user11922447

Ночь в Токио была обманчиво тихой. Неоновые вывески Синдзюку бросали на мокрый асфальт дрожащие, акварельные блики. Для миллионов людей это была просто очередная среда время возвращаться с работы, ужинать с семьёй, смотреть телевизор. Для меня же это был очередной вечер, когда тишина давила сильнее любого крика монстра. Я сидела на полу своей комнаты, прислонившись спиной к кровати. Лунный свет, мой вечный союзник, сегодня казался холодным и осуждающим. Он проникал сквозь занавески, выхватывая из полумрака беспорядок на столе, недописанную домашнюю работу, разбросанные заколки, фотографию, где мы все смеёмся Я, Ами, Рэй, Макото, Минако, Мамору.

На их лицах беззаботное счастье. На моём тоже. Хорошая игра, Усаги. Ты всегда была мастером притворства. Мои руки дрожали, когда я отодвинула комод, обнажив шаткую паркетную доску. Под ней, в неглубокой нише, хранились мои настоящие сокровища. Не волшебные жезлы и не броши для трансформации. Мои маленькие, грязные секреты. Первой на свет появилась полупустая бутылка дорогой столичной водки "В Дрова", украденной из кухонного шкафа родителей. Рядом с ней фляжка с виски "Джек Воробей", которую я купила на карманные деньги, солгав продавцу про день рождения отца. Несколько банок пива "Блакмезный Барни", прихваченных из холодильника после вечеринки у знакомых. Коллекция неудачника, собранная по крупицам.

Я взяла холодную алюминиевую армейскую флажку открутила крышку и сделала большой, обжигающий глоток. Горло свело спазмом, но я заставила себя проглотить. Тепло медленно поползло по венам, притупляя остроту мыслей. Они не знают. Никто из них. Они видят только Сейлор Мун вечно неуклюжую, плаксивую, но в решающий момент всегда находящую в себе силы. Воительницу в матроске, которая кричит о любви и справедливости, а потом побеждает зло силой чистых помыслов. Какая же это ложь. Силы? Их больше нет. Есть только привычка. Рефлекс. Тело само трансформируется, само уворачивается от ударов, само произносит заклинания. А внутри выжженная пустыня. Я помню лицо каждого монстра, которого победила. Помню их предсмертные крики. Помню страх в глазах людей, которых спасала. Этот страх оседает на мне липкой паутиной, и смыть его невозможно. Я сделала ещё глоток. Потом ещё. Виски смешался с подступающими слезами, создавая во рту отвратительный, горький вкус. Вкус моего отчаяния.

Рядом с бутылками лежал еще один трофей толстая, тёмная премиумная сигара "ЧеГеварра" в стеклянной тубе. Я нашла её на улице после одной из битв, выпавшую из кармана какого-то бизнесмена, бежавшего в панике. Тогда мне показалось это забавным. Теперь же она выглядела как символ взрослой, чужой жизни, в которой нет места демонам и лунным призмам. Жизни, которой у меня никогда не будет. Неуклюжими пальцами я вскрыла тубу. Запах был резким, землистым. Я поднесла сигару к губам откусила и выплюнула её кончик, вспоминая, как это делали герои в старых фильмах, которые мы смотрели с Мамору. Зажигалка "Локи" забраная у грабителя банка, тоже припрятанная здесь, чиркнула несколько раз, прежде чем выдать дрожащий огонёк. Первая затяжка обожгла лёгкие. Я закашлялась, согнувшись пополам, слёзы брызнули из глаз. Дым был густым, едким, совсем не таким романтичным, как в кино. Но я заставила себя сделать вторую, более осторожную затяжку. Головокружение было почти приятным. Оно смешивалось с алкогольным туманом, унося меня далеко отсюда, от этой комнаты, от этой жизни.

