sibur.official

Деревянный корабль пролежал на дне 333 года, но после подъёма его мог погубить обычный воздух.

Для археологов найти древний предмет — только половина дела. Дальше нужно сохранить находку: дерево при высыхании может деформироваться, металл — продолжить ржаветь, а хрупкая ткань — рассыпаться от прикосновения. Здесь на помощь приходят полимеры.

Рассказываем, зачем археологам пластик и почему после подъема начинается самая сложная часть работы.

Пластик может спасти древний предмет

Мы в СИБУРе производим полимеры и сырье для них. Среди них — полиэтиленгликоль с «Нижнекамскнефтехима» и метилакрилат с «СИБУР-Нефтехима», из которого получают акриловые полимеры. Обычно эти материалы работают в промышленности и встречаются в самых обычных вещах: автомобилях, сантехнике, текстиле, лекарствах, бытовой химии и многом другом. Но иногда им достаются задачи куда необычнее. Например, помочь древнему кораблю пережить подъем со дна, а археологическим находкам — сохраниться после сотен лет под водой.

Шведский боевой корабль XVII века «Васа» провёл под водой 333 года. Казалось бы, что за это время могло остаться от дерева? Но вода сыграла двойную роль: одновременно разрушала древесину, и помогала кораблю сохранять форму. Бактерии постепенно «убивали» целлюлозу, а образовавшиеся в дереве микроскопические пустоты заполняла вода.

Когда корабль подняли на поверхность, вода начала испаряться — и древесина могла просто сжаться и рассыпаться. Просто поставить корабль сушиться на воздухе — значит рисковать находкой, которая пережила три столетия на дне. Для её спасения использовали полиэтиленгликоль (ПЭГ) — водорастворимый полимер, который постепенно заменяет воду внутри древесины. После затвердевания он поддерживает структуру материала и не даёт ей схлопнуться.

Правда, это очень небыстрый процесс: «Васа» обрабатывали раствором ПЭГ 17 лет. И это не какой-то исключительно шведский способ — в России ПЭГ тоже используют для сохранения археологической древесины. С его помощью в Эрмитаже обрабатывали деревянные артефакты с торгового судна «Архангел Рафаил», затонувшего в Выборгском заливе в 1724 году.

А в Великом Новгороде ПЭГ применяют для сохранения археологических находок из дерева — от посуды до элементов средневековых построек. Так сохранили целых две деревянные двери, найденные в слоях XIV века. Около четырёх месяцев реставраторы ежедневно наносили раствор полимера кистью, а затем сушили двери под плёнкой. Небольшие зазоры и неглубокие трещины всё же появились, но серьёзных деформаций удалось избежать.

Стоп, а если предмет нельзя даже поднять

С деревом и кораблём хотя бы понятно: он большой, его можно аккуратно обработать и постепенно стабилизировать. А что делать, если перед вами какой-нибудь древний фрагмент, который рассыплется прямо в руках? Например, кусок одежды или фреска.

Здесь реставраторы могут использовать поливинилбутираль — ПВБ. Хрупкий объект прямо в земле пропитывают раствором ПВБ. Растворитель испаряется, а внутри остаётся тонкая прозрачная и эластичная полимерная сетка.

Она связывает рассыпающиеся частицы между собой. Получается своеобразный полимерный кокон. После этого находку можно извлечь вместе с окружающим грунтом и довезти до лаборатории, не потеряв по дороге половину артефакта. А дальше специалисты уже могут спокойно заниматься реставрацией.

А что делать с картинами, мечами и монетами

Здесь в дело вступают акриловые смолы. Раньше реставраторы использовали натуральные материалы: желатин, воск, осетровый клей.

Но у природы есть одна особенность: она стареет. Натуральные материалы со временем могут темнеть, терять эластичность, трескаться. А некоторые ещё и становятся едой для грибков и бактерий.

Поэтому в современной реставрации используют синтетические полимеры, в том числе Paraloid B-72 — акриловый сополимер метилакрилата и этилметакрилата.

Главное его достоинство — предсказуемость. Он прозрачный, устойчив к ультрафиолету и температурным изменениям, химически стабилен и не является питательной средой для плесени. А используют его далеко не только для картин.

Растворами Paraloid B-72 реставраторы могут работать с археологическим металлом, керамикой и стеклом. Например, древнюю бронзу нужно защитить от влаги и кислорода, иначе коррозия продолжит разрушать металли. Полимерная плёнка становится для поверхности дополнительным защитным барьером.

