Она всё спрашивала про мою работу — мы говорили, я биолог, пишу статьи на дому.

Как новая Ева выдержит встречу с навязчивой сестрой? Не сболтнёт ли лишнего? Она ни разу не говорила о том случае на кухне, приняв его за кошмар. И всё же — я не хотел рисковать.

А что эта женщина наговорит Еве? Что отпечатается в её податливом разуме?

Ева — не хомяк, к которому привык ребёнок. Не кошка, которую тискают гости. Она — моя.

— Плохая идея. У меня много работы. Пусть приезжает потом.

— Когда?

— Ну… потом.

— Но я хочу с ней встретиться. Показать ей сад. Луковицы начали приживаться, — она переворачивается на бок, и я пытаюсь найти нежную пустоту в глазах.

Но её там нет.

Аккуратно забираю у Евы телефон, листаю переписку. Лилия хочет остаться на целую неделю. Нет! Вдруг она найдёт аппаратуру? Или решит перекопать Евин уголок в саду?

Или Ева сама проболтается?

— Я напишу, чтобы не приезжала, — говорю я, нажимая на экран.

— Но мы уже год не виделись. Я хочу с ней…

— Нет, не хочешь.

— Почему ты решаешь за меня?

Рука замирает, не отправив сообщение. Что за глупый вопрос? Я её муж, её создатель, кому ещё решать?

А Ева протягивает руку к телефону. Пытается его отобрать. Хочет возразить мне, встретиться с этой тварью, начать копаться в саду.

Я пытаюсь. Я мягко отстраняю её руки и нежно увещеваю. Она должна понять: я знаю, как лучше. Я смотрю ей в глаза, ищу пустоту, по которой могу писать всё, что угодно. Но пустоты там нет.

Ева сопротивляется до последнего, пока мои руки сжимают её горло.

В этот раз хотя бы нет крови. Тащу тело вниз, включаю лампы в саду. Соседи спят. Полная Луна наблюдает с неба.

Меня накрывает чувство дежа-вю.

Не нужно нести Еву в сарай — её информация уже есть в компьютере. Я просто запускаю программу. Клон начинает расти в инкубаторе, а я достаю лопату.

Эта Ева, которая оказалась бракованной, она навела там порядок. Луковицы пустили корни, цветы больше не торчат как попало. Почему-то мне нравится всё это раскидывать. Рубить луковицы лопатой в липкую, мокрую массу. Забрасываю тело землей, утрамбовываю могилу. Клон ещё не вырос, некуда торопиться.

В этот раз нужно сделать всё правильно.

Достав тело из инкубатора, несу жену в дом, прямо в спальню. Ева бормочет что-то про душ, но я качаю головой, укладывая её на кровать. Лучи рассветного солнца скользят по коже, покрытой тонкой, полупрозрачной плёнкой, и я не испытываю отвращения. Мне это даже нравится.

Не верится, что ещё вечером здесь лежала та, другая. Должно быть, случился сбой в программе и она вышла неправильной.

Эта Ева, с прилипшей ко лбу чёлкой, со слабыми руками и чистым, непонимающим взглядом — всё, что мне нужно. Я знаю, с ней не будет проблем.

Её я смогу любить.

Поглаживая жену по щеке, шепчу:

— Тебе приснился страшный сон, но теперь всё в порядке. Всё хорошо.

— Сон? — спрашивает она.

— Да. Обычный кошмар.

Я знаю, как всё исправить. Слушайся меня, и мы будем счастливы.

За окном поют птицы. На телефоне всплывает уведомление о новом сообщении. Ева поднимает на меня непонимающий взгляд.

Прижавшись ближе, шепчу прямо на ухо:

— Тебе просто надо меня слушать. Ты же будешь послушной? Скажи: «Да».

Разомкнув губы, она отвечает:

— Да.

Пустые глаза сияют счастьем.

В то утро я понимаю, почему Ева часто злилась, смотрела исподлобья или ссорилась со мной. Она не умела быть счастливой.

Но я это исправил.

Когда Ева просыпается, помогаю ей принять душ. Мы вместе завтракаем, а потом я мягко убеждаю её позвонить сестре.

Конечно, я мог бы написать Лиле сам, но она постоянно что-то подозревает. Пусть она услышит голос Евы. Поймёт, что та не хочет её видеть — по своему желанию.

Но всё идёт не так.  

Они начинают ссориться, то есть, эта женщина орёт в трубку. Я не могу разобрать слов, да и не хочу. Ева молчит. Наверное, стоило дать ей пару дней на адаптацию, но нужно решить этот вопрос можно скорее. Лиля всё кричит, а Ева держит в руке телефон и смотрит в кухонное окно.

Выключив микрофон, шепчу ей на ухо:

— Скажи, что не будешь терпеть её истерики. Что мы заняты. Что ты не хочешь её видеть, и всё.

Нажимаю на экран, а Ева повторяет:

— Я не буду терпеть истерики. Мы заняты. Я не хочу тебя видеть, и всё.

Завершаю звонок, не слушая воплей. Что за день? Ева поворачивается ко мне, ожидая объяснений. Стоит заполнить её мысли, дать ей опору. И, обняв жену за талию, я говорю:

— Помоешь посуду? И пора готовить обед.

— Готовить обед, — эхом откликается она.

— Что я люблю?

— Что ты любишь? — Её пустой взгляд встречается с моим. — Плов?

Ну вот, вспомнила! А я начал волноваться, что мозг не восстановился. Награждая творение поцелуем в лоб, отвечаю:

— Да. Плов с говядиной, барбарисом и куркумой, как ты умеешь.

