user11922447

Зуб, маленькая кость, но сколько в ней гонора, понимаешь это только тогда, когда она начинает жить собственной, независимой от тебя жизнью, причём ночью. Раньше как было? Заболело иди к кузнецу, кузнец брал клещи, те, которыми подковывают лошадей. Хлоп зуба нет, месте с куском челюсти и воспоминаниями о детстве, было дешево, сердито и навсегда. Сейчас научно-технический прогресс, пришел сел в кресло, врач посмотрел на тебя, как рентген на рентген. Надел на голову специальные очки, на очках микроскоп, на микроскопе, фонарь, не врач, а марсоход «Кьюриосити» на колёсах. Заглядывает внутрь, там темно, но у него бинокуляры с тридцатикратным увеличением, он видит то, что я тайно съел в тысяча девятьсот семьдесят-шестом году на дне фиссуры. Доктор говорит ассистентке, «Коффердам», я напрягся, слово красивое, но звучит как приговор. Достают кусок синей латексной резины, натягивают на рот, из резины торчит один зуб, мой, как одинокий тополь на Плющихе. Остальной меня полностью изолирован от цивилизованного общества, дышать можно только носом, нос от страха мгновенно заложило. Ситуация тупиковая, на зуб надевают железный зажим кламп, он защёлкивается с таким звуком, будто на колесо твоей судьбы поставили блокиратор за неправильную парковку. Врач берёт инструмент, тонкий, как волос синей гусеницы, называется «файл», из никель-титана, с памятью формы, у инструмента память есть, у меня от ужаса отшибло. Начинается эндодонтия, прохождение каналов, врач пробивается через кальцинированные завалы, ищет верхушку корня. Подключает аппарат апекслокатор, аппарат начинает пикать, пип... пип... пип... если пикает редко, ты ещё живой, если часто, ты уже очень близко к финишу. Врач заводит файл на глубину девятнадцать миллиметров, крутит пальцами с чуткостью сейсмолога, ощущение, что он пытается завести застрявший в грязи «Запорожец» через выхлопную трубу. Потом промывка, гипохлорит натрия, простонародье хлорка, пахнет так, будто во мне решили постирать постельное белье из гостиницы «Интурист». Ассистентка держит пылесос, пылесос гудит, как турбина Ту-154 сосёт со свистом, чувствую, как вместе со слюной из организма уходят последние мысли о светлом будущем. Дальше адгезивный протокол, серьёзное дело, с начала ортофосфорная кислота, синий гель, кислота разъедает дентин. Зачем? Чтобы сделать его шероховатым, природа сорок лет создавала гладкий, монолитный зуб, врач за одну секунду делает из него наждачную бумагу. Потом мажут бондом, это клей двадцать первого века, очень дорогой, судя по чеку, сделан из слёз девственниц и пыльцы единорога. Потом лампа, синий свет, пик, клей встал, намертво, если доктор случайно приклеит к моему зубу свой палец, он так и будет ходить со мной до конца смены. Теперь реставрация, начинается лепка, композит светового отверждения, доктор не кладёт его лопатой, как шпаклёвку на стену в хрущевке, он наносит его слоями по полмиллиметра. Выводит бугры, сначала медиальный бугор, потом дистальный бугор, рисует фиссуры первого и второго порядка. Я лежу и думаю, «Зачем в темноте, где никто никогда не увидит, устраивать такую красоту?» А он выводит, Микеланджело в белом халате, каждый слой, пик лампой, каждое полимеризационное пик, минус пять тысяч рублей из семейного бюджета. Лампа работает как кассовый аппарат, пик-пик-пик, в глазах темнеет, в кармане пустеет. Финал работы в кресле шлифовка, берут копирку, толщина восемь микрон, тоньше, чем совесть у некоторых людей. Покусайте, говорит, стучу челюстями, звук, как у старого пулемёта. Мешает? Мешает, врач берёт бор, делает лёгкое вж-ж-ж, убирает один микрон, снова покусайте. Стучу, чистый звук, идеальное смыкание, зубы встретились, как родные братья после долгой разлуки, индивидуальный окклюзионный контакт, выплюнул резину, прополоскал, форма как у молодого коня. Врач уставший, глаза под микроскопом покраснели, но молчит, гордый, он победил биологию и физику. Ноги несут меня к выходу, радость переполняет грудную клетку, и тут на моём пути встаёт она, финальный рубеж, стойка администратора. Там сидит девушка, Cнежана, лицо ангельское, взгляд как у полковника налоговой полиции перед выемкой документов. Она смотрит в монитор, долго, пальцы порхают по клавиатуре, как у пианиста Дениса Мацуева. Каждый стук клавиши отдаётся у меня в левом виске, она суммирует мой адгезивный протокол. Снежана поднимает глаза, улыбается настолько вежливо, что у меня перехватывает дыхание, с вас, говорит, сорок восемь тысяч сорок рублей. Пауза, в фойе клиники затихает музыка, птички в телевизоре перестают петь, рыбки замирают, сорок восемь тысяч, за один корень, по цене квадратного метра в Воркуте, я молчу, воздуха не хватает, картой или наличными? спрашивает Снежана, голос мягкий, как заварной крем. Достаю пластик, рука тяжелая, как у штангиста, прикладываю к терминалу, терминал думает, долго, он как будто проверяет, достоин ли я вообще этого зуба. Мобильный банк присылает сообщение, «Вы уверены?» Нажимаю «да». Терминал издаёт победный писк, деньги ушли в зрительный зал. Снежана выдаёт чек, чек длинный, как рулон туалетной бумаги, начинается от самого пола и уходит в бесконечност, читаю спецификацию, это поэма в прозе. «Использование коффердама одна штука», ладно, резина была синяя, импортная, «Анестезия артикаинового ряда два карпула», хорошо, комарик был породистый, «Обработка канала никель-титановым инструментом»… «Внутриканальное ультразвуковое орошение»… и в самом конце, мелким шрифтом, «Ассистирование в четыре руки». Задумался, доктор работал двумя руками, ассистентка двумя, и того четыре, математически верно, но почему за их конечности плачу я? Если бы пришел практикант и засунул туда еще две руки, я бы остался без машины. Снежана протягивает мне фирменный пакетик, внутри маленькая паста, щётка и визитка. На ней написано, «Ваша улыбка - наша забота». Я понимаю фразу буквально, моя улыбка теперь действительно принадлежит им, в качестве залога. Выхожу на крыльцо, ветер дует в лицо, щека ещё немного онемевшая, но зуб уже чувствует прохладу, настоящий, премиальный. Трогаю его языком, каждый миллиметр этого бугра теперь обошелся мне в месячную пенсию моей мамы. Жаль, что нельзя улыбаться только одной левой стороной, чтобы все на улице видели, куда ушли сбережения. Но знаете что? Я иду по городу, смотрю на людей, вокруг кризис, климат меняется, цены растут, а у меня во рту нанотехнологии, восьмимикронная окклюзия, медиальный бугор ручной работы. Дорого? Очень. Страшно? Безумно. Но теперь, если жизнь решит зацепить меня за живое, у меня есть чем ей ответить. Есть чем стиснуть челюсти, есть чем улыбнуться на все сорок восемь тысяч.