Так почему же реставраторы продолжают выбирать полимеры?

Правильно подобранные полимеры укрепляют хрупкие находки и при этом:

• не меняют их цвет и внешний вид;

• не вступают с ними в химические реакции;

• защищают от грибков и бактерий.

В идеале обработка должна быть ещё и обратимой: если в будущем появится способ реставрации лучше, старый полимер можно будет удалить, не повредив сам предмет.

Это, правда, пока возможно не всегда, но мы над этим работаем.

В глубине двора на Торжковской улице в Ленинграде когда-то стоял дом, на который специально приезжали посмотреть со всего города. Не дворец, не памятник — обычный одноэтажный коттедж на «ножке», с панорамным окном во всю стену. Он был собран почти целиком из пластмассы. Через три года его тихо снесли, а сейчас на этом месте остался двор с песочницей, и никто из соседей уже не помнит, что здесь был кусочек несбывшегося будущего.

Сегодня пластик — это то, от чего многие стараются отказаться. Но в СССР он был символом прогресса, освобождения от дефицита и билетом в светлое коммунистическое завтра. Из него готовы были делать не только предметы быта, но и целые жилые дома. Разбираемся, как менялось отношение к пластику.

Химия вместо Ленина

В декабре 1963 года Никита Хрущёв на пленуме ЦК произнес фразу, которая определила промышленную политику на годы вперёд: «Если бы Ленин был жив, он бы сказал, что коммунизм — это советская власть плюс электрификация всей страны плюс химизация народного хозяйства».

Формула была не случайной. По всей стране резко ускорилось строительство химических комбинатов. «Химия» должна была преобразить повседневность каждого советского человека:

● синтетические ткани вместо хлопка и шерсти, которые были в дефиците

● удобрения для полей

● лёгкие и дешёвые материалы для товаров народного потребления.

На фоне жилищного бума власти решили пойти дальше — и попробовать заменить пластиком даже бетон, металл и дерево.

Дом, который не пошёл в серию

Тот самый коттедж на Торжковской построили в 1961 году архитектор Алексей Щербенок и инженер Леонид Левинский. Стены жилого этажа собрали из стеклопластиковых панелей с прослойкой пенополистирола, трубы сделали из винипласта, окна — из оргстекла. Три года дом служил лабораторией — в нем испытывали, как пластик ведёт себя в реальном климате, при перепадах температур и влажности.

В серию проект так и не пошел. Официальная причина — дороговизна эксплуатации из-за необходимости постоянного электрообогрева. Неофициальная версия — советская система просто не любила «индивидуалистские» частные коттеджи вместо привычных панельных многоэтажек. Дом обветшал и был снесен — сегодня о нем напоминают только архивные фотографии и пара статей в старых номерах научно-популярных журналов.

Похожая судьба постигла и многое другое из «пластикового СССР»: дешевая мебель, посуда и предметы быта из пластмассы часто оказывались хрупкими, токсичными или просто недолговечными — тот самый пластиковый стул, который трескался через год, был такой же частью эпохи, как и футуристичные проекты. Вопрос на самом деле не в том, работала ли химизация как пропагандистский лозунг — она точно работала. Вопрос в том, была ли она реальным технологическим прорывом или удобным прикрытием на фоне хронического дефицита нормальных материалов. Вероятно — и то, и другое одновременно.

Дерево, которое не горит

Но не все советские эксперименты с материалами закончились так, как ленинградский дом. Один из самых успешных примеров — дельта-древесина, или бакелитовая фанера, придуманная в конце 1930-х главным инженером Кунцевского завода авиационных винтов Леонтием Рыжковым: березовый шпон пропитывали фенолформальдегидной смолой, прессовали и склеивали слоями. На выходе получался материал прочнее дерева, лёгкий и почти негорючий — критичное свойство для авиации.

Из дельта-древесины делали элементы фюзеляжа истребителей ЛаГГ-3 и самолетов Лавочкина, позже — лопасти вертолётов Ми-10. По легенде, показывая материал Сталину, Семён Лавочкин наблюдал, как тот безуспешно пытался поджечь и разрезать образец — и в итоге распорядился наградить изобретателя орденом.

Сегодня дельта-древесина уже не стратегический материал, но она никуда не делась — из нее до сих пор делают нагруженные мебельные узлы и рукояти инструментов.