— Как скажешь.

— Пойду посмотрю, есть ли новые заказы.

Ева кивает и направляется к раковине. Такой я и хочу её видеть.

Ни одной неожиданной смерти за ночь не произошло. Можно спокойно подлатать проводку в сарае, а потом поспать. Ева возится на кухне. Быстро закончив с ремонтом, я возвращаюсь за чашкой кофе. Думаю, застать жену за нарезкой мяса или промыванием риса, а она стоит у окна, глядя на улицу.

Прямо на свой садовый уголок.

Ева вздрагивает, когда я оказываюсь за спиной. Оборачивается — взгляд остаётся чистым. Я ещё могу всё исправить. Обняв её за плечи, говорю:

— Занимайся готовкой. Это важнее.

— Важнее…

— Не смотри туда.

Ева пожимает плечами.

— Ладно.

Она остаётся тихой на кухне днём и в постели вечером. Выспаться не получается — очередной клиент будит в семь утра, бормочет в трубку что-то о мёртвом друге. Растолкав Еву, говорю:

— Сделай завтрак и чай. Я позову тебя, когда нужно будет его развлечь.

— Ладно.

Поцелуй в тёплые губы. Этот сонный взгляд так возбуждает. Я хочу погладить её нежную кожу, с которой, увы, смылась плёнка от инкубатора. Хочу прижать её к себе, прекрасную и податливую.

Но мне нужно работать.

Клиент появляется через час, привозит в коробке огромного красного попугая. Ни разу таких не видел. Осторожно оставляю его в камере: игла берёт образец, компьютер начинает сканировать птичий мозг.

— Он у меня сотню разных слов знал, — выдаёт клиент. Глаза спрятаны за тёмными очками, рубашка смята. — Он сможет их вспомнить?

— Не могу гарантировать, но скорее всего — да.

Появляется Ева с двумя чашками чая, усаживает клиента в кресло, начинает расспрашивать про говорящего попугая. Он снимает очки и вытирает глаза. Вот это настоящая командная работа. Я могу запустить инкубатор и наконец отдохнуть.

Попугай занимает больше времени, чем я думал. Клиент уезжает через три часа, держа птицу на руках, как ребёнка. Я запираю ворота. Ева, наверное, на кухне — готовит что-нибудь к чаю. Самое время перекусить.

Но я нахожу её в саду.

Она снова надела соломенную шляпу — и где нашла? Ещё бы лопаточку схватила. Но Ева ничего не удобряет и не пересаживает. Она стоит на коленях у клумбы, где ещё не осела земля, и смотрит.

На миг мне становится страшно.

Но я напоминаю себе, кто тут — творец. Я могу с этим разобраться.

А если понадобится — начать всё с начала.

Беру Еву за плечо, стягиваю с её головы шляпу. Она смотрит на меня, щурясь от яркого утреннего солнца, и трудно понять, что скрывается в этом взгляде.

— Пошли, дорогая. Поедим.

— Что ты хочешь? — выдаёт она.

Вот моя девочка.

Ева сама устремляется на кухню. Пока она не смотрит, бросаю шляпу в мусорный бак. Этот день мог бы стать прекрасным — если бы не мощный автомобильный сигнал у ворот.

Я думаю, это очередной клиент, встревоженный внезапной смертью питомца. Устал я от мёртвых животных, но не отказываться же от денег. Приоткрываю створку — и тут же тянусь её захлопнуть.

Там стоит машина Лили.

Она снова давит на клаксон, а у меня голова взрывается от шума. Запереться бы в доме и переждать — но я знаю эту семейку. Она не уйдёт; никогда.

Стоит разобраться сразу.

Ева сама выглядывает из кухни. Приглаживаю ей волосы, беру за подбородок и говорю, глядя прямо в глаза:

— Твоя сестра явилась без приглашения. Это очень грубо. Ты попросишь её уехать, понятно?

С телефоном же сработало. Я жду полного подчинения, как в первый час после клонирования — но взгляд Евы уже не такой чистый. Она смотрит на меня, слегка сощурившись, будто пытаясь что-то выведать.

— А может, пусть останется?

Этот вопрос сбивает с толку. Не зная, как ответить, я бормочу:

— Не хочу её видеть. Она тут не к месту.

— Почему?

Я не могу, не собираюсь выдерживать её пытливый взгляд. Зажмурившись, втягиваю воздух сквозь зубы, а Лиля колотит в ворота. Каждый удар — как кувалдой по мозгу.

Вот чёртова женщина.

— Твоя сестра слишком часто вмешивается в нашу жизнь.

— Она же моя сестра, — выдаёт клон.

— Не перебивай!

Ева отстраняется. На её лице мелькает то же выражение, что ночью на кухне. Приезд Лили сбил её с толку, испортил.

Я могу её остановить. Могу прямо сейчас сломать ей шею, закопать в саду — и всё будет в порядке. Начать всё с начала. Просто начать всё с начала.

— Ева! Ты там?! Открой!

У меня нет на это времени. Снова взяв Еву за плечи, наклоняюсь к ней и, глядя в глаза, пытаюсь найти ту прекрасную пустоту.

— Я объясню тебе чуть позже, когда она уйдёт, обещаю. Это наше дело, твоё и моё. А с сестрой вы обязательно увидитесь, когда мы со всем разберёмся.

К счастью, Ева кивает.

Наступает тишина, и на миг я готов поверить, что Лиля придёт в себя и уедет — но она пинает ворота. Вот ведь упрямая. Держусь за спиной Евы; на случай, если жена ляпнет что-то не то. Но когда она сдвигает щеколду, появляются проблемы похуже.