Глава I: Пепел Твердыни.

Багровое небо Твердыни Греха рушилось, погребая под собой колоссальные остатки демонических капищ. Воздух, насквозь пропитанный серой, кипящей плазмой и предсмертным визгом Баронов Ада, буквально плавился. В самом эпицентре этого тектонического хаоса высилась фигура Палача Рока. Его прерогативная броня «Претор» модели MK-IV была покрыта окаменевшей коркой из запекшейся крови титанов и углеродной копотью выжженных измерений. Встроенный ИИ «ВЕГА» монотонно транслировал в подшлемное пространство тактические сводки, но Палач его не слушал. В его руках покоилось абсолютное оружие, BFG-9000 (Bio-Force Gun). Массивное, монолитное дуло орудия тускло мерцало зловещим изумрудным светом. В его недрах с тихим, утробным гулом стабилизировался плазменный шторм, способный за секунду выжигать целые армии и расщеплять биологические структуры на атомы. Перед Палачом пульсировал Кровавый Портал нестабильная, рваная рана в пространстве-времени, удерживаемая до этого волей Высших Демонов. Он сделал тяжелый, монолитный шаг вперёд, намереваясь пройти сквозь него и навсегда запечатать проход. Но в долю секунды, когда кованый сапог пересёк границу миров, ядро портала, перегруженное аргент-энергией, сдетонировало. Пространство завязалось мёртвым узлом. Зеленая вспышка BFG смешалась с багровым сиянием распадающейся сингулярности, и Палача швырнуло в абсолютную пустоту между измерениями.

Глава II: Запах чужой крови.

