня всегда раздражала.

Я не врач, как многие думают, но сразу понимаю — она мертва. Сколько ран у неё на груди, три или четыре? Кровь подбирается к тапочкам, залезаю на стул, поджимаю ноги. Ева смотрит в потолок. Вода кипит.

Ева мертва. Напала на меня и столкнулась с последствиями. Вот и всё.

Что бывает в таких случаях? Полиция, скорая — нужна ли скорая? Они обведут труп мелом, прямо здесь, на полу моей кухни. И арестуют меня. Да, меня. А если найдут оборудование в сарае…

В моей жизни случалась одна такая ночь. Тогда я сидел в университете, принимая самое важное решение в жизни. Мысли долго успокаивались, но в итоге всё стало кристально ясным.

Тогда мне нужны были деньги. Сейчас я борюсь за свободу.

Это намного проще.

Бросаю нож в раковину и наконец выключаю огонь под макаронами. Беру Еву под мышки, тащу к двери. Надо будет полы помыть. Жена бы, наверное, лучше справилась.

На улице я могу выдохнуть. Соседи спят, ни шума машин, ни голосов. По траве тело тащить тяжелее; спотыкаюсь, чуть не падаю. Ева безучастно смотрит в небо.

Тяну её к сараю, заталкиваю в люк инкубатора. Жена едва помещается в чашу, она всё же не рассчитана на такие большие экземпляры. Клонирование животных уже считалось смелым поступком, а человек… Но, если я хочу спастись, надо сделать следующий шаг.

Смотрю в сияющее окошко. Как много времени займёт анализ человеческого мозга: десять минут, полчаса? Прихожу в себя, когда компьютер пищит — всё готово. Я справился.  

Забираю труп и запускаю инкубатор. Кровь на руках неприятно засохла, но я снова тащу Еву. На этот раз — в её любимый уголок сада.

Земля вскопана, но недостаточно глубоко. Хватаюсь за лопату, рою, отбрасывая глупые стебли и луковицы. Нашла чем заниматься, цветочки выращивать! Мышцы болят. Я трижды пытаюсь пристроить тело, и наконец яма становится достаточно глубокой.

Из сарая раздаётся знакомый гул. Выравниваю холм, выросший на месте грядки, втыкаю сверху цветы и луковицы. Приживутся или нет: неважно.

Тащусь в дом, скидываю одежду прямо на пол в ванной. Залезаю в душ, включив настолько горячую воду, насколько могу выдержать. Что за день? Образ окровавленной Евы тает в сиянии инкубатора. Наверное, зародыш сформировался и теперь растёт. Понадобится часов восемь, это же не хомячок и даже не немецкая овчарка.

Не хочу заходить на кухню, но приходится. Достаю из холодильника йогурт, завариваю кофе, с кружкой в руке возвращаюсь в лабораторию. Там я сажусь у инкубатора и делаю глубокий вдох.

На стене напротив висят подделки под дипломы. Это для клиентов. Кандидат наук, биологический факультет. Я правда там учился, но ушёл с четвёртого курса, полгода отработав в лаборатории.

Мой научник занимался клонированием, ставил эксперименты над животными. Инкубатор был его любимой игрушкой.

Но однажды всё пошло не так.

В тот день я впервые увидел, как плачет мужчина. Он не пытался сдержаться, а сидел в кабинете и рыдал. Это был день полного запрета экспериментов с клонированием. Человек не должен создавать жизнь. Не должен становиться творцом. Наш удел — страдать и сдаваться.

Они не шутили.

Лабораторию закрыли, за оборудованием прислали грузовик — отвезти на свалку опасных отходов. Мне поручили проверить, чтобы всё прошло хорошо, и я полночи ждал запаздывающего водителя.

Ночь самого важного решения в моей жизни.

Шум стихает. Склоняюсь над окошком и вздрагиваю: Ева будто вылезла из могилы и пробралась внутрь, пока я не видел. Вот её спокойный профиль, глаза закрыты, мокрые пряди волос прилипли ко лбу. Нажимаю на кнопку — крышка отъезжает в сторону. Вытягиваю руку и касаюсь плеча. Это Ева. Чистая Ева, на которой нет ни одной раны, ни пятнышка крови. Я создал её. Я сделал это.

В голове шумит. Клон открывает глаза.

Что за день?

С животными у меня больше уверенности. Мозги у них устроены проще и ожидания ниже. Нельзя сказать, вспомнил ли питомец твоё имя и вообще прошлую жизнь.

Поэтому, вытаскивая её из инкубатора, я волнуюсь.