Лиля врывается во двор алым росчерком: красная толстовка, длинные рыжие волосы развеваются за спиной. Красный ей идёт. Сочетается с лицом, алеющим от злости.

Хорошо, что Ева не такая. Моя Ева.

Она встречает напор сестры так спокойно.

— Где ты была? Почему не звонишь, не отвечаешь на сообщения? — Лиля переводит взгляд на меня. — Он с тобой что-то сделал?

Обвожу Еву рукой, демонстрируя своё творение. Ещё более здоровая и бодрая, чем раньше.

— Сестра…

— Ты в порядке? — теперь Лиля хватает её за плечи.

Внутри я весь сжимаюсь — вдруг проболтается про инкубатор и кошмары. Но Ева выдаёт:

— Да.

Вот моя девочка!

— У нас всё хорошо. Никаких проблем. Ты можешь уехать.

Жена морщится: наверное, мозг пытается заполнить провалы. А Лиля тянет её за руку, уводит от меня.  

— Мы же собирались встретиться. Ты не можешь так пропадать, я же волнуюсь. Это он велел меня послать?

И что она ко мне привязалась? Будто есть хоть одна причина. Я хочу вмешаться, объяснить, в моём доме её воплям не место, но знаю, Лилю это только разозлит.

К счастью, Ева справляется сама:

— У меня всё в порядке, правда. Просто много работы. Нужно готовить, убираться, в саду вот… — она осекается. Но в целом вышло неплохо.

Я могу ей гордиться.

Лиля оглядывается, словно пытаясь найти в моей руке нож или удавку.

— Уверена?

— Да.

— Точно не хочешь со мной поехать?

Нет. Рука сама сжимается в кулак. Нет, она не может отобрать то, что я создал.

— Она сама решит, — выдаю я. — Ева, чего ты хочешь?

Жена теряется. Пальцы сводит болью. Давай, Ева. Покажи, чья ты девочка. Её взгляд переходит с сестры на меня, снова на сестру, снова на меня… И наконец Ева отвечает:

— Пора обед готовить. Я пойду.

Не сказав больше ни слова, она скрывается в доме. У Лили отвисает челюсть — жаль, нельзя сфотографировать. Я бы рассмеялся, если бы она меня не бесила.

— Но, что…

— Вот как ведёт себя жена и хозяйка, — перебиваю я. — Тебе не понять.

Остаток фразы как-то теряется — Лиля оказывается рядом. Склонившись так близко, что я чувствую запах пота и духов, она шепчет:

— Не знаю, что у вас тут происходит, но сестру я тебе в обиду не дам. Я ещё приеду. И звонить буду каждый день. И только попробуй ей навредить.

Развернувшись на каблуках, она вылетает за ворота. Шумит двигатель. Ну вот, калитку бросила открытой. Что за день?

Запирая замок, я думаю, как бы с этим разобраться.

Из кухни пахнет апельсинами. Ева стоит у плиты, яичница жарится на сковородке. Вид у жены вроде спокойный. Но, собирая грязную посуду, она бросает взгляды в окно.

Я прошу ещё кофе. Устраиваюсь с чашкой за столом и наблюдаю за Евой. Вопрос с Лилей временно решён. Но лишь временно.  

Я знаю, она скоро вернётся.

Ева моет посуду, я допиваю кофе. Что там говорил профессор: мозг пластичен. Скопированный организм можно надрессировать, и чем раньше этим заняться, тем лучше.

А ещё он может нахвататься плохого. От всяких, вроде Лили.

Пока я размышляю, Ева выключает воду и исчезает из кухни. Можно, конечно, поискать её в спальне или в кресле, где она любит лежать с телефоном в руках. Но я знаю, куда она пошла.

Ева сидит на коленях у клумбы, не замечая грязной земли. В одной руке у неё штука вроде лезвия на ручке. Раньше Ева использовала её, когда сорняки убирала.

Мягко подхожу со спины. Говорил же ей держаться подальше от клумбы.

Чему можно научить копию, которая элементарные вещи запомнить не может?

— Эй, — она оборачивается. — Чем занимаешься?

На лице Евы что-то мелькает. Будто она сама пытается понять.

— Не знаю... Окучиваю?

— А что это у тебя?

— Тяпка, — она смотрит на металлическую штуку в своих руках.

Да уж, это она вспомнила. Лучше бы в её голове остались рецепты.  

— Можно?

— Ага.

Ева протягивает мне инструмент. Выглядит достаточно острым.

Отлично.

Я не изверг и не садист. Я стараюсь закончить всё как можно быстрее. Кровь, мозг — нужды в них нет, компьютер сохранил все данные.

Осталось закопать тело.

Запустив инкубатор, я снова берусь за яму. Отправляю эту Еву к предыдущим. У всех учёных бывали неудачные эксперименты. Зато теперь я точно знаю, как поступить.

Пока клон растёт, я прислушиваюсь к успокаивающему гулу инкубатора — и мысленно составляю план обучения. Никогда не думал, что буду заниматься таким. Но мозг моей Евы, прекрасной Евы, идеальной Евы, стоит немного настроить — пока он ещё пластичен.

И тогда мы будем счастливы.

Я начинаю в первую же ночь, пока она, мокрая после инкубатора, оказывается в кровати. Шепчу Еве, что её сестра нам не нужна. Вообще никто не нужен. Другие люди будут мешать счастливой семейной жизни. Пусть держатся от дома подальше. Я не против, чтобы они с семьёй переписывались или созванивались по видеосвязи, чёрт с ним. Но никаких визитов.