Земля была холодной, мокрой и укутанной плотным слоем снега. Палач Рока поднялся на ноги, тяжело и несокрушимо, словно ожившая скала. Первое, что зафиксировали датчики шлема, критическое, практически нулевое падение концентрации аргент-излучения. Вокруг не было выжженных мегаполисов Земли Объединенной Аэрокосмической Корпорации (UAC) или лавовых озер ада. Его окружал глухой, первозданный ночной лес. Япония, эпоха Тайсё. Воздух пах хвоей, чистым морозным снегом и… кровью. Но это была не та вонючая, гнилостная кровь обитателей преисподней, к которой он привык за тысячелетия войны. Это была свежая человеческая кровь, смешанная с чем-то чужеродным, но физиологически куда более слабым, чем истинная скверна Ада. Палач перехватил BFG-9000 поудобнее. Вес родного оружия возвращал ясность мысли. Встроенный радар шлема выдал короткий импульс: засечены две тепловые сигнатуры в нескольких сотнях метров ниже по склону. Одна двигалась хаотично, проявляя неконтролируемую агрессию, вторая стремительно угасала. Он пошел напролом, ломая вековые сосны плечами, не заботясь о скрытности. Тот, кто сокрушил Ад, не прячется в тенях.

Глава III: Встреча двух законов.

Танджиро Камадо лежал на снегу, из последних сил удерживая топорище. Над ним, оскалив клыки, билась его собственная сестра Незуко, только что превращенная в демона. Парень плакал, умоляя её прийти в себя и вспомнить их семью. Вдруг воздух за их спинами стал ледяным, а затем раздался тяжелый, грохочущий шаг, от которого содрогнулся склон горы. Из метели вышла фигура. Зеленый футуристический доспех, глухой шлем, сквозь визор которого невозможно было разглядеть человеческое лицо лишь тусклый, холодный отсвет электроники. Но самое страшное, в его руках было массивное, непонятное орудие, от которого исходил едва уловимый высокочастотный гул. Незуко мгновенно отпрянула от брата. Её демонические инстинкты, унаследованные из капли крови Мудзана, завыли от первобытного, парализующего ужаса. Перед ними стояло существо, чья чистая, концентрированная жажда уничтожения демонов была настолько огромной, что она физически давила на землю, заставляя снег вокруг плавиться. На экране шлема Палача Рока высветилось уведомление ВЕГИ: «Обнаружена биологическая аномалия. Класс: Низший бес / Измененный человек. Аргент-маркеры отсутствуют. Уязвимость к термическому воздействию: 97,4%». Для него всё было предельно просто. Демон должен умереть. Он начал поднимать тяжелый ствол BFG-9000, направляя его прямо в грудь плачущей девочки-демона. Зеленый индикатор на пушке загорелся ровным, смертоносным светом, сигнализируя о готовности к залпу. Пожалуйста, стойте! Не трогайте её! Танджиро в слезах закрыл сестру своим телом, задыхаясь от ужаса перед безмолвным зеленым гигантом. Палач замер. За бесчисленные эпохи в Аду он слышал лишь крики ярости и предсмертные хрипы чудовищ. Этот детский, отчаянный человеческий плач на мгновение отозвался где-то глубоко внутри там, где еще теплились воспоминания о временах, когда он сам был смертным воином Земли и Ночным Стражем. Когда у него ещё было то, что можно защищать. Из леса, подобно молнии, выскочил человек в разноцветном хаори, Томиока Гию. Его водяной клинок ничирин был обнажен. Он собирался нанести удар Незуко, но его взгляд наткнулся на Палача, и Столп Воды застыл. Профессиональная выучка кричала об опасности высшего уровня. Этот зеленый воин не использовал Дыхание. У него не было меча. Но сила, исходящая от него, затмевала любого из Столпов. Палач Рока медленно опустил BFG-9000. Уничтожать это слабое существо, защищаемое человеком, было ниже его достоинства. Демоны этого мира казались ему жалкими, дефектными пародиями на истинное зло. Он развернулся и пошел прочь, вглубь ночной Японии. У него появилась новая цель. Шлем уже обрабатывал слабые, рассеянные эманации чужой крови, ведущие к первоисточнику проклятия, существу по имени Кибуцуджи Мудзан.

Глава IV: Суд в Поместье Бабочки.