Я принцесса Серенити. Наследница Лунного королевства. Воин Любви и Справедливости. А на деле просто Усаги Цукино, шестнадцатилетняя девчонка, которая устала умирать и воскресать. Устала видеть кошмары, в которых ее друзья гибнут у нее на глазах. Устала улыбаться и говорить, что все в порядке, когда внутри всё рухнуло. Они думают, я не вижу их взглядов. Ами, которая смотрит с беспокойством, когда я проваливаю очередной тест, но не понимает, что я просто не спала всю ночь, патрулируя город. Рэй, которая злится на мою безответственность, не зная, что эта безответственность моя единственная защита, маска, за которой можно спрятать дрожащие руки. Макото, которая готовит мне бенто, чтобы подбодрить, не догадываясь, что у меня кусок в горло не лезет от постоянной тревоги. И Минако… она, наверное, понимает больше других. В её глазах я иногда вижу ту же усталость. Но даже она не знает всей правды. А Мамору… Он любит Принцессу. Он любит Сейлор Мун. А сможет ли он полюбить это? Девушку, сидящую на полу в темноте, пахнущую дешевым алкоголем и табаком, с потухшим взглядом и душой, полной трещин. Я не могу показать ему эту сторону себя. Я не могу рисковать и его любовью тоже. Это единственное, что ещё держит меня на плаву. Я выпустила кольцо дыма, которое медленно растаяло в лунном луче, словно призрак. Вот так же и я таю. С каждой битвой, с каждой бессонной ночью, с каждой натянутой улыбкой от меня настоящей остается всё меньше. Остается только функция, роль. Символ. А символы не плачут. Символы не напиваются в одиночестве. Символы не курят краденые сигары, сидя на грязном полу.

Горький пепел упал на мою школьную юбку. Я равнодушно смахнула его. Ещё одна маленькая грязная деталь в моей безупречной легенде. Легенде о девочке-волшебнице, которая всегда побеждает. Никто ведь не спрашивает, какой ценой. Никто не задумывается, что происходит после того, как гаснут вспышки трансформации и поверженный враг рассыпается в прах.
А происходит вот что. Я возвращаюсь домой, в эту самую комнату. Снимаю окровавленную, порванную форму, которая волшебным образом снова становится целой к утру. Пытаюсь отмыть под душем невидимую грязь и чужую боль. А потом лежу, глядя в потолок, и снова и снова прокручиваю в голове бой. Каждый пропущенный удар. Каждый миг, когда я могла не успеть. Каждый крик ужаса.

Иногда мне снится, что я не успела. Что Такседо Маск падает с небоскрёба, и я не могу его поймать. Что Сейлор Марс сгорает в собственном пламени. Что Меркурий тонет в ледяной воде. Я просыпаюсь в холодном поту, крича в подушку, чтобы не разбудить родителей. И тогда я иду к своему тайнику. Потому что алкоголь не задаёт вопросов. Он просто помогает забыть. Хотя бы на пару часов. Сигара догорела до половины, обжигая пальцы. Я затушила ее о донышко пустой пивной банки. В голове шумело. Комната слегка плыла, и это было хорошо. Это было почти как покой. Я знаю, что это неправильно. Знаю, что это слабость. Рэй назвала бы меня жалкой. Ами прочитала бы лекцию о вреде для здоровья и показала бы диаграммы. Но они не были на моем месте. Они не несли на своих плечах судьбу мира. Они моя опора, мои самые дорогие люди, но их ноша легче. Они воины. А я их принцесса, их лидер, их последняя надежда. И у последней надежды нет права на срыв. Нет права показать, как ей страшно и одиноко.

Завтра я проснусь с головной болью. Зажую её мятной жвачкой. Опоздаю в школу, получу очередную двойку, буду дурачиться с Нару и Умино. Буду смеяться над шутками девочек. Буду смущаться, когда Мамору посмотрит на меня. Я снова надену свою маску неуклюжей, но счастливой Усаги Цукино. И никто ничего не заметит. Я убрала бутылки и окурок обратно под половицу, плотно прикрыв доску комодом тишина в комнате снова стала густой, вязкой, пропитанной запахом табака и пролитого виски. Я поднялась на не твёрдых ногах, чувствуя, как мир качнулся. В зеркале на дверце шкафа отразилась незнакомая девушка. Растрёпанные светлые волосы, красные от слёз и дыма глаза, бледное лицо с тёмными кругами под ними. Это была не Сейлор Мун. И даже не Усаги. Это было то, что от меня осталось. Я подошла ближе, вглядываясь в свое отражение. Где та девочка, что мечтала о свадебном платье и видеоиграх? Где та, что могла разреветься из-за плохой оценки и тут же забыть об этом, съев пирожное? Она утонула. Утонула в крови демонов, в слезах спасённых, в ледяном вакууме космоса, где ей приходилось сражаться. Каждый раз, когда я использовала Серебряный Кристалл, он забирал не только мою энергию. Он забирал частичку её. Той беззаботной Усаги.