— Это наш дом и наша жизнь, — говорю я, глядя в её пустые глаза. — Только наша с тобой.

Ещё я убеждаю Еву, что ей нельзя заниматься тяжёлой работой в саду. Это вредно. Она может найти себе другое хобби, например, выучить новые рецепты. Ей ведь нравится готовить. Сад — это так, временное увлечение.

Разве я не хорошо придумал?

Звонки Лили становятся необходимой платой за спокойствие. Ева ведёт себя безупречно: готовит, поддерживает чистоту в доме, болтает с клиентами, когда я прошу. Я больше не замечаю её в саду, хотя временами Ева и замирает у окна на кухне, глядя в тот самый уголок, где уже пробиваются ростки травы. Даже их тела превращаются во что-то красивое.

Значит, я всё сделал правильно.

Я ничего не говорю Еве, но она сама понимает. Однажды, пока клиент ждёт, когда в инкубаторе вырастет его кошка, она заглядывает в окно ЛЮК и, освещённая синевой, шепчет:

— Так красиво.

— Да, милая, — я обнимаю её за талию. — Я знаю.

Оставляю жену с клиентом — и иду подремать. На этой неделе, к счастью, тихо: всего одна кошка и ещё той-терьер во вторник. Маленькие тела; инкубатор справляется быстро.

Временами мне снится его гул. И голубоватый свет, знаменующий рождение новой жизни. По утрам Ева прижимается ко мне — мягкое, податливое тело. С ней больше нет никаких проблем.

А если и будут, — думаю я, заглядывая в её глаза. — Я знаю, как с ними справиться.

То место в саду, оно заросло травой. Но на участке осталось немало свободной земли.

Не то, чтобы я хочу копать могилу. Ева ведёт себя послушно: успевает и готовить еду, и убираться в доме, и болтать с клиентами. Часто будит меня поцелуем — как я учил — и шепчет, что завтрак ждёт.

Мне нравится спускаться на кухню, чувствуя запах кофе. Листать новости и никуда не торопиться. В голове — приятная, звенящая пустота, как в глазах моей Евы.

Кофе в чашке заканчивается. Встаю, чтобы налить ещё, бросаю взгляд за окно кухни. Но вместо прекрасного зелёного сада вижу что-то странное. Чёрное.

Как свежевскопанная земля.

Тапочки теряются по пути наружу. Кто копался в могиле?! Лиля? Любопытный сосед? Нет, никто не мог их найти, не мог открыть мой секрет.

Среди чёрных комков виднеется белое пятно. Это рука Евы, одной из них. Оборачиваюсь: жена стоит у окна, держит осколок чашки, которую я бросил на кухне. И смотрит прямо на меня — мрачно, недовольно. Опять это лицо, с которого хочется стереть…

Кто-то хлопает меня по плечу.

Обернувшись, я успеваю увидеть Еву.

Снова.

Голова болит. Я открываю глаза, а в них двоится и троится. Иначе как объяснить Ев вокруг: одна, две, три...

Четвёртая склоняется надо мной.

— Очнулся?

Это галлюцинация? Одинаковые лица и тела, но все — в разной одежде. Одна Ева сжимает лопату, другая — тяпку. Какая из них моя? Откуда взялись остальные?!

Вторая Ева — или третья, я сбился со счёта — опускается на корточки.

В руке у неё кухонный нож.

Я жду, что она заговорит, что все они заговорят, но Евы молчат. Откуда, чёрт возьми, они взялись?!

— Вас не должно здесь быть.

Евы переглядываются. Эти лица, они сводят меня с ума. Бросаюсь вперёд: выхватить нож, заставить их начать всё с начала, как надо, но четыре, шесть рук ловят меня, бьют лицом о землю так, что она лезет в рот.

Откуда они взялись?!

— Ты трогала мой инкубатор? Ты — сука!

Не знаю, какой из них я кричу. А Евы лишь пожимают плечами. Та, что с ножом, говорит:

— Как видишь.

— Тебе нельзя! Это моё, моё! Ты с ним не справишься.

— Эй, — перебивает Ева с лопатой. — В инструкции к этой штуке может разобраться любая женщина, умеющая читать.

— И даже фальшивый диплом не нужен, — подхватывает другая.

Ева с ножом подносит лезвие к моему лицу. Холодное.

— Ты похоронил меня три раза. Три… — она смотрит на свои чёрные от земли руки.

Такие же, как ладонь, торчащая из раскопанной могилы.

— Я… Кто я теперь? Что я такое? — слышу я шёпот.

Это неправильные вопросы. Она должна думать о другом, только о том, что…

— Ты принадлежишь мне!

Она не слушает. Мне бы пригодился нож или хотя бы лопата. Почему их так много? Как с ними справиться?

— Ева. Дорогая?

Они оборачиваются ко мне. Как отличить моё творение, милое и покорное, от фальшивок? Да неважно, я обращаюсь ко всем:

— Давай покончим с этим. Просто… начнём с начала? Да?

Она всё ещё держит нож у моей щеки. Не двигается. Не отвечает.

Взгляд становится злым и упрямым.

Как же я его ненавижу!

Тело наскоро закопали в другом конце двора. Остаток дня они возились с холмом, где были закопаны тела предыдущих Ев: пересаживали цветы, удобряли землю. Наконец на месте чёрной ямы появился маленький сад.

Четверо женщин собрались у него. Грязная одежда, спутанные волосы, потёки крови на коже — уже засохшие. Одна задала вопрос:

— Что теперь?

Несколько секунд они смотрели на цветник. Наконец Ева, неважно, какая, разомкнула губы:

— Будем свободными. Она бы этого хотела.  