Слухи о «Стальном Великане, несущем зеленое солнце» мгновенно достигли главы Корпуса Истребителей. Палач Рока не прятался, он шел по дорогам, оставляя за собой просеки в лесах и выжженные дотла гнезда низших они. Столпы перехватили его на заброшенном тракте близ холмов Фуджи. Перед ним выстроились сильнейшие воины человечества. Твоё оружие не выковано из ничирин, а в твоём теле нет Дыхания! Отвечай, кто ты, чудовище?! Гёмей Химеджима, Столп Камня, сокрушительно опустил свой шипастый цеп на землю, отчего та задрожала. Какая нелепая, громоздкая броня! высокомерно усмехнулся Санеми Шинадзугава, Столп Ветра, обнажая клинок. Посмотрим, спасёт ли этот металл от моих вихрей! Палач Рока даже не замедлил шаг. Из динамиков его шлема раздался лишь тяжелый, механический вздох, сменившийся глухим рыком. Санеми сорвался с места, превращаясь в бритвенно-острый смерч. «Дыхание Ветра: Первая форма, Стремительный вихрь одинокого когтя!» закричал он, нанося удар колоссальной силы прямо в сочленение доспеха Палача. Клинок ничирин с оглушительным скрежетом встретился с композитной броней. Меч Санеми не просто остановился он зазвенел от чудовищной отдачи, а сам Столп отлетел назад, едва удержавшись на ногах и тяжело дыша. На зелёной броне из титанового сплава и аргент-покрытия не осталось даже царапины. Технологии Аргент-Д'Нур превосходили земную металлургию на миллионы лет.

Прежде чем Столпы успели перегруппироваться, Палач Рока лёгким, почти ленивым движением вскинул Супердробовик. Два огромных ствола уставились в небо над головами истребителей. ГРОХОТ. Звук выстрела был похож на взрыв артиллерийского снаряда. Двойной залп патронов 12-го калибра, модифицированных техниками ОАК, пробил облака, оставив в воздухе плотный шлейф порохового дыма и раскаленной дроби. Ударная волна сбила с ног бабочек в радиусе километра. Мицури Канроджи испуганно закрыла уши, а всегда спокойный Томиока Гию побледнел. У них не было техник, способных защитить от кинетической энергии оружия, созданного для расчленения Кибердемонов. Палач Рока медленно опустил дымящийся дробовик, перезарядил его с характерным резким щелчком и прошел прямо сквозь строй застывших Столпов. Никто из них не посмел нанести второй удар. Они поняли: этот воин стоит выше их понимания силы.

Глава V: Хроника тотального уничтожения.

Магия Крови (Кегджидзюцу), которой так гордились высшие демоны Мудзана, оказалась абсолютно бесполезной. Палач Рока не играл по правилам этого мира он вёл тотальную войну на уничтожение, комбинируя огнестрельное оружие и технологии Ночных Стражей.

Третья Высшая Луна: Аказа.

Аказа искал идеального боя и встретил Палача в разрушенной деревне. Развернув боевую ауру («Развертывание техники: Игла компаса»), демон бросился в ближний бой. Твой боевой дух огромен! Сразись со мной! кричал Аказа, нанося удары, способные крушить скалы. Ответом ему стал встроенный в левую руку Палача Документальный клинок (Doomblade). На безумной скорости Палач уклонился от сокрушительного апперкота, перехватил руку Аказы и одним движением отсек её по плечо. Демон рассмеялся, ожидая мгновенной регенерации, но Палач уже переключился на Плазменную винтовку. Сверхвысокочастотный тепловой луч за секунду разогрел ткани демона до состояния плазмы. Модификатор «Тепловой взрыв» сработал изнутри: Аказу разорвало на атомы. Его биологическая регенерация просто не успевала за скоростью распада клеток под воздействием микроволн ОАК.

Вторая Высшая Луна: Доума.

Доума попытался сковать Палача своими ледяными лотосами и ядовитым туманом, поражающим легкие. Но герметичные фильтрационные системы шлема «Претор» полностью заблокировали токсины. Палач Рока выхватил Ракетницу с модулем «Захват цели». Три ракеты, оставляя огненные хвосты, пробили ледяные статуи Доумы. Демон попытался восстановить голову после взрыва, но Палач уже летел на него, используя Мясной крюк супердробовика. Вцепившись стальной цепью в грудь Доумы, Палач совершил Зверское убийство (Glory Kill): он голыми руками вырвал демону позвоночник и раздавил его череп сапогом, превратив Высшую Луну в бесформенную жижу, которая не смогла восстановиться.

Первая Высшая Луна: Кокушибо.