Материалы, которые до сих пор летают в космос

Самый неожиданный след советской химизации находится на орбите прямо сейчас. В 1980-х инженеры Центрального НИИ специального машиностроения под руководством Валерия Васильева придумали совмещать композитные материалы с сетчатыми конструкциями: вместо привычной обшивки на ракету наматывали ребра из однонаправленного углепластика прямо на станках с программным управлением.

Разработку создавали для военных ракетных комплексов, но она нашла применение и в мирном космосе — сетчатые композитные переходные отсеки используются в ракетах-носителях «Протон-М» для стыковки со спутниками.

Что стало с советским наследием?

Часть той самой волны химизации 1960-х пережила не только в виде отдельных материалов. Заводы, заложенные тогда в Тобольске, Нижнекамске и Кстово, работают и сегодня. Правда, оборудование там давно другое, как и материалы, которые они выпускают.

В Тобольске на месте советского комбината, запущенного в 1984 году, работает «ЗапСибНефтехим». Тогда завод перерабатывал 3 млн тонн сырья в год, сегодня — около 9 млн. Здесь производят 2,5 млн тонн полимеров: это каждая вторая тонна полиэтилена и полипропилена в стране. За 2025 год предприятие освоило девять новых марок: от полипропилена повышенной жесткости для дренажных труб до полиэтилена для оптических и силовых кабелей.

И площадка продолжает расти. Сейчас здесь готовят к запуску ДГП-2 — новое производство полипропилена. Одна из его главных установок «отщепляет» водород от молекул пропана и получает пропилен. Затем из него делают полипропилен, который используют, например, в медицинских изделиях и деталях автомобилей.

Комплекс ДГП-2 планируют запустить в 2027 году. Он сможет выпускать около 570 тысяч тонн полипропилена в год, в том числе 15 марок, которые раньше в России не производили. После запуска общий выпуск полимеров на «ЗапСибНефтехиме» достигнет 3,3 млн тонн в год, а Россия войдёт в пятёрку крупнейших производителей полипропилена в мире. Для работы нового производства создадут около 300 рабочих мест.

Пожалуй, настоящий итог той эпохи — не только заводы, которые тогда построили. Интереснее то, во что они выросли.

Так это был прорыв или красивая мечта?

Если сравнить список желаемого в 1963-м с тем, что реально прижилось, картина честная: массовое пластиковое жилье — не удалось; дешевая пластиковая мебель для миллионов — по большей части оказалась некачественной; а вот узкоспециализированные, точечные разработки — авиационные композиты, космические конструкции, производства, дожившие до наших дней — пережили страну, которая их создала.

Была ли химизация настоящим технологическим прорывом — или просто красивой ширмой для дефицита нормальных материалов? Что думаете вы?

Они вернулись! Впервые за полвека — в 2025 году — птенцы сокола-балобана родились в Волжско-Камском заповеднике на территории Татарстана. Некогда эти гордые птицы были символом региона, но сегодня по всей России насчитывается не более 1200 гнездящихся пар, и они занесены в Красную книгу как исчезающий вид. Тем не менее, их популяция возрождается прямо на наших глазах (и мы к этому причастны).

Это не просто редкие хищники, в некоторых странах они — самые ценные, элитные птицы, которых можно сравнить с такими же элитными скакунами. Всего несколько лет назад балобана с Алтая продали арабскому шейху за 42 тысячи долларов! Рассказываем, чем уникальны балобаны и что делается для их спасения.

Силач и борец

Слово «балобан» — тюркское, означает «большой», «силач», «борец». И оно близко к истине: длина тела балобана достигает 60 см, а размах крыльев — до 130 см. При этом самки заметно крупнее. Из соколов его превосходит только кречет.

Окраска у вида непостоянная: даже в одной популяции встречаются и совсем светлые птицы, и почти однотонные темно-бурые. Самым редким считается темный окрас, относящийся к алтайскому фенотипу.

На охоте балобан чаще подкарауливает добычу с высокой присады и бьет ее в полете. Или хватает прямо с земли, развивая при этом баснословную скорость: до 120 км/ч в горизонтальном полете и до 250 — в вертикальном пикировании.

В меню пернатого охотника — суслики, пищухи, мелкие грызуны и птицы среднего размера. Отсюда и вполне практическая польза: там, где живет балобан, он работает естественным регулятором численности грызунов, в том числе на сельхозугодьях. Но не брезгует он и «разбоем» и может отобрать рыбу у соседей.

Такого же подхода балобаны придерживаются и в выборе жилья. Своих гнезд они не строят, а занимают чужие — уже покинутые или попросту выгоняют хозяев. Немного ремонта сухими ветками, подстилка из шерсти животных — и можно заселяться.