Мои соцсети — если вам интересно~

— Да, очень жаль. Сейчас мы всё исправим.

Стянув перчатки, включаю компьютер. Пока загружается программа клонирования, наливаю клиентке стакан воды и выглядываю за дверь сарая. Ева не спешит мне помочь.  

Компьютер пищит, в инкубаторе загорается синеватый свет. Мозг просканирован, геном расшифрован. Время вытащить тело и спросить:

— Какой возраст вы хотите?

— Простите, что?

— Сколько было вашей кошке? Семь, десять лет? Я могу вырастить любой.

— Нет, не надо, — она снова всхлипывает и тянется к телу, которое я прячу в переноску. — Я хочу побыть с ней побольше.

— Год или два?

— Ну…

Бросаю взгляд на дверь. Я же сказал, приехала клиентка. Где её носит?

— Может, полгода? Или месяцев восемь… А она меня вспомнит?

— Конечно! У неё будут все воспоминания оригинала, которые получится перенести.

Рука ныряет в сумку, прямо к холодному телу.

— Пусть будет полгода.

Выставляю настройки в программе. Одно нажатие, и запускается реактор. Клетки сплетаются в ткани, из тканей появляются органы, и так далее. Клиентка, не отпуская переноску, смотрит на светящийся инкубатор. Рот приоткрыт, глаза распахнуты. Задаёт этот вопрос, как и все они:

— Но как… Как у него получается точная копия?

— А это, — отвечаю я. — Уже моя магия.

Одна кошка займёт пару часов. У меня тут есть кресло, усаживаю в него клиентку. В сарае прохладно, вокруг инкубатора шумят вентиляторы. Пол покрыт старым линолеумом, на стенах выцветшие обои, мне лень их менять. Тоскливо, но не в дом ведь клиентов вести?

Извинившись, я выбегаю на улицу. Так и думал: Ева опять возится в своём цветнике. Когда я купил участок, мы условились, что у неё будет свой угол. Маленький сад посреди газона.

Теперь тут всё разноцветное: жёлтые лилии, ирисы, что-то сиреневое. Не сразу замечаю Еву в зелёной футболке и коричневой шляпе; она стоит на коленях, орудуя лопаткой. А дома, я уверен, бардак после обеда остался. Об ужине не говорю. Ещё и эта…

— Там клиентка, — зову я.

Ева поднимает голову. Под полями шляпы её лицо, на которое не попадает солнечный свет, кажется таким холодным.

— Ей ещё часа два ждать. Можешь с ней посидеть?

— Конечно. Сейчас, только корни…

— Корни подождут.

— Ну ты можешь десять минут…

— Я уже держал её больше десяти минут! И я тут деньги зарабатываю, в отличие от тебя.

Вздохнув, она втыкает лопатку в свежевскопанную землю. Медленно стягивает грязные перчатки. Стою, чувствуя, как солнце печёт в спину, пока Ева не снимает шляпу и не идёт за мной.

У нас уговор, и она это знает. Я работаю, а она помогает с клиентами и следит за домом. Не так уж сложно, а ещё и выгодно. Об этом я напоминаю по дороге к сараю.

Клиентка вскочила с кресла и теперь стоит у инкубатора, пытаясь заглянуть в окошко. Её круги под глазами, подсвеченные синим, выглядят такими глубокими. Ева тут же тянется к ней, берёт за локоть, начинает кто-то шептать.

Проверяю показатели компьютера — проблем нет. Никогда не было. Иду к двери; за моей спиной Ева предлагает клиентке чай.

Не знаю, как она ухитряется развлекать эту женщину. Когда я, немного вздремнув, возвращаюсь, они всё ещё разговаривают. Инкубатор затих, свет внутри горит жёлтым.

Прижимаюсь к стеклу. Чаша кажется большой, особенно по сравнению с котёнком. Бросаю взгляд на открытую переноску — рыжие пятна совпадают идеально.

Нажимаю на кнопку. Это — мой любимый момент. Открывается дверца, клиенты тянутся к зверушке, но я не позволяю. Я первым касаюсь своих творений, провожу кончиками пальцев по шерсти, перьям или чешуе. Я создал жизнь. Кто ещё способен на такое?

Каждый раз я бросаю вызов самой природе.

Шерсть мокрая, это нормально. Четыре лапы, хвост, голова… Кошка открывает глаза, дёргает ушами. У меня снова получилось.

— Посмотрите, — Ева врывается в миг триумфа. — Всё готово.

Уступаю место у инкубатора. Клиентка шмыгает носом, вцепившись в свитер.

— Возьмите её, — шепчет Ева.

Её руки касаются копии. Точной копии, сомнений быть не может. Но она переводит взгляд с живой кошки на труп в сумке и шепчет:

— Это так странно. Теперь я чувствую себя предательницей.

— Всё в порядке. — У Евы всегда получалась такая чушь. — Считайте это перерождением, новым этапом. Всё хорошо. Вы вместе.

К счастью, до слёз не доходит. Я даю стандартные рекомендации: в первые дни животное может быть слабым. Не перекармливать, не таскать на прогулки, и никому-никому не рассказывать про мой маленький бизнес. Забираю оплату. Сложно поверить, сколько люди готовы отдать за клон кошки или собаки.

Откуда-то ведь взялись дом и машина.

Она вызывает такси и уезжает в сумерки с двумя кошками: живой и мёртвой. Отлично, работа закончена. Поворачиваюсь к Еве, которая собирает пустые чашки:

— Скоро ужин?

Не сказав ни слова, она уходит в дом.