Кокушибо, вооруженный своим призрачным мечом с глазами, успел нанести сотни ударов Дыханием Луны. Острые полумесяцы резали воздух, оставляя глубокие борозды на земле и деформируя внешние щиты брони Палача. Поняв, что перед ним сильный воин, Палач Рока убрал огнестрельное оружие. Из его ножен за спиной вырвалось багровое сияние. Горнило (The Crucible), энергетический меч Ночных Стражей. Кокушибо впервые за сотни лет почувствовал первобытный страх. Чистая Аргент-энергия клинка Горнила буквально выжигала пространство вокруг. Один взмах и призрачный меч Кокушибо испарился. Второй взмах и тело Первой Высшей Луны было рассечено пополам. Раны, нанесенные Горнилом, блокировали регенерацию: аргент-пламя выжигало демоническую кровь на духовном уровне. Кокушибо рассыпался в пепел, так и не поняв, какому богу он проиграл.

Глава VI: Бесконечный замок и Истинное Солнце.

Кибуцуджи Мудзан созвал остатки своих сил в Бесконечный замок. Пространство искажалось, комнаты менялись местами благодаря магии Накиме, но для Палача Рока геометрия не имела значения. Он использовал Баллисту, пробивая энергетическими лучами целые этажи и стены, двигаясь по кратчайшему пути, вниз, к источнику скверны. Когда стена тронного зала рухнула, Мудзан предстал во всем своем кошмарном величии: покрытый пастями, хлыстами и сочащийся ядом. Ты не человек. Ты даже не охотник, прошипел Мудзан, его голоса двоились от ярости. Ты просто бешеное животное, которое я сотру из истории!Сотни мясных хлыстов Мудзана со скоростью звука обрушились на Палача. Они били по броне, пытаясь найти уязвимое место, впрыснуть разрушительную кровь прародителя. Палач Рока тяжело дышал сквозь визор. Его щиты трещали, но воля оставалась непреклонной. Он убрал все промежуточное оружие. Из-за спины он медленно извлек массивный, матово-чёрный корпус. На нем загорелись неоновые зеленые линии. BFG-9000. Мудзан, обладавший интеллектом пяти мозгов, мгновенно понял, это конец. Энергия, собиравшаяся в стволе этого орудия, превосходила энергию солнца. Это было локальное выгорание вселенной. Нет… Подожди! Мудзан попытался развернуть Бесконечный замок, чтобы сбежать, переместить себя в другую точку Японии. Палач Рока нажал на спусковой крючок. Пространство замерло. Из дула BFG-9000 медленно вылетел огромный, бурлящий шар ярко-зеленой плазмы. От него во все стороны протянулись тысячи аргент-лучей, похожих на молнии. Каждый луч, касаясь стен Бесконечного замка или хлыстов Мудзана, вызывал мгновенную цепную детонацию биологических тканей. Лучи находили каждую каплю крови Мудзана в радиусе нескольких километров. Демоны низшего ранга испарялись еще до того, как шар приближался к ним. Мудзан закричал, его хлысты сгорали, превращаясь в зеленый огонь. Его семь сердец начали взрываться одно за другим от колоссального перегрева. Он попытался разделиться на тысячи мелких кусочков, как при битве с Ёриичи, но плазменный шторм BFG покрывал всю площадь замка. Лучи испепеляли каждую отделяющуюся клетку на молекулярном уровне. Плазменный шар ударил в дальнюю стену замка. Произошла финальная вспышка. Бесконечный замок перестал существовать пространственное измерение Накиме просто схлопнулось, выжженное до основания.

Эпилог: Клеймо Охотника.

Утро застало Столпов и Танджиро на краю гигантского, идеально круглого кратера, дымящегося посреди ночного леса. Дно кратера было покрыто зеленоватым стеклом так сильно оплавилась земля от температуры плазмы. Никаких следов Мудзана. Проклятие, длившееся тысячу лет, было снято за одну секунду. На краю кратера, спиной к восходящему солнцу, стоял Палач Рока. Его BFG-9000 остывал, издавая тихий механический щелчок. Датчики шлема зафиксировали: «Угроза ликвидирована. Концентрация аномалий: 0%». Танджиро, держа на руках спящую Незуко (которая больше не чувствовала зова крови, ведь её источник был уничтожен), сделал шаг вперед и низко поклонился зеленому гиганту. Палач Рока не обернулся. Перед ним открылся новый портал на этот раз чистый, созданный его собственной системой навигации. Он сделал шаг в мерцающую бездну, возвращаясь на свою вечную войну. В мир, где демоны были намного крупнее, но где его по-прежнему ждали.