Внезапно в кармане завибрировал коммуникатор. Розовый, почти игрушечный, он издал свою привычную трель. Сигнал от Луны. Или от Ами. Наверное, где-то снова появился монстр. Снова нужно спасать мир. Раньше при этом звуке моё сердце начинало колотиться от смеси страха и решимости. Сейчас я почувствовала только глухую, тупую апатию. Хотелось просто лечь на пол и не двигаться. Пусть всё горит. Пусть всё рушится. Я больше не могу. Я не хочу. Я сжала коммуникатор в руке так, что пластик затрещал. В голове пронеслись образы, улыбка мамы, ворчание отца, смех Шинго. Лицо Нару. Лица девочек. Мамору, смотрящий на меня с нежностью. Это было моё проклятье. Не сила Лунной призмы, не судьба принцессы. А любовь. Любовь к ним, которая не позволяла мне сдаться, даже когда хотелось выть от бессилия. Она была и моим главным оружием, и самой тяжелой цепью. Я глубоко, судорожно вздохнула, пытаясь прогнать алкогольный туман. Подошла к окну и распахнула его. Холодный ночной воздух ударил в лицо, немного отрезвляя. Внизу, на улице, проехала одинокая машина. Где-то далеко завыла сирена. Обычная ночь. Но я знала, что это не так. Я чувствовала зло. Оно было как низкочастотный гул, который слышишь только ты.

«Лунная призма, дай мне силу!» Слова сорвались с губ почти беззвучно, привычным шепотом. Они больше не несли в себе той восторженной веры, что раньше. Теперь это была просто команда, пароль, запускающий механизм. Вспышка света была не такой яркой, как обычно. Или, может, мне просто так показалось сквозь пелену усталости и выпитого. Ленты света обвили мое тело, превращая школьную форму в боевой костюм. Белоснежные перчатки, сапоги цвета фуксии, синяя матроска. Маска воина скрыла моё лицо, но я знала, что она не скроет пустоту в глазах. Я выпрыгнула в окно. Полет над ночным городом, когда-то даривший чувство свободы и восторга, теперь был лишь быстрым способом добраться из точки А в точку Б. Ветер трепал волосы и холодил кожу, но не мог остудить внутренний жар смесь виски, вины и застарелой боли.

Место битвы я нашла легко. В промышленном районе, среди складов и заброшенных доков, уже вовсю полыхало сражение. Марс метала огненные стрелы, Юпитер призывала молнии, Меркурий создавала туманную завесу, а Венера осыпала врага сверкающими лучами. Они сражались слаженно, как единый организм. Но я видела, что они на пределе. Монстр был отвратителен. Аморфная масса из склизких щупалец и множества кричащих ртов, поглощающая энергию из бетонных стен и ржавого металла. Он был силён. И он был здесь из-за меня. Они все приходят за мной, за Серебряным Кристаллом. А мои друзья лишь первая линия обороны, живой щит, который я сама же и поставила между миром и тьмой. «Сейлор Мун! Наконец-то!» крикнула Марс, уворачиваясь от удара щупальца. В ее голосе слышалось облегчение и привычное раздражение. «Где тебя носит?» «Прости, я бух… задержалась», мой голос прозвучал ровно, но мне показалось, что от меня все ещё пахнет дымом и алкоголем. Паранойя. Они не могут почувствовать. Они видят только символ, сверкающий в свете луны. Я вступила в бой. Движения были автоматическими, отточенными сотнями сражений. «Лунная диадема!» диск света сорвался с тиары и отсёк пару щупалец, но монстр тут же отрастил новые. Он взревел, и звуковая волна отбросила меня назад. Я ударилась спиной о контейнер, и на мгновение в глазах потемнело. Голова закружилась, а к горлу подступила тошнота. Это не от удара. Это виски решил напомнить о себе. «Ты в порядке?» рядом приземлился Такседо Маск, выставляя вперед свою розу. Его силуэт на фоне луны был таким знакомым, таким героическим. И таким далёким. «Да. Всё хорошо», солгала я, поднимаясь на ноги.