Мне приходится ждать, пока она помоет посуду, оставшуюся после обеда. Успеваю выпить целую чашку чая, прежде чем Ева берётся за готовку. Она не включает музыку, не болтает, не напевает себе под нос.

— Что-то ты слишком кислая.

— Я два часа разговаривала с девушкой, у которой умерла кошка, — жена солит воду для макарон. — А ты даже посуду не мог помыть.

— Я вообще-то работал.

— Ну да, — она берётся за нож, начинает резать овощи для салата.

— И мы договорились, что ты их успокаиваешь. Помнишь? — Тянусь за кусочком огурца. — Эта девушка с кошкой не так уж…

— Её зовут Света, — Ева отбрасывает гнилой помидор в сторону, он шлёпается на дно раковины. — А кошку — Маки. Это «Надежда» на японском.

Хотел бы я знать, что на это ответить. Ева продолжает сама:

— Я устала. Это сложнее, чем кажется.

— Да ну?

Она будто не слушает.

— Я больше так не могу. Знаешь, как им больно? А каково это — выслушивать чужую боль несколько раз за неделю?

— А что делать? Мне самому с ними болтать? Мы договорились: ты общаешься с клиентами, я…

— Может, я хочу другую договорённость? — Она резко отодвигает доску, бросает в воду макароны. — Я тоже могу работать.

— Ну да, приносить зарплату библиотекарши, — не могу сдержать улыбки. — Позволь напомнить, я целый дом купил на доходы от своего бизнеса.

— Вот именно! — Ева поворачивается ко мне. Вода, за которой никто не следит, выплёскивается на плиту. — Ты купил, твоего бизнеса. Я целыми днями работаю тут, я всегда рядом, когда приезжают клиенты, но всё — твоё.

Не знаю, как ответить на эти претензии. Пытаюсь воззвать к Евиному разуму:

— Включи мозги. Ты никогда не будешь зарабатывать как я. У нас дого…

— В жопу твой договор! — кричит она. — Да один звонок, и тебя арестуют.

Никогда, никогда она не говорила ничего подобного. Глаза застилает свет, в ушах раздаётся жужжание, как от работающего инкубатора, а рука сама летит к её лицу.

— Не смей! — Увернувшись от оплеухи, Ева выставляет руку с ножом. Тычет в меня лезвием!

Как ей вообще такое пришло в голову?

Я просто пытаюсь вырвать нож, обезопасить себя, защититься. Еве нужно разжать пальцы и отступить. Разжать и отступить.

Зачем она сопротивляется?

Гул в ушах утихает. Я снова слышу бульканье воды. Макароны, наверное, разварились. Салат на разделочной доске почти готов, нужно ещё перец порезать.

Но нож весь в крови.

Смотрю на лезвие в своей руке. Алые капли стекают по стали, помыть — и будто ничего не случилось.

От остального избавиться сложнее.

Ева лежит на полу, между столом и плитой. Голова закинута назад, глаза открыты. На лице та же гримаса злости, которая меня всегда раздражала.

Я не врач, как многие думают, но сразу понимаю — она мертва. Сколько ран у неё на груди, три или четыре? Кровь подбирается к тапочкам, залезаю на стул, поджимаю ноги. Ева смотрит в потолок. Вода кипит.

Ева мертва. Напала на меня и столкнулась с последствиями. Вот и всё.

Что бывает в таких случаях? Полиция, скорая — нужна ли скорая? Они обведут труп мелом, прямо здесь, на полу моей кухни. И арестуют меня. Да, меня. А если найдут оборудование в сарае…

В моей жизни случалась одна такая ночь. Тогда я сидел в университете, принимая самое важное решение в жизни. Мысли долго успокаивались, но в итоге всё стало кристально ясным.

Тогда мне нужны были деньги. Сейчас я борюсь за свободу.

Это намного проще.

Бросаю нож в раковину и наконец выключаю огонь под макаронами. Беру Еву под мышки, тащу к двери. Надо будет полы помыть. Жена бы, наверное, лучше справилась.

На улице я могу выдохнуть. Соседи спят, ни шума машин, ни голосов. По траве тело тащить тяжелее; спотыкаюсь, чуть не падаю. Ева безучастно смотрит в небо.

Тяну её к сараю, заталкиваю в люк инкубатора. Жена едва помещается в чашу, она всё же не рассчитана на такие большие экземпляры. Клонирование животных уже считалось смелым поступком, а человек… Но, если я хочу спастись, надо сделать следующий шаг.

Смотрю в сияющее окошко. Как много времени займёт анализ человеческого мозга: десять минут, полчаса? Прихожу в себя, когда компьютер пищит — всё готово. Я справился.  

Забираю труп и запускаю инкубатор. Кровь на руках неприятно засохла, но я снова тащу Еву. На этот раз — в её любимый уголок сада.

Земля вскопана, но недостаточно глубоко. Хватаюсь за лопату, рою, отбрасывая глупые стебли и луковицы. Нашла чем заниматься, цветочки выращивать! Мышцы болят. Я трижды пытаюсь пристроить тело, и наконец яма становится достаточно глубокой.

Из сарая раздаётся знакомый гул. Выравниваю холм, выросший на месте грядки, втыкаю сверху цветы и луковицы. Приживутся или нет: неважно.

Тащусь в дом, скидываю одежду прямо на пол в ванной. Залезаю в душ, включив настолько горячую воду, насколько могу выдержать. Что за день? Образ окровавленной Евы тает в сиянии инкубатора. Наверное, зародыш сформировался и теперь растёт. Понадобится часов восемь, это же не хомячок и даже не немецкая овчарка.