(Свет тусклый, зеленовато-белый так светят люминесцентные лампы в реанимации [19:47]. Слышен мерный, механический стук кардиомонитора и ритмичное, тяжелое шипение аппарата ИВЛ. Персонаж полулежит на каталке, опутанный трубками, в носу кислородные канюли, на руке фиолетовый катетер с засохшей коркой крови у порта. Голос звучит хрипло, со свистом на выдохе, но слова он произносит с пугающей, кристальной чёткостью.)

Послушай меня... Запиши это на диктофон, пока пальцы ещё слушаются, врачи думают, что я в глубокой уремической коме. В карте написано: «Полиорганная недостаточность, отёк мозга, терминальная стадия». Два часа назад у меня отказали почки, медсестра вколола максимальную дозу фентанила, чтобы убрать судороги, и шепнула врачу: «Зрачки почти не реагируют, это агония», тело умирало, оно воняло лекарствами, потом и смертью. И вдруг... блокировка снялась, фентаниловый туман, который неделями размазывал мои мысли, просто испарился. Нейроны, которые разрушала гипоксия, вспыхнули, как гирлянда. Медицина называет это терминальной ясностью, всплеском дофамина и адреналина перед коллапсом. Мозг сжигает остатки АТФ, совершая свой последний, предсмертный вычислительный подвиг, но мне плевать на их биохимию. Я чувствую каждую деталь, я помню формулу, которую учил в седьмом классе, я помню вкус дождевой воды из детства. Моё «Я» вернулось из небытия, абсолютно чистое и свободное от этой разрушающиеся плотской оболочки. Болезнь не стёрла меня, она просто держала меня в заложниках.

Но чудо кончается, лампочка догорает, я чувствую, как падает кровяное давление пальцы рук и ног уже ледяные, кровь отливает к сердцу. Аппарат ИВЛ гонит воздух в мои лёгкие, но ткани его уже не усваивают, начинается хеморецепторный голод. И самое странное... я здесь больше не один. Приборы на панели начинают сходить с ума, ритм синусового узла сбивается на мерцательную аритмию. Но я вижу их не на мониторе, они стоят на границе света и тени, прямо у стойки с капельницей. Жнецы, у них нет кос или чёрных балахонов это глупые человеческие сказки, они выглядят как серые, монохромные силуэты, сотканные из густого, тяжелого тумана. От них веет космическим холодом и абсолютным, леденящим покоем. Они не злые и не добрые, они санитары вечности, таможенники, один из них делает шаг ближе потягивает руку к моей груди. Я физически чувствую, как между его пальцами и моим сердцем возникает электростатическое напряжение. Они пришли собрать мою душу, не для рая, и не для ада, они забирают меня в Лимб в это огромное, бездонное серое пространство, где нет времени, нет боли, нет памяти и нет страха. Место, где смываются все земные шрамы перед тем, как нас переплавят во что-то новое.

Кардиомонитор переходит на непрерывный, истошный писк, изолиния, врачи бросаются к грудной клетке, я слышу треск разряда дефибриллятора, тело на кровати выгибается дугой... но я уже над ним. Жнец держит меня за руку, его пальцы как холодный жидкий азот, но эта боль прекрасна, потому что она последняя. Туман Лимба втягивает меня, серая воронка разрастается, глуша писк реанимационных приборов, я ухожу, но ухожу победителем, я ухожу собой.

(Глаза персонажа стекленеют, фиксируясь в одной точке, голова бессильно падает набок, на мониторе появляется прямая линия)

(Вдруг Свет резко меняется вся больничная суета, писк приборов и тени Жнецов на заднем плане словно замирают, блекнут, остаётся только один яркий, направленный луч. Актёр медленно поворачивает голову, выходит из образа угасающего тела, садится на край больничной койки и смотрит прямо на вас в камеру, в зрительный зал, в глаза читателю. Его голос теперь звучит не хрипло, а пугающе четко, интимно и близко.)