Кожа оказывается мокрой и скользкой, но мне не противно. Ведь это моё творение. Рассматриваю грудь, аккуратный изгиб талии, тёмные волосы на лобке. Ева, конечно, всегда была ничего, но никогда — настолько красивой.

Кончиком пальца провожу по щеке. Ева распахивает глаза.

Сначала меня пугает её взгляд — настороженный, напряжённый. Несколько секунд гадаю, не придётся ли от неё избавиться, как иногда, в редких случаях, я уничтожаю дефектные экземпляры.

Но во взгляде мелькает узнавание. И Ева спрашивает, тихо и хрипло:

— Что произошло?

Что говорить? С животными, опять же, таких проблем нет. Но вот Ева… С губ срывается:

— Да ничего. Тебе было очень плохо, но я разобрался.

— Да? — голос звучит слабо. — Я заболела?

— Вроде того. Но сейчас всё в порядке. Можешь встать?

Помогаю ей выбраться из инкубатора и подняться на ноги. И как жена могла вызвать у меня гнев? Она беззащитная, нежная…

Моя.

Накинув Еве на плечи рубашку, веду её в дом. Оказавшись в спальне, она сразу тянется к шкафу, открывает ящик с бельём. Хорошо, воспоминания возвращаются. Вытащив лифчик, касается живота.

— Мне надо… в душ.

Помогаю жене дойти до ванной — но дорогу она находит сама. Стою рядом, пока Ева смывает слизь от инкубатора, а потом — кутаю её в большое полотенце.

— Можешь, поспишь?

— Не знаю, — она начинает кашлять, и я прижимаю худое, дрожащее тело к себе. — Мне бы воды. Или чаю.

Мы спускаемся на кухню. Я и забыл, сколько крови там осталось. Ева замирает на пороге, выдыхает:

— Это что?

— Это неважно, — перебиваю я. — Просто грязь. Не обращай внимания. Тут надо будет убраться, вот и всё.

Профессор говорил, восстановление психики при клонировании — загадка. Никогда не знаешь, насколько эффективным оно будет, сколько белых пятен останется. Но есть вещи, которые запоминаются лучше всего. И почти всегда это — рутина.

Клоны собак, которых каждый день выводили на прогулку в 7:30 утра, именно в это время начинали носиться по вольеру. Цирковой лев снова освоил велосипед. Кошки находили любимые места в квартирах — мне клиенты рассказывали.

Вот и Ева говорит:

— Я сейчас уберу.

Безошибочным движением она распахивает шкаф с посудой, достаёт чистый стакан. Наполнив водой, залпом осушает его и, отбросив за спину волосы, идёт к кладовке со швабрами.

На плите всё ещё стоит кастрюля с пригоревшими макаронами. Снимаю её и, взглянув на противную серую массу, говорю:

— Я разберусь. Занимайся своими делами.

Ева кивает, стирая брызги крови со стола. Взгляд у неё уже не такой потерянный.

Я несу кастрюлю к мусорному баку и выкидываю без секунды сомнений.

Меня пугают вопросы. Боюсь, Ева сядет рядом, упрётся своим пытливым взглядом — никогда его не любил — и начнёт приставать. Но она занимается привычными делами.

Я помогаю, как могу: провожу её по дому, напоминаю, где какая комната, спокойно повторяю, что я люблю на завтрак и ужин. О чём следует говорить с клиентами, а о чём — нет. Ева легко всё схватывает. Через неделю мне кажется, никто и не умирал, а она — считает произошедшее сном. Тело, забитое до смерти, действительно было кошмаром, который ушёл, стёрся как пятно с кафеля. Ева варит мне кофе, развлекает клиентов, отвечает на тупые вопросы:

— Да, нам необходимо всё тело, чтобы просканировать мозг. Иначе никак.

А они продолжают приезжать, привозить сумки, пакеты и коробки. Отправляя в инкубатор хомячка, которого родители заказывали уже трижды, я слегка нервничаю. Но Ева держится с клиентами как обычно.

Они ничего не заметили.

Трудно поверить, что мне так повезло. А ведь с этой парой мы познакомились ещё в лаборатории.

Профессор, конечно, был не в курсе. Для него клонирование было чем-то важным и серьёзным. Он и не думал, что инкубатор можно использовать для более приземлённых целей.

Всё началось с Ани, секретарши ректора. Это она однажды притащила на работу своего кота. Мёртвого, конечно.

Никогда не любил мёртвых животных.

Я работал в ночную смену, то есть, дремал на диване, пока в инкубаторе завершался цикл. Меня разбудила тишина. Гул, к которому я привык, вдруг исчез.