Куда исчезли балобаны

50 лет назад десятки тысяч балобанов заселяли пустыни, степи и лесостепи на огромных территориях — от Восточной Европы до Дальнего Востока, от Гималаев до пустынь Ирана. Но в 1970-х годах начался бум на соколиную охоту в арабских странах, и спрос на птиц резко вырос. Особое предпочтение отдается именно диким особям, а не выращенным на фермах. На черном рынке стоимость птиц может достигать десятков, а то и сотен тысяч долларов. Смотрите второй сезон «Джентльменов»? Помните, Эдди Хорниман помогает отыскать бесценного сокола, чтобы закрыть крупную сделку и уладить конфликт с влиятельным покровителем? И ценность этой птицы в глазах нужных людей сопоставима с миллионом долларов!

Браконьеры ловят прежде всего самок: они крупнее и ценятся выше. То есть из природы изымают именно тех птиц, которые могли бы вывести потомство.

Еще одна причина вымирания — опоры линий электропередачи, которые стали идеальной присадой для балобанов. Для крупной птицы с широко расставленными крыльями такое приземление в большинстве случаев заканчивается гибелью.

Среди других причин — отравления ядами для борьбы с грызунами, разрушение степных пастбищ, плюс пестициды и распашка целины.

Приемное гнездо

В 2023 году в Татарстане при поддержке СИБУРа запустили большой проект по восстановлению популяции краснокнижных птиц. Птенцов выводят в питомнике и потом выпускают в дикую природу особым способом: до того, как они встанут на крыло, переносят в искусственное гнездо на подходящей территории. Из чего сделаны гнезда? Из поликарбоната! Ведь мы производим этот полимер неподалеку, в Казани, значит и гнезда тоже должны быть из него.

Корм подкладывают так, чтобы птицы не связывали еду с человеком. Со временем соколята начинают летать и постепенно переходят на самостоятельную охоту. Смысл метода в том, что место первых полетов птицы запоминают как родное — повзрослев, они могут вернуться туда гнездиться.

В июне 2026-го сразу 20 молодых соколов отправились на волю в районе Волжско-Камского заповедника. А всего с начала проекта в природу вернули 49 птиц.

Все они находятся под наблюдением — для этого совместно с СИБУРом разработали новую полностью отечественную систему мониторинга. Трекер передает данные о координатах, перемещениях и активности соколов — вместе с информацией об окружающей среде через сеть станций они загружаются в специальную программу. Уникальность разработки в том, что станции используют сразу два канала связи: GPS и радиочастоты. И аналогов в мире нет.

Зачем следить за птицами

Отслеживают выпущенных балобанов не просто из любопытства. Мониторинг помогает определить миграционные маршруты и опасные участки на них, где птицам угрожают опоры ЛЭП или браконьеры. А еще для оценки выживаемости: трекеры показывают ученым, нашла ли птица еду, не погибла ли в первые, самые опасные недели на воле. Если активности совсем нет, это может означать, что надо сменить методику подготовки к выпуску.

А если трекер покажет, что птица резко перестала двигаться или неестественно быстро перемещается в сторону границы, можно передать сигнал полиции или Минэкологии, чтобы перехватить браконьеров.

И конечно, трекеры помогают отследить, возвращаются ли соколы в родные места после зимовки, чтобы вывести потомство. Если это подтвердится, значит, проект по восстановлению Волжско-Камской популяции идет по плану.

Ждать еще несколько лет: обычно балобаны начинают размножаться на четвертом году жизни. Но если вы в 2030-м окажетесь летом на Волге и заметите крупного светлого сокола, который высматривает добычу с высокой присады, есть шанс, что это окажется один из них.

Все, кто играл в Atomic Heart*, помнят главный технологический грааль альтернативного СССР — нейрополимер. Жидкая субстанция, которая служит одновременно батарейкой, вычислительной сетью, искусственными мышцами и мостом между микроволокнистым мозгом и электроникой.

Понятно, что это научная фантастика. Но если убрать сюжетную часть с коллективным разумом, насколько фантастическими остаются свойства самого нейрополимера?

Начнем с самого слова «полимер»

В быту полимеры обычно сводят к упаковке, пленкам и различным предметам обихода. С точки зрения химии это гораздо более широкая группа материалов.

Полимер состоит из длинных молекулярных цепей, построенных из повторяющихся звеньев — мономеров. Меняя структуру этих цепей, их состав и дополнительные компоненты, можно получать материалы с очень разными характеристиками. Одни должны оставаться жесткими под нагрузкой, другие — быть эластичными, третьи — выдерживать высокие температуры или контакт с агрессивной средой.