Не хочу заходить на кухню, но приходится. Достаю из холодильника йогурт, завариваю кофе, с кружкой в руке возвращаюсь в лабораторию. Там я сажусь у инкубатора и делаю глубокий вдох.

На стене напротив висят подделки под дипломы. Это для клиентов. Кандидат наук, биологический факультет. Я правда там учился, но ушёл с четвёртого курса, полгода отработав в лаборатории.

Мой научник занимался клонированием, ставил эксперименты над животными. Инкубатор был его любимой игрушкой.

Но однажды всё пошло не так.

В тот день я впервые увидел, как плачет мужчина. Он не пытался сдержаться, а сидел в кабинете и рыдал. Это был день полного запрета экспериментов с клонированием. Человек не должен создавать жизнь. Не должен становиться творцом. Наш удел — страдать и сдаваться.

Они не шутили.

Лабораторию закрыли, за оборудованием прислали грузовик — отвезти на свалку опасных отходов. Мне поручили проверить, чтобы всё прошло хорошо, и я полночи ждал запаздывающего водителя.

Ночь самого важного решения в моей жизни.

Шум стихает. Склоняюсь над окошком и вздрагиваю: Ева будто вылезла из могилы и пробралась внутрь, пока я не видел. Вот её спокойный профиль, глаза закрыты, мокрые пряди волос прилипли ко лбу. Нажимаю на кнопку — крышка отъезжает в сторону. Вытягиваю руку и касаюсь плеча. Это Ева. Чистая Ева, на которой нет ни одной раны, ни пятнышка крови. Я создал её. Я сделал это.

В голове шумит. Клон открывает глаза.

Что за день?

С животными у меня больше уверенности. Мозги у них устроены проще и ожидания ниже. Нельзя сказать, вспомнил ли питомец твоё имя и вообще прошлую жизнь.

Поэтому, вытаскивая её из инкубатора, я волнуюсь.

Кожа оказывается мокрой и скользкой, но мне не противно. Ведь это моё творение. Рассматриваю грудь, аккуратный изгиб талии, тёмные волосы на лобке. Ева, конечно, всегда была ничего, но никогда — настолько красивой.

Кончиком пальца провожу по щеке. Ева распахивает глаза.

Сначала меня пугает её взгляд — настороженный, напряжённый. Несколько секунд гадаю, не придётся ли от неё избавиться, как иногда, в редких случаях, я уничтожаю дефектные экземпляры.

Но во взгляде мелькает узнавание. И Ева спрашивает, тихо и хрипло:

— Что произошло?

Что говорить? С животными, опять же, таких проблем нет. Но вот Ева… С губ срывается:

— Да ничего. Тебе было очень плохо, но я разобрался.

— Да? — голос звучит слабо. — Я заболела?

— Вроде того. Но сейчас всё в порядке. Можешь встать?

Помогаю ей выбраться из инкубатора и подняться на ноги. И как жена могла вызвать у меня гнев? Она беззащитная, нежная…

Моя.

Накинув Еве на плечи рубашку, веду её в дом. Оказавшись в спальне, она сразу тянется к шкафу, открывает ящик с бельём. Хорошо, воспоминания возвращаются. Вытащив лифчик, касается живота.

— Мне надо… в душ.

Помогаю жене дойти до ванной — но дорогу она находит сама. Стою рядом, пока Ева смывает слизь от инкубатора, а потом — кутаю её в большое полотенце.

— Можешь, поспишь?

— Не знаю, — она начинает кашлять, и я прижимаю худое, дрожащее тело к себе. — Мне бы воды. Или чаю.

Мы спускаемся на кухню. Я и забыл, сколько крови там осталось. Ева замирает на пороге, выдыхает:

— Это что?

— Это неважно, — перебиваю я. — Просто грязь. Не обращай внимания. Тут надо будет убраться, вот и всё.

Профессор говорил, восстановление психики при клонировании — загадка. Никогда не знаешь, насколько эффективным оно будет, сколько белых пятен останется. Но есть вещи, которые запоминаются лучше всего. И почти всегда это — рутина.

Клоны собак, которых каждый день выводили на прогулку в 7:30 утра, именно в это время начинали носиться по вольеру. Цирковой лев снова освоил велосипед. Кошки находили любимые места в квартирах — мне клиенты рассказывали.

Вот и Ева говорит:

— Я сейчас уберу.

Безошибочным движением она распахивает шкаф с посудой, достаёт чистый стакан. Наполнив водой, залпом осушает его и, отбросив за спину волосы, идёт к кладовке со швабрами.

На плите всё ещё стоит кастрюля с пригоревшими макаронами. Снимаю её и, взглянув на противную серую массу, говорю:

— Я разберусь. Занимайся своими делами.

Ева кивает, стирая брызги крови со стола. Взгляд у неё уже не такой потерянный.

Я несу кастрюлю к мусорному баку и выкидываю без секунды сомнений.

Меня пугают вопросы. Боюсь, Ева сядет рядом, упрётся своим пытливым взглядом — никогда его не любил — и начнёт приставать. Но она занимается привычными делами.

Я помогаю, как могу: провожу её по дому, напоминаю, где какая комната, спокойно повторяю, что я люблю на завтрак и ужин. О чём следует говорить с клиентами, а о чём — нет. Ева легко всё схватывает. Через неделю мне кажется, никто и не умирал, а она — считает произошедшее сном. Тело, забитое до смерти, действительно было кошмаром, который ушёл, стёрся как пятно с кафеля. Ева варит мне кофе, развлекает клиентов, отвечает на тупые вопросы:

— Да, нам необходимо всё тело, чтобы просканировать мозг. Иначе никак.