Я застал её в кабинете. Аня стояла у дверцы инкубатора — открытой. На панели горели алые индикаторы. «Профессор меня убьёт, а всё из-за этой дуры», — тогда подумал я.

Стоило сказать это вслух, она разрыдалась. Тыкала мне под нос сумку с котом и кричала, как пыталась помыть окно, а Пушок выпрыгнул из него. Я не хотел смотреть ни на окровавленную шерсть внутри сумки, ни на Анино заплаканное лицо.

— Ему всего три года! Пожалуйста, я видела, вы тут каждый день кошек копируете!

— Я не могу.

На самом деле я готов был согласиться — лишь бы она замолчала. Но Аня вцепилась в мою рубашку.

— Прошу! Я заплачу! Просто покажи, как включается эта штука.

Как я мог ответить? Три тысячи — вот моя оплата за первую работу. Плачущая Аня получила своего Пушка, а я сказал профессору, что цикл сбился из-за ошибки в программе. Жизнь пошла бы своим чередом, но через неделю Аня снова пришла на одну из моих ночных смен.

И снова — с трупом.

— У моих знакомых ребёнок в летнем лагере, а хомячок умер. Они такого же не могут найти, — она открыла коробку из-под чая и начала совать тело под нос. — Смотри, он трёхцветный.

Рассматривать труп я не хотел, как и оживлять хомячков. Я хотел спать, и чтобы меня не трогали. Но Аня сказала:

— Пять тысяч, половина твоя.

Сон как рукой сняло.

— Семьдесят процентов.

— С чего это? Ты просто на кнопки нажимаешь.

— Ну так нажми сама.

Она что-то пробурчала, но — кивнула. С тех пор инкубатор работал круглые сутки. Аня нашла десяток первых клиентов; потом я начал справляться сам.

Теперь даже искать не приходится.

Заказчик увозит трёхцветного хомяка домой. Ева подходит ко мне, шепчет, глядя вслед машине:

— У него было несварение от нового корма, представляешь?

— Давай не будем об этом, — тяну её за плечо, заставляю посмотреть себе в глаза. — Разговоры с ними — не моя работа. Я делаю клоны, вот и всё. У нас договор, помнишь?

На миг мне кажется, сейчас вспыхнет этот злобный взгляд. Как в тот день, и в другие плохие дни. Но её лицо смягчается, и Ева отвечает:

— Договор, конечно.

Моя девочка, моё творение. Нежно прижав её к себе, целую в губы.  

— Пойдём ужинать. Не приготовишь мой любимый салат?

Профессору бы понравилось. Наблюдать за своим экспериментом, каждый день. Я быстро понимаю, как хорошо клонирование очистило Еве голову. Её психика — прекрасный холст, на котором может писать творец.

Я мягко подталкиваю её к кровати, работе по дому или клиентам. Мы даже выбираемся в город, ездим по магазинам. Ева расхаживает среди вешалок с одеждой так, будто ничего не случилось. Будто я не переплюнул целую команду учёных.

Мы сворачиваем в строительный: хочу подлатать проводку в сарае. Но, пока я выбираю удлинители и розетки, Ева исчезает.

Нахожу её в отделе для садоводов — с пакетом компоста в руках.

Вот привычка, от которой я бы не отказался избавиться.

— Там на клумбе беспорядок, — говорит она, не выпуская кислотно-зелёный мешок из рук. — Хочу всё нормально обустроить.

— Тебе это не нужно.

— Но я хочу! — она смотрит на меня, и в глазах больше нет пустоты, по которой я могу свободно писать.

Это взгляд другой, злой Евы.

Не могу же я забрать мешок и утащить её домой? Приходится тяжело вздохнуть. Плохой Евы больше нет, она исчезла, и в этом только её вина. Есть добрая, прекрасная жена, которая выросла у тебя на глазах.

Нужно просто напомнить ей об этом.

— Милая, я понимаю, — мягко говорю я. — Давай ты займёшься садом сегодня, после ужина.

— Точно?

— Конечно! И положи удобрения, там под землёй достаточно питательных веществ.

Сидя на крыльце с чашкой чая, я наблюдаю, как Ева роется в клумбе. Она похожа на злобного призрака: штаны, серая рубашка в пятнах земли и эта шляпа. А ещё лопата, та самая. И пусть она не копает так глубоко, чтобы найти… Всё равно, она пересаживает цветы прямо на могиле. Наводит порядок над телом Евы.

Что за день?