Мы сражались долго. Слишком долго. Я видела, как устали девочки. Видела царапины на руках Макото и порванный бант на груди у Минако. Видела, как тяжело дышит Ами, поддерживая защитное поле. И я знала, что все ждут от меня одного. Решающего удара. Финального аккорда. «Сейлор Мун, используй Кристалл!» крикнул Мамору. Конечно. Используй Кристалл. Отдай еще немного своей жизни, своей души, чтобы этот кошмар закончился. Чтобы все могли пойти домой и спать спокойно. Все, кроме меня. Я подняла свой Лунный Жезл. Серебряный Кристалл расцвел на его навершии, заливая мрачный порт призрачным, неземным сиянием. Сила потекла сквозь меня чистая, всемогущая, исцеляющая. И невыносимо болезненная. Это было похоже на то, как ледяная вода вливается в раскаленные вены. Она очищала, но одновременно и раскалывала меня изнутри. Я закрыла глаза, концентрируясь. В голове, сквозь алкогольный туман, проносились не светлые мысли о любви и дружбе, как это бывало раньше. Вместо них всплывали образы, тёмная ниша под паркетом, обжигающий глоток виски, едкий дым сигары, мое уродливое, заплаканное отражение в зеркале. Это была моя правда. Моя грязь. Моя слабость. И я вложила в удар именно это. Не абстрактную любовь ко всему миру, а отчаянную, болезненную любовь к моим друзьям, которая заставляла меня вставать, когда хотелось умереть. Не веру в справедливость, а глухую ярость на эту самую справедливость, которая выбрала своим орудием шестнадцатилетнюю девочку. Я вложила всю свою усталость, весь свой страх, всё своё свое одиночество. «Лунное исцеление!» Крик был не звонким и чистым, как обычно. Он был хриплым, надрывным, почти звериным. Луч света, вырвавшийся из Кристалла, был не серебристо-белым, а каким-то мутным, с серыми прожилками, словно отражая состояние моей души. Он ударил в монстра, и тот закричал но не от боли, а будто от удивления. Щупальца задёргались, а затем он начал не рассыпаться в прах, а просто таять, превращаясь в лужу чёрной, маслянистой жижи.

Когда всё закончилось, наступила оглушительная тишина, нарушаемая лишь нашим тяжелым дыханием. Я стояла, опустив жезл, и меня шатало. Энергия Кристалла, смешавшись с алкоголем, вызвала приступ дурноты. Мир перед глазами плыл. «Отличная работа, Сейлор Мун», сказала Венера, устало улыбаясь. Я попыталась улыбнуться в ответ, но губы не слушались. «Ты выглядишь бледной, Ами подошла ближе, её умные глаза внимательно изучали моё лицо. Твоя энергия нестабильна. Удар был… другим. Более хаотичным». «Просто устала», выдавила я. «Тяжелая была неделька в школе». Ложь. Всегда ложь. Мамору подошел и мягко взял меня за плечи, чтобы я не упала. «Ты была великолепна, Усако. Но Ами права, ты на пределе. Пойдем, я провожу тебя домой».

Его близость, его запах, его забота все это было как соль на рану. Я хотела прижаться к нему и разрыдаться, рассказать всё. Рассказать, как мне страшно, как я больше не могу быть Сейлор Мун, как я ненавижу эту силу, которая разрушает меня. Но я не могла. Я видела в его глазах восхищение героиней, а не жалость к сломленной девушке. И я не была уверена, что вынесу эту жалость.
«Нет, не надо», я осторожно отстранилась. «Я сама. Мне нужно… побыть одной. Проветриться».
Он выглядел удивленным и немного обиженным. Девочки тоже переглянулись. Я никогда не отказывалась от его компании. «Усаги, что-то не так?» голос Рэй был непривычно мягким, почти без обычной колкости. «Всё так, всё просто заебись! я сказала это слишком резко, почти сорвавшись на крик. Просто оставьте меня в покое! Пожалуйста».