Да, именно на тебя я сейчас смотрю, перестань листать, отвлекись, посмотри мне в глаза. Ты ведь думал, что это просто очередная художественная зарисовка? Очередной красивый текст, чтобы пощекотать нервы перед сном, выдавить слезу и пойти дальше пить свой остывающий чай? Ты сидишь там, в своем тёплом, безопасном мире, где смерть это то, что случается с другими. С персонажами книг, с дальними родственниками, со стариками из новостных лент. Ты думаешь, что у тебя впереди бесконечность. Но я здесь, в этом хосписе, окруженный запахом хлорки, камфоры и чужого увядания, чтобы сказать тебе кое-что очень важное, прямо в лицо, без цензуры. То, что вы сейчас прочитали про терминальную ясность это не метафора, это реальность, которая ждёт многих из вас. Медицина зафиксирует у вас деструкцию коры головного мозга , медсестра запишет в журнал: «Пациент в сопоре, дыхание Чейна-Стокса, пульс нитевидный». Твои близкие будут стоять у этой чертовой железной кровати, глотать слёзы и судорожно вспоминать, всё ли они успели тебе сказать. А ты будешь лежать, запертый в собственном разрушающиеся теле, как в бетонном склепе. А потом случится этот прорыв, твой мозг выдаст последний, предсмертный электрический шторм, провода замкнёт, и туман рассеется. И знаешь, о чём ты подумаешь в эту последнюю, кристально чистую секунду, когда четвертая стена твоей собственной жизни рухнет? Ты не будешь думать о курсах валют, не будешь думать о невымытой посуде, о выплаченом кредите или о том, что кто-то в интернете был неправ. Ты посмотришь на свои руки ещё живые, но уже чужие и почувствуешь дикий, первобытный голод по жизни. По той самой жизни, которую ты прямо сейчас, в эту минуту, тратишь на чёртову рутину, на пустые обиды, на страхи и бесконечное откладывание «на потом».

Терминальная ясность дана человеку не для того, чтобы красиво попрощаться, она дана как самый жестокий, самый пронзительный урок. Вспышка света в конце туннеля, которая показывает, каким ярким и чистым могло быть твоё сознание каждый день, если бы ты не забивал его ментальным мусором. Жнецы, о которых я говорил... они ведь придут, и за мной, и за тобой. Лимб примет всех, там, в этой серой тишине, не будет авторитетов, не будет твоих дипломов и статусов, останется только голая суть. То, успел ли ты стать собой, пока у тебя был этот хрупкий биологический скафандр.

Я свой час уже доживаю, моя лампочка делает последний, ослепительный выдох прямо сейчас, пока ты читаешь эти строки. Мой манифест окончен, приборы снова начинают пищать, и туман медленно возвращается на периферию моего зрения. Я возвращаюсь в свою медицинскую карту в статус «терминального больного».

Но ты-то ещё там, по ту сторону экрана, ты ещё дышишь сам, без кислородного концентратора. Твоё сердце бьётся ровно, твой мозг не разрушен болезнью. Так почему ты всё еще живешь так, словно ты бессмертен, но уже мёртв внутри? Закрой эту страницу, выключи экран, подойди к тому, кого любишь, и скажи это сейчас. Не жди своей терминальной ясности, у тебя есть просто ясность. Прямо сейчас. Живи...

(Он пристально смотрит на вас ещё секунду, словно пытаясь запомнить, затем медленно ложится обратно на подушку, закрывает глаза и сливается с больничной мизансценой. Четвёртая стена закрывается, слышен долгий, непрерывный сигнал прямой линии экране кардиографа.)

«Я не знал, как остановить то, что не умеет останавливаться»