Отпиваю чай с лимоном, мой любимый. Говорю себе: может, оно и к лучшему. Сад был важной частью её жизни, его не так просто стереть из мозгов.

Но я бы хотел попытаться.

Продолжение в ответе на пост~

Она всё спрашивала про мою работу — мы говорили, я биолог, пишу статьи на дому.

Как новая Ева выдержит встречу с навязчивой сестрой? Не сболтнёт ли лишнего? Она ни разу не говорила о том случае на кухне, приняв его за кошмар. И всё же — я не хотел рисковать.

А что эта женщина наговорит Еве? Что отпечатается в её податливом разуме?

Ева — не хомяк, к которому привык ребёнок. Не кошка, которую тискают гости. Она — моя.

— Плохая идея. У меня много работы. Пусть приезжает потом.

— Когда?

— Ну… потом.

— Но я хочу с ней встретиться. Показать ей сад. Луковицы начали приживаться, — она переворачивается на бок, и я пытаюсь найти нежную пустоту в глазах.

Но её там нет.

Аккуратно забираю у Евы телефон, листаю переписку. Лилия хочет остаться на целую неделю. Нет! Вдруг она найдёт аппаратуру? Или решит перекопать Евин уголок в саду?

Или Ева сама проболтается?

— Я напишу, чтобы не приезжала, — говорю я, нажимая на экран.

— Но мы уже год не виделись. Я хочу с ней…

— Нет, не хочешь.

— Почему ты решаешь за меня?

Рука замирает, не отправив сообщение. Что за глупый вопрос? Я её муж, её создатель, кому ещё решать?

А Ева протягивает руку к телефону. Пытается его отобрать. Хочет возразить мне, встретиться с этой тварью, начать копаться в саду.

Я пытаюсь. Я мягко отстраняю её руки и нежно увещеваю. Она должна понять: я знаю, как лучше. Я смотрю ей в глаза, ищу пустоту, по которой могу писать всё, что угодно. Но пустоты там нет.

Ева сопротивляется до последнего, пока мои руки сжимают её горло.

В этот раз хотя бы нет крови. Тащу тело вниз, включаю лампы в саду. Соседи спят. Полная Луна наблюдает с неба.

Меня накрывает чувство дежа-вю.

Не нужно нести Еву в сарай — её информация уже есть в компьютере. Я просто запускаю программу. Клон начинает расти в инкубаторе, а я достаю лопату.

Эта Ева, которая оказалась бракованной, она навела там порядок. Луковицы пустили корни, цветы больше не торчат как попало. Почему-то мне нравится всё это раскидывать. Рубить луковицы лопатой в липкую, мокрую массу. Забрасываю тело землей, утрамбовываю могилу. Клон ещё не вырос, некуда торопиться.

В этот раз нужно сделать всё правильно.

Достав тело из инкубатора, несу жену в дом, прямо в спальню. Ева бормочет что-то про душ, но я качаю головой, укладывая её на кровать. Лучи рассветного солнца скользят по коже, покрытой тонкой, полупрозрачной плёнкой, и я не испытываю отвращения. Мне это даже нравится.

Не верится, что ещё вечером здесь лежала та, другая. Должно быть, случился сбой в программе и она вышла неправильной.

Эта Ева, с прилипшей ко лбу чёлкой, со слабыми руками и чистым, непонимающим взглядом — всё, что мне нужно. Я знаю, с ней не будет проблем.

Её я смогу любить.

Поглаживая жену по щеке, шепчу:

— Тебе приснился страшный сон, но теперь всё в порядке. Всё хорошо.

— Сон? — спрашивает она.

— Да. Обычный кошмар.

Я знаю, как всё исправить. Слушайся меня, и мы будем счастливы.

За окном поют птицы. На телефоне всплывает уведомление о новом сообщении. Ева поднимает на меня непонимающий взгляд.

Прижавшись ближе, шепчу прямо на ухо:

— Тебе просто надо меня слушать. Ты же будешь послушной? Скажи: «Да».

Разомкнув губы, она отвечает:

— Да.

Пустые глаза сияют счастьем.

В то утро я понимаю, почему Ева часто злилась, смотрела исподлобья или ссорилась со мной. Она не умела быть счастливой.

Но я это исправил.

Когда Ева просыпается, помогаю ей принять душ. Мы вместе завтракаем, а потом я мягко убеждаю её позвонить сестре.

Конечно, я мог бы написать Лиле сам, но она постоянно что-то подозревает. Пусть она услышит голос Евы. Поймёт, что та не хочет её видеть — по своему желанию.