Я отвернулась, чтобы они не видели, как дрожат мои губы, и, не сказав больше ни слова, подпрыгнула, исчезая на крышах ночного города. Я бежала, не разбирая дороги, пока огни и звуки порта не остались далеко позади. Одинокая фигурка в матроске под безразличной луной, я неслась прочь от тех, кого любила больше всего на свете, потому что показать им свою сломленную душу было страшнее любой битвы. Впереди меня ждала пустая комната, тишина и маленький тайник под полом единственное убежище, которое у меня осталось. Завтра я снова надену маску, но сегодня ночью воительница Сейлор Мун проиграла свой главный бой, бой с самой собой.

Здесь время, кисель в алюминиевой плошке, скупое, густое, тягучее, злое. Здесь солнце скользит по узорам дорожки, Как будто бы ищет кого-то, кто вдвое, Моложе и крепче, чем те, кто сидят Рядами у окон, в халатах казённых, И в пыльные стекла бесцельно глядят. На мир запредельный, чужой, оживлённый. Здесь утро приходит со скрипом каталки, С таблетками в горстке, со шприцем холодным. Здесь ночи, бессонницы призрак нежалкий, Блуждающий в сумраке душном, свободном, От снов и желаний, лишь хрипы и стоны, Да шепот молитвы, да кашель сухой... А в ящиках тумбочек, детства иконы, И выцветших карточек скомканный рой. Вот баба Катюша, морщины как реки, Просохшие русла великих печалей. Она вышивала крестом обереги, Всем внукам, которых почти не встречает. Она про войну говорит, про Победу, Про то, как мальчишкой был дед её, Коля... Её навещают раз в год, по-соседски, И пачка зефира, вершина застолья. А рядом полковник, взгляд острая сталь, Хоть руки дрожат и не держат газеты. Он строил Байконур, он видел ту даль, Куда уносились в небо ракеты. Теперь его космос, четыре стены, Коридор до столовой, медлительный лифт. И орден под штопаной складкой штанины, Как горькой судьбы позабытый курсив. Здесь память коварный, безжалостный мучитель. То вдруг подступает волною горячей, И в крике срывается: «Мама! Учитель!» То прячется, путая внуков и дачи. «Сыночек, ты вырос... А кто ты, простите?» И смотрит в упор, и не видит лица. «Оставьте... Пройдите... Мне плохо, уйдите...» Бессвязная повесть без глав и конца. А в праздники пахнет больничной гвоздикой, Приносят пакеты с едой «повкуснее». Звучит в коридоре концерт полудикий, Под скрипку и чей-то баян из фойе. И смотрят стареющие Галатеи На юных артистов с улыбкой пустой. И хлопают вяло, и ждут поскорее Вернуться в палату, в привычный покой. Здесь самый желанный, единственный гость, Не сын с апельсином, не внучка с открыткой. А сон без кошмаров, чтоб просто пришлось заснуть, и не встать, и не быть этой пыткой. Чтоб тело унялось, чтоб разум затих. Чтоб чья-то рука, не сжимая, разжалась... И в папке с историей, маленький штрих, Где в строчке «убыл» умещается «жалость». А дом продолжает, скрипит, шелестит, Приёмное снова кого-то встречает. Он смотрит на мир из-под каменных плит, и ждёт, и молчит, никого не прощает...

Автор: Владислав Ходымчук

Мы представляли себе летающие машины, которые бесшумно скользят по небу, а не эти грохочущие консервные банки, которые сейчас забивают наши дороги. Мы мечтали о роботах-помощниках, которые будут выполнять всю рутинную работу, а не о том, чтобы самим вкалывать по двенадцать часов в день, чтобы хоть как-то сводить концы с концами. Мы верили в телепортацию, в космические путешествия, в мир, где нет болезней, голода и войн. Мир, где люди живут в гармонии с природой, где каждый занимается тем, что ему по душе, а не тем, что приносит деньги. "А что мы получили?" Коля горько усмехнулся, отхлебнув из стакана, "Получили "Кин-Дза-Дза", я не мог с ним не согласиться, реальность, в которой мы оказались, была до боли похожа на антиутопию Данелии. Вместо летающих машин пробки, смог и вечные ремонты дорог, Вместо роботов-помощников бесконечная бюрократия, очереди и ощущение, что ты всего лишь винтик в огромной, неповоротливой машине. Вместо телепортации часы, проведенные в общественном транспорте, или в пробках, если повезёт иметь машину.