Поэтому сама идея материала с заранее заданными свойствами вполне реальна. Вопрос в том, сколько этих свойств можно совместить одновременно.

Может ли полимер проводить электричество?

Может. Это не новая разработка последних лет. В 2000 году Алан Хигер, Алан Макдиармид и Хидэки Сиракава получили Нобелевскую премию по химии за открытие и развитие проводящих полимеров.

Обычный полиэтилен длякабельных оболочек действительно используют как изолятор. Но утверждение «полимеры электричество не проводят» в целом неверно: существуют структуры, способные проводить электрический ток.

Такие материалы разрабатываются и применяются для электроники, солнечных элементов, сенсоров и других устройств, где от материала требуется не только проводимость, но, например, гибкость.

Поэтому способность игрового нейрополимера работать с электрическими сигналами сама по себе научной фантастикой не является.

Может ли полимер двигаться или менять форму?

Тоже может — при определенных условиях. Есть материалы, которые умеют реагировать на внешнее воздействие и из-за этого менять свои свойства. Нагрели материал — он сжался. Подали электрический сигнал — изогнулся. Изменилась кислотность среды — увеличился в объеме. Такие материалы называют стимул-чувствительными.

То есть это не «живой» полимер и не вещество, которое само решает, что ему делать. Его структура просто устроена так, что на конкретный сигнал он отвечает предсказуемым изменением формы, объема, прозрачности или других характеристик.

Один из самых наглядных примеров — мягкая робототехника. В обычном механизме движение создают двигатель, шестерни и тяги. А здесь сам материал может сокращаться или изгибаться при подаче сигнала — примерно как мышца сокращается по команде нервной системы. Поэтому такие элементы и называют «искусственными мышцами».

До универсальной субстанции из Atomic Heart, конечно, далеко. Но базовый принцип «подали сигнал — материал физически изменился» вполне реален.

А взаимодействовать с нервной системой?

Это уже более сложный вопрос. Нейроинтерфейсу нужно решить довольно неприятную инженерную задачу: связать электронное устройство с живой тканью.

Металлические электроды для этого используются давно, но у них есть очевидное отличие от ткани организма: металл жесткий, ткань мягкая. Поэтому среди материалов для нейроинтерфейсов исследуют в том числе проводящие полимеры, например материалы на основе PEDOT (поли(3,4-этилендиокси-тиофена). Они позволяют сочетать электрические свойства с механическими характеристиками, которые можно лучше адаптировать под контакт с биологическими тканями.

Иными словами, схема нейрон → полимерный материал → электронное устройство существует не только в фантастике.

До ситуации, когда человеку вводят нейрополимер и он получает прямое подключение к общей информационной системе, разумеется, очень далеко. Но отдельный принцип, использованный авторами игры, вполне узнаваем.

Почему тогда просто не соединить все это в одном материале?

Здесь и заканчивается фантастика, а начинается материаловедение. Допустим, нам нужен материал, который одновременно:

— хорошо проводит электрический ток;
— остается эластичным;
— выдерживает механическую нагрузку;
— работает в широком диапазоне температур;
— подходит для контакта с живой тканью;
— стабилен годами;
— и при этом его можно нормально производить в промышленном масштабе.

Каждое дополнительное требование сильно усложняет задачу. Улучшение одной характеристики может ухудшить другую. А материал, который прекрасно показывает себя в лабораторном образце, еще нужно отмасштабировать, а это очень непросто!

Поэтому в реальной промышленности чаще ищут не «идеальный материал вообще», а материал под конкретную задачу. И в этом, пожалуй, главное отличие настоящей химии от Atomic Heart. В игре можно придумать один нейрополимер и построить вокруг него весь технологический мир. В реальности для разных задач скорее понадобятся разные материалы.

Так научная фантастика чаще всего и работает: не обязательно придумывает технологию с нуля, а берет то, что уже существует в лабораториях и промышленности, и делает несколько очень больших допущений.

Поэтому коллаборацию СИБУРа и Atomic Heart в виде настоящего нейрополимера пока ждать рано.

Если бы нейрополимер реальноизобрели завтра — вы бы согласились на такое подключение к мозгу, или это перебор?

*Atomic Heart — компьютерная игра в жанре шутера от первого лица с элементами ролевой игры, разработанная студией Mundfish (https://mundfish.com)