Но всё идёт не так.  

Они начинают ссориться, то есть, эта женщина орёт в трубку. Я не могу разобрать слов, да и не хочу. Ева молчит. Наверное, стоило дать ей пару дней на адаптацию, но нужно решить этот вопрос можно скорее. Лиля всё кричит, а Ева держит в руке телефон и смотрит в кухонное окно.

Выключив микрофон, шепчу ей на ухо:

— Скажи, что не будешь терпеть её истерики. Что мы заняты. Что ты не хочешь её видеть, и всё.

Нажимаю на экран, а Ева повторяет:

— Я не буду терпеть истерики. Мы заняты. Я не хочу тебя видеть, и всё.

Завершаю звонок, не слушая воплей. Что за день? Ева поворачивается ко мне, ожидая объяснений. Стоит заполнить её мысли, дать ей опору. И, обняв жену за талию, я говорю:

— Помоешь посуду? И пора готовить обед.

— Готовить обед, — эхом откликается она.

— Что я люблю?

— Что ты любишь? — Её пустой взгляд встречается с моим. — Плов?

Ну вот, вспомнила! А я начал волноваться, что мозг не восстановился. Награждая творение поцелуем в лоб, отвечаю:

— Да. Плов с говядиной, барбарисом и куркумой, как ты умеешь.

— Как скажешь.

— Пойду посмотрю, есть ли новые заказы.

Ева кивает и направляется к раковине. Такой я и хочу её видеть.

Ни одной неожиданной смерти за ночь не произошло. Можно спокойно подлатать проводку в сарае, а потом поспать. Ева возится на кухне. Быстро закончив с ремонтом, я возвращаюсь за чашкой кофе. Думаю, застать жену за нарезкой мяса или промыванием риса, а она стоит у окна, глядя на улицу.

Прямо на свой садовый уголок.

Ева вздрагивает, когда я оказываюсь за спиной. Оборачивается — взгляд остаётся чистым. Я ещё могу всё исправить. Обняв её за плечи, говорю:

— Занимайся готовкой. Это важнее.

— Важнее…

— Не смотри туда.

Ева пожимает плечами.

— Ладно.

Она остаётся тихой на кухне днём и в постели вечером. Выспаться не получается — очередной клиент будит в семь утра, бормочет в трубку что-то о мёртвом друге. Растолкав Еву, говорю:

— Сделай завтрак и чай. Я позову тебя, когда нужно будет его развлечь.

— Ладно.

Поцелуй в тёплые губы. Этот сонный взгляд так возбуждает. Я хочу погладить её нежную кожу, с которой, увы, смылась плёнка от инкубатора. Хочу прижать её к себе, прекрасную и податливую.

Но мне нужно работать.

Клиент появляется через час, привозит в коробке огромного красного попугая. Ни разу таких не видел. Осторожно оставляю его в камере: игла берёт образец, компьютер начинает сканировать птичий мозг.

— Он у меня сотню разных слов знал, — выдаёт клиент. Глаза спрятаны за тёмными очками, рубашка смята. — Он сможет их вспомнить?

— Не могу гарантировать, но скорее всего — да.

Появляется Ева с двумя чашками чая, усаживает клиента в кресло, начинает расспрашивать про говорящего попугая. Он снимает очки и вытирает глаза. Вот это настоящая командная работа. Я могу запустить инкубатор и наконец отдохнуть.

Попугай занимает больше времени, чем я думал. Клиент уезжает через три часа, держа птицу на руках, как ребёнка. Я запираю ворота. Ева, наверное, на кухне — готовит что-нибудь к чаю. Самое время перекусить.

Но я нахожу её в саду.

Она снова надела соломенную шляпу — и где нашла? Ещё бы лопаточку схватила. Но Ева ничего не удобряет и не пересаживает. Она стоит на коленях у клумбы, где ещё не осела земля, и смотрит.

На миг мне становится страшно.

Но я напоминаю себе, кто тут — творец. Я могу с этим разобраться.

А если понадобится — начать всё с начала.

Беру Еву за плечо, стягиваю с её головы шляпу. Она смотрит на меня, щурясь от яркого утреннего солнца, и трудно понять, что скрывается в этом взгляде.

— Пошли, дорогая. Поедим.

— Что ты хочешь? — выдаёт она.

Вот моя девочка.

Ева сама устремляется на кухню. Пока она не смотрит, бросаю шляпу в мусорный бак. Этот день мог бы стать прекрасным — если бы не мощный автомобильный сигнал у ворот.