И люди… люди тоже изменились, они стали похожи на жителей Плюка, каждый сам за себя, каждый пытается урвать свой кусок, не обращая внимания на других. "Ку" и "Кю" стали не просто словами, а целой философией, кто-то "ку", кто-то "кю", и не дай бог перепутать. Мы мечтали о мире, где знания ценятся превыше всего, а получили мир, где ценятся связи, деньги и умение "крутиться". Мы хотели, чтобы наука двигала прогресс, а получили мир, где прогресс движется в основном в сторону новых способов выкачивания денег из населения. "Помнишь, как мы спорили, кто из нас будет Алисой Селезневой, а кто Колей Герасимовым?" я попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой. Коля кивнул, "А теперь мы просто два пацака, которые пытаются выжить на этой планете-пепелаце", мы замолчали, слушая гул холодильника и редкие звуки с улицы. В этом гуле, в этой тишине, было что-то щемящее, что-то, что говорило о несбывшихся надеждах, о потерянных мечтах.

"Может, мы просто не там ищем?" вдруг сказал я, пытаясь найти хоть какой-то луч света в этой беспросветной тьме. "Может, будущее, которое мы хотели, оно где-то рядом, просто мы его не видим?". Коля посмотрел на меня, и в его глазах мелькнула искорка надежды, такая же тусклая, как свет от холодильника, но все же искорка. "Может быть", прошептал он, "Может быть, но пока что, давай выпьем за то, что мы хотя бы не превратились в эцилопов". Мы чокнулись стаканами, горький самогон обжег горло, но в нём была и какая-то странная, парадоксальная сладость. Сладость от того, что мы всё ещё здесь, всё ещё мечтаем, всё ещё ищем своё будущее, даже если оно пока что больше похоже на "Кин-Дза-Дза", чем на "Гостья из будущего"., и кто знает, может быть, однажды, мы всё-таки найдем свой гравицап.

Семь ноль-ноль, дребезжащий укус будильника,

Слепое веко, вздрагивающее под пыткой.

Ты не личность, ты часть могильника,

Снов, придавленных бетонною плиткой.

Холодный пол, кофе, спешка.

Горячая вода, секундная роскошь.

На завтрак, вчерашняя усмешка,

Зеркала, отражающего твою схожесть.

С миллионами тех, кто уже в пути,

В потоке, в давке, в металлическом чреве

Вагонов метро, им тоже нужно дойти.

Достичь, заплатить, выжить в этом вертепе.

Акт I. Старт.

Офис, кулер, гудение ламп,

Запах бумаги, пластика, пота.

На столе твоём поминальный штамп,

Ежедневной, бессмысленной работы.

"Сергей, отчёты к трём.", "Лена, где сметы?"

"Срочно! Важно! Клиент не ждёт!"

Мы в эту гонку впряглись с рассветом,

И финиш когда кто-нибудь упадёт.

Иллюзия роста, график, процент,

Премия, жалкий наркотик для воли.

Каждый новый "успешный" проект,

Лишь новый виток в спирали неволи.

Ты бежишь, ты грызёшься за крохи престижа,

За место у окна, за надбавку к зарплате.

Сосед по столу, что казался всех ближе,

Подставит тебя на корпоративном банкете.

Это правила, это закон лабиринта,

Не смотри по сторонам, не ищи состраданья.

Твоя человечность, деталь от винта,

Что давно заржавел в механизме выживанья.

Акт II. Скорость.

Ипотека, кредит, платёж за машину.

Детей в платный садик, жену на курорт.

Ты сам себе выстроил эту плотину,

И сам теперь ищешь спасительный брод.

Но брода нет, есть только скорость,

Быстрее, выше, ещё один круг.

Ты променял на финансовый тонус,

Рассветы, закаты и тёплые руки подруг.