А они продолжают приезжать, привозить сумки, пакеты и коробки. Отправляя в инкубатор хомячка, которого родители заказывали уже трижды, я слегка нервничаю. Но Ева держится с клиентами как обычно.

Они ничего не заметили.

Трудно поверить, что мне так повезло. А ведь с этой парой мы познакомились ещё в лаборатории.

Профессор, конечно, был не в курсе. Для него клонирование было чем-то важным и серьёзным. Он и не думал, что инкубатор можно использовать для более приземлённых целей.

Всё началось с Ани, секретарши ректора. Это она однажды притащила на работу своего кота. Мёртвого, конечно.

Никогда не любил мёртвых животных.

Я работал в ночную смену, то есть, дремал на диване, пока в инкубаторе завершался цикл. Меня разбудила тишина. Гул, к которому я привык, вдруг исчез.

Я застал её в кабинете. Аня стояла у дверцы инкубатора — открытой. На панели горели алые индикаторы. «Профессор меня убьёт, а всё из-за этой дуры», — тогда подумал я.

Стоило сказать это вслух, она разрыдалась. Тыкала мне под нос сумку с котом и кричала, как пыталась помыть окно, а Пушок выпрыгнул из него. Я не хотел смотреть ни на окровавленную шерсть внутри сумки, ни на Анино заплаканное лицо.

— Ему всего три года! Пожалуйста, я видела, вы тут каждый день кошек копируете!

— Я не могу.

На самом деле я готов был согласиться — лишь бы она замолчала. Но Аня вцепилась в мою рубашку.

— Прошу! Я заплачу! Просто покажи, как включается эта штука.

Как я мог ответить? Три тысячи — вот моя оплата за первую работу. Плачущая Аня получила своего Пушка, а я сказал профессору, что цикл сбился из-за ошибки в программе. Жизнь пошла бы своим чередом, но через неделю Аня снова пришла на одну из моих ночных смен.

И снова — с трупом.

— У моих знакомых ребёнок в летнем лагере, а хомячок умер. Они такого же не могут найти, — она открыла коробку из-под чая и начала совать тело под нос. — Смотри, он трёхцветный.

Рассматривать труп я не хотел, как и оживлять хомячков. Я хотел спать, и чтобы меня не трогали. Но Аня сказала:

— Пять тысяч, половина твоя.

Сон как рукой сняло.

— Семьдесят процентов.

— С чего это? Ты просто на кнопки нажимаешь.

— Ну так нажми сама.

Она что-то пробурчала, но — кивнула. С тех пор инкубатор работал круглые сутки. Аня нашла десяток первых клиентов; потом я начал справляться сам.

Теперь даже искать не приходится.

Заказчик увозит трёхцветного хомяка домой. Ева подходит ко мне, шепчет, глядя вслед машине:

— У него было несварение от нового корма, представляешь?

— Давай не будем об этом, — тяну её за плечо, заставляю посмотреть себе в глаза. — Разговоры с ними — не моя работа. Я делаю клоны, вот и всё. У нас договор, помнишь?

На миг мне кажется, сейчас вспыхнет этот злобный взгляд. Как в тот день, и в другие плохие дни. Но её лицо смягчается, и Ева отвечает:

— Договор, конечно.

Моя девочка, моё творение. Нежно прижав её к себе, целую в губы.  

— Пойдём ужинать. Не приготовишь мой любимый салат?

Профессору бы понравилось. Наблюдать за своим экспериментом, каждый день. Я быстро понимаю, как хорошо клонирование очистило Еве голову. Её психика — прекрасный холст, на котором может писать творец.

Я мягко подталкиваю её к кровати, работе по дому или клиентам. Мы даже выбираемся в город, ездим по магазинам. Ева расхаживает среди вешалок с одеждой так, будто ничего не случилось. Будто я не переплюнул целую команду учёных.

Мы сворачиваем в строительный: хочу подлатать проводку в сарае. Но, пока я выбираю удлинители и розетки, Ева исчезает.

Нахожу её в отделе для садоводов — с пакетом компоста в руках.

Вот привычка, от которой я бы не отказался избавиться.

— Там на клумбе беспорядок, — говорит она, не выпуская кислотно-зелёный мешок из рук. — Хочу всё нормально обустроить.

— Тебе это не нужно.

— Но я хочу! — она смотрит на меня, и в глазах больше нет пустоты, по которой я могу свободно писать.

Это взгляд другой, злой Евы.

Не могу же я забрать мешок и утащить её домой? Приходится тяжело вздохнуть. Плохой Евы больше нет, она исчезла, и в этом только её вина. Есть добрая, прекрасная жена, которая выросла у тебя на глазах.

Нужно просто напомнить ей об этом.

— Милая, я понимаю, — мягко говорю я. — Давай ты займёшься садом сегодня, после ужина.

— Точно?

— Конечно! И положи удобрения, там под землёй достаточно питательных веществ.

Сидя на крыльце с чашкой чая, я наблюдаю, как Ева роется в клумбе. Она похожа на злобного призрака: штаны, серая рубашка в пятнах земли и эта шляпа. А ещё лопата, та самая. И пусть она не копает так глубоко, чтобы найти… Всё равно, она пересаживает цветы прямо на могиле. Наводит порядок над телом Евы.

Что за день?

Отпиваю чай с лимоном, мой любимый. Говорю себе: может, оно и к лучшему. Сад был важной частью её жизни, его не так просто стереть из мозгов.

Но я бы хотел попытаться.

Продолжение в ответе на пост~