Я думаю, это очередной клиент, встревоженный внезапной смертью питомца. Устал я от мёртвых животных, но не отказываться же от денег. Приоткрываю створку — и тут же тянусь её захлопнуть.

Там стоит машина Лили.

Она снова давит на клаксон, а у меня голова взрывается от шума. Запереться бы в доме и переждать — но я знаю эту семейку. Она не уйдёт; никогда.

Стоит разобраться сразу.

Ева сама выглядывает из кухни. Приглаживаю ей волосы, беру за подбородок и говорю, глядя прямо в глаза:

— Твоя сестра явилась без приглашения. Это очень грубо. Ты попросишь её уехать, понятно?

С телефоном же сработало. Я жду полного подчинения, как в первый час после клонирования — но взгляд Евы уже не такой чистый. Она смотрит на меня, слегка сощурившись, будто пытаясь что-то выведать.

— А может, пусть останется?

Этот вопрос сбивает с толку. Не зная, как ответить, я бормочу:

— Не хочу её видеть. Она тут не к месту.

— Почему?

Я не могу, не собираюсь выдерживать её пытливый взгляд. Зажмурившись, втягиваю воздух сквозь зубы, а Лиля колотит в ворота. Каждый удар — как кувалдой по мозгу.

Вот чёртова женщина.

— Твоя сестра слишком часто вмешивается в нашу жизнь.

— Она же моя сестра, — выдаёт клон.

— Не перебивай!

Ева отстраняется. На её лице мелькает то же выражение, что ночью на кухне. Приезд Лили сбил её с толку, испортил.

Я могу её остановить. Могу прямо сейчас сломать ей шею, закопать в саду — и всё будет в порядке. Начать всё с начала. Просто начать всё с начала.

— Ева! Ты там?! Открой!

У меня нет на это времени. Снова взяв Еву за плечи, наклоняюсь к ней и, глядя в глаза, пытаюсь найти ту прекрасную пустоту.

— Я объясню тебе чуть позже, когда она уйдёт, обещаю. Это наше дело, твоё и моё. А с сестрой вы обязательно увидитесь, когда мы со всем разберёмся.

К счастью, Ева кивает.

Наступает тишина, и на миг я готов поверить, что Лиля придёт в себя и уедет — но она пинает ворота. Вот ведь упрямая. Держусь за спиной Евы; на случай, если жена ляпнет что-то не то. Но когда она сдвигает щеколду, появляются проблемы похуже.

Лиля врывается во двор алым росчерком: красная толстовка, длинные рыжие волосы развеваются за спиной. Красный ей идёт. Сочетается с лицом, алеющим от злости.

Хорошо, что Ева не такая. Моя Ева.

Она встречает напор сестры так спокойно.

— Где ты была? Почему не звонишь, не отвечаешь на сообщения? — Лиля переводит взгляд на меня. — Он с тобой что-то сделал?

Обвожу Еву рукой, демонстрируя своё творение. Ещё более здоровая и бодрая, чем раньше.

— Сестра…

— Ты в порядке? — теперь Лиля хватает её за плечи.

Внутри я весь сжимаюсь — вдруг проболтается про инкубатор и кошмары. Но Ева выдаёт:

— Да.

Вот моя девочка!

— У нас всё хорошо. Никаких проблем. Ты можешь уехать.

Жена морщится: наверное, мозг пытается заполнить провалы. А Лиля тянет её за руку, уводит от меня.  

— Мы же собирались встретиться. Ты не можешь так пропадать, я же волнуюсь. Это он велел меня послать?

И что она ко мне привязалась? Будто есть хоть одна причина. Я хочу вмешаться, объяснить, в моём доме её воплям не место, но знаю, Лилю это только разозлит.

К счастью, Ева справляется сама:

— У меня всё в порядке, правда. Просто много работы. Нужно готовить, убираться, в саду вот… — она осекается. Но в целом вышло неплохо.

Я могу ей гордиться.

Лиля оглядывается, словно пытаясь найти в моей руке нож или удавку.

— Уверена?

— Да.

— Точно не хочешь со мной поехать?

Нет. Рука сама сжимается в кулак. Нет, она не может отобрать то, что я создал.

— Она сама решит, — выдаю я. — Ева, чего ты хочешь?

Жена теряется. Пальцы сводит болью. Давай, Ева. Покажи, чья ты девочка. Её взгляд переходит с сестры на меня, снова на сестру, снова на меня… И наконец Ева отвечает:

— Пора обед готовить. Я пойду.

Не сказав больше ни слова, она скрывается в доме. У Лили отвисает челюсть — жаль, нельзя сфотографировать. Я бы рассмеялся, если бы она меня не бесила.