Ты забыл, как звучит настоящий твой смех.

Ты не помнишь, о чём ты мечтал в восемнадцать.

Твой главный инстинкт, заменяющий всех,

Не отстать, не упасть, не сломаться.

В витринах мелькают чужие улыбки,

Рекламные боги глянцевых сот.

Твои шаги, это просто ошибки,

Ведущие в тот же слепой поворот.

А там, впереди, сыр, большой, ароматный.

Его обещают тем, кто дойдёт.

Но путь к нему лжив и стократно прокля́тый,

И сыр в мышеловке, не призовой фонд.

Акт III. Финиш?

Годы как в мясорубке фарш из событий.

Седина, морщины, тускнеет взгляд.

Сколько ещё нераскрытых открытий

Похоронено было "назад, не надо!"

Всё торопился, боялся проспать,

Каждой минутой боялся не жить.

Но, оказалось, стремился сбежать

От себя самого, от того, чтоб любить,

Просто, без цели, без выгодной сделки,

Дышать глубоко, видеть звёздный узор.

Теперь тишина, негромкие стрелки

Часов твой единственный приговор.

Тишина, и пустые большие квартиры,

Где эхом звучит твой уставший кашель.

Не купишь на пенсию даже икры.

Зато на стене, почётные наши

Дипломы, награды, что пылятся веками,

Прах вчерашних побед, как мираж.

Ты бежал, А куда? За какими крюками,

Цеплялся, и чем был тебе дорог твой стаж?

На пороге смерти, взгляд за спину,

На то, что прошло, на что было потрачено.

К чему эта спешка? Куда эту мину

Ты так безрассудно, упорно затратил?

Финиш? Или новое поле для битв?

За право на скромное место в больнице?

Среди безликих, забытых лиц,

Тех, кто не смог остановиться.

Так беги, до последнего вздоха, беги.

Не дано нам избрать иной доли.

Эти крысиные бега, поди,

И есть наша версия "свободной воли".

Потому что там, за границей дорог,

Где нет указаний, графиков, целей.

Там вакуум, страх, одинокий бог,

Тебя не найдет среди серых постелей...

Конец.

(А будильник зазвонит завтра вновь.)

И начнётся всё заново, семь ноль-ноль.

Подъём, спешка, остывшая кровь.

Всё бежим, играя безропотно роль.

"Крысиные бега"* это идиома, означающая бесконечную, бессмысленную и изнуряющую гонку за выживание, карьерой или деньгами. Этот цикл описывает жизнь "от зарплаты до зарплаты", где постоянный рост доходов ведет лишь к росту расходов, заставляя человека работать больше без шанса остановиться.