Эксклюзивное интервью с Питером Паркером после битвы на Васильевском острове. Он сидит на краю крыши старой питерской пятиэтажки, свесив ноги в пустоту. Костюм изодран, на левом плече глубокий ожог от раскалённого масла, а маска лежит рядом на жестяном отливе. Питер выглядит истощённым. Ему всего двадцать с небольшим, но сегодня в его глазах отражается усталость человека, который заглянул в бездну, и эта бездна пахла ржаной мукой и гарью. Ниже стенограмма нашей беседы, записанная через час после того, как дым над городом наконец рассеялся. Питер, твой костюм почти уничтожен. Ты едва держишься на ногах. Это был самый странный твой противник? (Горько усмехается, протирая глаза ладонью). Странный? Если бы. Знаешь, когда ты дерёшься с Носорогом или Ящером, ты понимаешь их физику. Есть масса, есть траектория, есть биологические точки боли. Но это... Это был чистый кошмар. В нём не было костей. Не было страха. Не было жалости. Только безумная, непрерывная кинетическая энергия и запах пекарни, от которого меня теперь всю жизнь будет выворачивать. В какой момент ты понял, что обычные методы Человека-Паука не работают? С самого начала. Я попытался связать его паутиной. Парень, я выпустил в него три картриджа! Но он просто... впитал её в себя. Намотал на себя, как сахарную вату, и стал только тяжелее. Моя паутина плавилась от его внутренней температуры. Он ведь сбежал прямо из печи, понимаешь? Он был раскалён до такой степени, что асфальт под ним плавился. Я попробовал ударить его с разворота. Это была худшая ошибка в моей жизни. Представь, что ты на полной скорости бьёшь со всей силы по чугунному ядру, покрытому плотной, непробиваемой коркой. Я услышал, как трещат суставы в моей кисти. А он даже не замедлился. Он просто смеялся. Этот жуткий, весёлый, детский смех без губ. Как тебе удалось выжить после его первого таранного удара? Сети МЧС зафиксировали, что тебя выбросило сквозь стену кирпичного склада. Меня спасло только паучье чутьё, но даже оно сходило с ума. Мой мозг кричал: «Опасность повсюду!», потому что Колобок это идеальная сфера. У него нет тыла. У него нет слепой зоны. Он атакует в любом направлении, не разворачиваясь. Когда он разогнался по набережной, он набрал такую скорость, что за ним шёл вакуумный хвост. Он врезался в меня, и я почувствовал, как из лёгких выбило весь воздух. Я летел сквозь кирпичи и думал об одном: «Я умираю в чужой стране, меня убивает кусок теста, и никто в Квинсе мне не поверит». В соцсетях пишут, что он буквально поглощал городские улицы. Это правда? Да. Это самое страшное. Он не просто катился он рос. Он собирал на себя всё: щебень, битое стекло, куски арматуры. К середине битвы это был уже не просто Колобок, это был огромный, сокрушительный конгломерат из запечённого камня и ярости. Он стал метафорой абсолютного эскапизма. Он ведь кричал мне это. Между ударами. Что именно он кричал? «Я от дедушки ушёл, я от бабушки ушёл, и от тебя, Паук, уйду!» (Питер замолкает, его голос начинает дрожать). Знаешь, в чём трагедия? Я услышал в этом маниакальное одиночество. Это существо, созданное из ничего, отринувшее своих создателей, уничтожившее всех, кто пытался его обнять или остановить. Медведь, Волк, Лиса, в этой реальности они ведь были не зверями. Это были кодовые имена спецподразделений, которые он смял до меня. Он бежал от всего мира. И я понял, что его нельзя победить силой. Его нужно было... перехитрить. Но у меня не было времени. Как ты нашёл его уязвимость? Когда он прижал меня к опоре моста. Я лежал, не мог пошевелиться, а он замер передо мной, готовясь к финальному прыжку, чтобы раздавить меня. Он дышал жаром, и я заметил, что на его «полюсе», с северной стороны, корка треснула. Остывающий питерский воздух и влага от Невы начали охлаждать его. Там, где тесто остывало, оно становилось хрупким. Сверхпрочным, но хрупким, как хрусталь. Я использовал всю оставшуюся паутину, но не чтобы связать его. Я выстрелил в небо, притянул к себе цистерну с жидким азотом из проезжавшего мимо грузовика снабжения и взорвал её прямо над ним. И что произошло? Термический шок. Физика, 9-й класс. Раскалённая сердцевина и мгновенное охлаждение снаружи. Раздался звук... как будто раскололся колокол. Пошли радиальные трещины. Он закричал. Это был уже не смех, а пронзительный свист выходящего пара. Он начал рассыпаться на куски. Миллионы раскалённых осколков. Один из них задел моё плечо. Сейчас всё кончено. Угроза ликвидирована. Что ты чувствуешь теперь? Гордость? (Питер смотрит на свои разбитые руки, покрытые белой мучной пылью вперемешку с гарью). Нет. Никакой гордости. Только пустоту. Это была битва на истощение, в которой не было правых. Он просто хотел катиться вперед и быть свободным от всего мира, а я... я просто пытался защитить людей, которые в панике бежали по проспекту. Я смотрю на эти крошки на асфальте и думаю: мы тратим столько сил на войну с тем, что сами же и создали. Кто-то ведь испёк его. Кто-то вложил в него эту безумную жизнь и оставил без присмотра. А расплачиваться приходится нам. Питер медленно натягивает маску обратно. Ткань натягивается, скрывая синяки и человеческие слезы. Человек-Паук поднимается на ноги, делает глубокий вдох, хромая, подходит к краю крыши и прыгает вниз, растворяясь в тумане просыпающегося города. Ему предстоит долгий путь домой.