— Но, что…

— Вот как ведёт себя жена и хозяйка, — перебиваю я. — Тебе не понять.

Остаток фразы как-то теряется — Лиля оказывается рядом. Склонившись так близко, что я чувствую запах пота и духов, она шепчет:

— Не знаю, что у вас тут происходит, но сестру я тебе в обиду не дам. Я ещё приеду. И звонить буду каждый день. И только попробуй ей навредить.

Развернувшись на каблуках, она вылетает за ворота. Шумит двигатель. Ну вот, калитку бросила открытой. Что за день?

Запирая замок, я думаю, как бы с этим разобраться.

Из кухни пахнет апельсинами. Ева стоит у плиты, яичница жарится на сковородке. Вид у жены вроде спокойный. Но, собирая грязную посуду, она бросает взгляды в окно.

Я прошу ещё кофе. Устраиваюсь с чашкой за столом и наблюдаю за Евой. Вопрос с Лилей временно решён. Но лишь временно.  

Я знаю, она скоро вернётся.

Ева моет посуду, я допиваю кофе. Что там говорил профессор: мозг пластичен. Скопированный организм можно надрессировать, и чем раньше этим заняться, тем лучше.

А ещё он может нахвататься плохого. От всяких, вроде Лили.

Пока я размышляю, Ева выключает воду и исчезает из кухни. Можно, конечно, поискать её в спальне или в кресле, где она любит лежать с телефоном в руках. Но я знаю, куда она пошла.

Ева сидит на коленях у клумбы, не замечая грязной земли. В одной руке у неё штука вроде лезвия на ручке. Раньше Ева использовала её, когда сорняки убирала.

Мягко подхожу со спины. Говорил же ей держаться подальше от клумбы.

Чему можно научить копию, которая элементарные вещи запомнить не может?

— Эй, — она оборачивается. — Чем занимаешься?

На лице Евы что-то мелькает. Будто она сама пытается понять.

— Не знаю... Окучиваю?

— А что это у тебя?

— Тяпка, — она смотрит на металлическую штуку в своих руках.

Да уж, это она вспомнила. Лучше бы в её голове остались рецепты.  

— Можно?

— Ага.

Ева протягивает мне инструмент. Выглядит достаточно острым.

Отлично.

Я не изверг и не садист. Я стараюсь закончить всё как можно быстрее. Кровь, мозг — нужды в них нет, компьютер сохранил все данные.

Осталось закопать тело.

Запустив инкубатор, я снова берусь за яму. Отправляю эту Еву к предыдущим. У всех учёных бывали неудачные эксперименты. Зато теперь я точно знаю, как поступить.

Пока клон растёт, я прислушиваюсь к успокаивающему гулу инкубатора — и мысленно составляю план обучения. Никогда не думал, что буду заниматься таким. Но мозг моей Евы, прекрасной Евы, идеальной Евы, стоит немного настроить — пока он ещё пластичен.

И тогда мы будем счастливы.

Я начинаю в первую же ночь, пока она, мокрая после инкубатора, оказывается в кровати. Шепчу Еве, что её сестра нам не нужна. Вообще никто не нужен. Другие люди будут мешать счастливой семейной жизни. Пусть держатся от дома подальше. Я не против, чтобы они с семьёй переписывались или созванивались по видеосвязи, чёрт с ним. Но никаких визитов.

— Это наш дом и наша жизнь, — говорю я, глядя в её пустые глаза. — Только наша с тобой.

Ещё я убеждаю Еву, что ей нельзя заниматься тяжёлой работой в саду. Это вредно. Она может найти себе другое хобби, например, выучить новые рецепты. Ей ведь нравится готовить. Сад — это так, временное увлечение.

Разве я не хорошо придумал?

Звонки Лили становятся необходимой платой за спокойствие. Ева ведёт себя безупречно: готовит, поддерживает чистоту в доме, болтает с клиентами, когда я прошу. Я больше не замечаю её в саду, хотя временами Ева и замирает у окна на кухне, глядя в тот самый уголок, где уже пробиваются ростки травы. Даже их тела превращаются во что-то красивое.

Значит, я всё сделал правильно.

Я ничего не говорю Еве, но она сама понимает. Однажды, пока клиент ждёт, когда в инкубаторе вырастет его кошка, она заглядывает в окно ЛЮК и, освещённая синевой, шепчет:

— Так красиво.

— Да, милая, — я обнимаю её за талию. — Я знаю.