Его звали Антоном, он был слеп, не видел света с той зимы, Когда взорвался мир в полуметре от дома. И вывела его из кутерьмы, Из крошева бетона и излома, Чужая, но надёжная рука. Он помнил только, "Брат, держись, немного..." И тёмная, густая, как река, Легла перед глазами им дорога. Он стал одним из многих. Тишина в ушах звенела громче канонады. И ложка билась в стенках котелка, И жизнь была осколок от гранаты, Холодный, острый, въевшийся под плоть, Что ноет и саднит, напоминая... Он так молил, "Помилуй, о, Господь, Верни мне свет! Хоть искру! Умоляю..." Но Бог молчал, и госпиталь молчал. Лишь сёстры подходили осторожно. Он наощупь запомнил свой причал, Железной койки остов непреложный. Он выучил маршрут до тупика, Где в стену упираются ладони. И выл в подушку, чтоб наверняка, Никто не слышал, как душа хоронит. Остатки неба, солнце, синеву, Лицо жены, что стало просто звуком, Как сын смеялся, глядя на траву... Он звал всё это безнадёжной мукой. А после дом, не дом, а тёмный склеп, Где каждый угол враг, а шаг угроза. Где он беспомощен, нелеп, раздет, Как будто в лютые январские морозы. Где каждый скрип натянутый канат, А каждый шорох выстрел запоздалый. Он был солдат, он больше не солдат. Он просто тень в четырёх стенах усталых. И вот тогда она вошла в его, Беззвёздную, глухую круговерть. Не человек, живое существо, Чья преданность была сильнее, чем смерть. Большой, лохматый, тёплый лабрадор, Он ткнулся мокрым носом прямо в руку, И положил башку на край бедра, И выдохнул протяжно, будто другу, Которого сто лет не видел он. Его зовут Гром, голос прозвучал. Он будет вам глазами, ваш заслон, От мира, что для вас навек пропал. Он фыркнул горько, "Пёс? Мне? Что за бред? Убрали бы... Я сам, Я как-нибудь". Но пёс не уходил, и много лет Он будет освещать хозяину путь. Сначала недоверие и злость. Привычка к боли, к сумраку, к беде. Собака стала в горле словно кость, Ходячий памятник его слепоте. Она тянула шлейку. Он кричал. Она садилась, если впереди Был бордюр, и терпеливо ждала, А он шептал, "О Господи, уйди..." Но Гром не уходил, он тихо спал, Положив морду на его кровать. Он каждый вздох и шорох понимал, Учился без команд предугадать. Когда хозяин спотыкался, был стеной. Когда тот падал, подставлял свой бок. Он стал его бронёй и тишиной, Его единственным "не одинок". И человек сдался, однажды, в тишине, Дрожащую ладонь он опустил. На бархат головы, как будто бы во сне, И долго гладил, из последних сил, Скрывая слёзы, "Слышишь, Гром... Ты прав. Я так устал один... Ты не предашь?". И пёс лизнул солёный рукав, Беря хозяина на вечный абордаж. И начался их путь, единый стук, Хозяйской палки и собачьих лап. Они один работающий слух, Один живой, отлаженный этап. Они ходили в магазин, где Гром, Носом толкал знакомые ряды. Ходили в парк, где каждый куст и дом, Хранил тепло знакомой, мирной среды. Они встречали осень и весну, И Гром во сне гонял чужих котов. Хозяин слушал мира тишину, И был к ней в первый раз почти готов. Собака стала частью бытия, Продолжением дрожащих его рук. Он говорил ей, "Мы одна семья, Мой самый верный и единственный друг". Он научился видеть через пса, Вот Гром напрягся значит, близко люди. Вот повел ушами в небеса, Там птица пролетела, что-то будет. Вот он хвостом вильнул, знакомый смех Раздался за углом, соседка с сыном. И этот мир, один, большой, на всех, Вдруг перестал казаться нелюдимым. Шли годы, человек седым виском, Уже не удивлял ни медсестру, ни клерка. И Гром старел, уже не шел бегом, И в бархатной его густой шерстке. Пробилась соль, как иней на заре. Он чаще спал, во сне скуля протяжно. Но шлейку надевал, и во дворе. Все так же вел хозяина отважно. Однажды утром он не встал с ковра. Хозяин звал, "Эй, Гром! Вставай, ленивец!" Но в доме поселилась та дыра, Которой так боялся очевидец. Войны и мрака, тишина была, Не та, что прежде, мёртвая, пустая. Он на коленях к другу приползал, Рукой дрожащей шерсть перебирая... А тело было холодней, чем сталь. Чем тот осколок, что сидел под кожей. И бесконечная, глухая вдаль, Легла на сердце ношей невозможной. Он не кричал, он просто тихо лёг, Рядом с остывшим телом, на полу. И гладил уши, и подвёл итог, Своей слепой судьбе, "Я не смогу... Слышишь, дружище? Я теперь один. Опять один. Зачем же ты ушел? Средь этих стен, безмолвных этих льдин, Ты был единственным, кто путь ко мне нашел... Он прожил ещё год, почти не выходил, Сидел у окна, в котором нету света. И каждому, кто в гости заходил, Рассказывал про пса, про то, что где-то, На Радуге собачьей ждёт его, Лохматый, верный, преданный поводырь. И не было на свете ничего. Чтоб затянуло эту злую дырь. Его нашли весной, он "спал" в своём кресле, И на коленях, сжатая в руке, Лежала шлейка, будто бы все вместе. Они опять идут невдалеке. По солнечной, звенящей мостовой, Где больше нет ни взрывов, ни потерь. И пёс толкает носом, "Я с тобой, Хозяин. Видишь? Открываю дверь..."