Оставляю жену с клиентом — и иду подремать. На этой неделе, к счастью, тихо: всего одна кошка и ещё той-терьер во вторник. Маленькие тела; инкубатор справляется быстро.

Временами мне снится его гул. И голубоватый свет, знаменующий рождение новой жизни. По утрам Ева прижимается ко мне — мягкое, податливое тело. С ней больше нет никаких проблем.

А если и будут, — думаю я, заглядывая в её глаза. — Я знаю, как с ними справиться.

То место в саду, оно заросло травой. Но на участке осталось немало свободной земли.

Не то, чтобы я хочу копать могилу. Ева ведёт себя послушно: успевает и готовить еду, и убираться в доме, и болтать с клиентами. Часто будит меня поцелуем — как я учил — и шепчет, что завтрак ждёт.

Мне нравится спускаться на кухню, чувствуя запах кофе. Листать новости и никуда не торопиться. В голове — приятная, звенящая пустота, как в глазах моей Евы.

Кофе в чашке заканчивается. Встаю, чтобы налить ещё, бросаю взгляд за окно кухни. Но вместо прекрасного зелёного сада вижу что-то странное. Чёрное.

Как свежевскопанная земля.

Тапочки теряются по пути наружу. Кто копался в могиле?! Лиля? Любопытный сосед? Нет, никто не мог их найти, не мог открыть мой секрет.

Среди чёрных комков виднеется белое пятно. Это рука Евы, одной из них. Оборачиваюсь: жена стоит у окна, держит осколок чашки, которую я бросил на кухне. И смотрит прямо на меня — мрачно, недовольно. Опять это лицо, с которого хочется стереть…

Кто-то хлопает меня по плечу.

Обернувшись, я успеваю увидеть Еву.

Снова.

Голова болит. Я открываю глаза, а в них двоится и троится. Иначе как объяснить Ев вокруг: одна, две, три...

Четвёртая склоняется надо мной.

— Очнулся?

Это галлюцинация? Одинаковые лица и тела, но все — в разной одежде. Одна Ева сжимает лопату, другая — тяпку. Какая из них моя? Откуда взялись остальные?!

Вторая Ева — или третья, я сбился со счёта — опускается на корточки.

В руке у неё кухонный нож.

Я жду, что она заговорит, что все они заговорят, но Евы молчат. Откуда, чёрт возьми, они взялись?!

— Вас не должно здесь быть.

Евы переглядываются. Эти лица, они сводят меня с ума. Бросаюсь вперёд: выхватить нож, заставить их начать всё с начала, как надо, но четыре, шесть рук ловят меня, бьют лицом о землю так, что она лезет в рот.

Откуда они взялись?!

— Ты трогала мой инкубатор? Ты — сука!

Не знаю, какой из них я кричу. А Евы лишь пожимают плечами. Та, что с ножом, говорит:

— Как видишь.

— Тебе нельзя! Это моё, моё! Ты с ним не справишься.

— Эй, — перебивает Ева с лопатой. — В инструкции к этой штуке может разобраться любая женщина, умеющая читать.

— И даже фальшивый диплом не нужен, — подхватывает другая.

Ева с ножом подносит лезвие к моему лицу. Холодное.

— Ты похоронил меня три раза. Три… — она смотрит на свои чёрные от земли руки.

Такие же, как ладонь, торчащая из раскопанной могилы.

— Я… Кто я теперь? Что я такое? — слышу я шёпот.

Это неправильные вопросы. Она должна думать о другом, только о том, что…

— Ты принадлежишь мне!

Она не слушает. Мне бы пригодился нож или хотя бы лопата. Почему их так много? Как с ними справиться?

— Ева. Дорогая?

Они оборачиваются ко мне. Как отличить моё творение, милое и покорное, от фальшивок? Да неважно, я обращаюсь ко всем:

— Давай покончим с этим. Просто… начнём с начала? Да?

Она всё ещё держит нож у моей щеки. Не двигается. Не отвечает.

Взгляд становится злым и упрямым.

Как же я его ненавижу!

Тело наскоро закопали в другом конце двора. Остаток дня они возились с холмом, где были закопаны тела предыдущих Ев: пересаживали цветы, удобряли землю. Наконец на месте чёрной ямы появился маленький сад.

Четверо женщин собрались у него. Грязная одежда, спутанные волосы, потёки крови на коже — уже засохшие. Одна задала вопрос:

— Что теперь?

Несколько секунд они смотрели на цветник. Наконец Ева, неважно, какая, разомкнула губы:

— Будем свободными. Она бы этого хотела.  

Мои соцсети — если вам интересно~