Колыма, обрыв Дуванный Яр. Это место, где река годами подмывает берег и вскрывает вечную мерзлоту, как слоёный пирог. В одном из слоёв, на глубине десятков метров, учёные из Пущино нашли древние норы арктических сусликов.

Суслик, как любой уважающий себя грызун, делал запасы на зиму: складывал в нору семена и плоды. Потом пришла мерзлота, нору законсервировало, и суслик так и не вернулся за едой. Ни через год, ни через тысячу лет.

Радиоуглеродный анализ показал возраст около 32 тысяч лет. В это время по тундре ещё вовсю бродили мамонты и шерстистые носороги.

Команда Светланы Яшиной и Давида Гиличинского из Института физико-химических и биологических проблем почвоведения РАН решила сделать то, что звучит как сюжет дешёвой фантастики: оживить растение из этих запасов.

Целые семена прорасти не смогли. Зато в незрелых плодах смолёвки узколистной (Silene stenophylla) сохранились живые клетки ткани. Из них в пробирке вырастили полноценные растения.

И они зацвели. А потом дали семена, из которых выросло следующее поколение.

Самый интересный момент: цветки древней смолёвки немного отличались от современной. Лепестки у неё оказались уже и сильнее разнесены друг от друга. То есть это не просто «оживили травку», а буквально посмотрели на то, как выглядел цветок во времена ледникового периода.

Статья вышла в 2012 году в PNAS. Гиличинский до публикации, к сожалению, не дожил.

В 2018 году та же научная школа (Анастасия Шатилович и коллеги) взяла пробы мерзлоты с Колымы и реки Алазеи, разморозила их и положила в чашки Петри с едой.

Через несколько недель в чашках поползли нематоды. Это микроскопические черви возрастом около 30–40 тысяч лет. Они начали есть и размножаться, как будто ничего не случилось.

В 2023 году работу продолжили вместе с немецкими коллегами из Института Макса Планка. Нематода из норы в Дуванном Яре оказалась новым для науки видом. Её назвали Panagrolaimus kolymaensis, а возраст определили примерно в 46 тысяч лет. Для сравнения: неандертальцы тогда ещё вполне себе жили в Европе.

В 2021 году в журнале Current Biology вышла ещё одна работа пущинцев под руководством Любови Шмаковой. Из якутской мерзлоты с глубины около 3,5 метра достали бделлоидных коловраток возрастом примерно 24 тысячи лет.

Коловратки ожили и начали размножаться. Им даже не нужны самцы: эти ребята уже миллионы лет обходятся партеногенезом. Потом их потомков в лаборатории специально замораживали и размораживали, и они снова выживали. То есть это не случайное везение, у них реально есть механизм переживать такое.

При заморозке главная беда для клетки — кристаллы льда. Они разрывают мембраны, как стекло. Такие организмы умеют уходить в криптобиоз: обезвоживаются, накапливают защитные сахара (например, трегалозу) и белки, которые не дают структурам клетки развалиться. Метаболизм падает практически до нуля. Организм не живёт и не умирает, а просто стоит на паузе.

У нематоды из Колымы, кстати, нашли те же гены «выживания», что и у всем известной лабораторной нематоды C. elegans. Похоже, этот набор инструментов у них очень древний.

Мерзлота тает. Те же обрывы на Колыме каждый год обнажают новые слои. Червяки и цветочки — это милота, но в той же мерзлоте лежат и древние бактерии, и вирусы. Французские и российские исследователи уже оживляли гигантские вирусы из сибирской мерзлоты возрастом в десятки тысяч лет. К счастью, они поражают только амёб.

А вот суслик свою заначку так и не забрал. Зато благодаря ему в теплице в Пущино цветёт растение, которое последний раз видело солнце, когда человек ещё не придумал земледелие.

Наверное, я ещё не дорос, чтобы судить о таком. Но их конфликт повис тяжёлым узлом внутри, требуя развязки. 17 лет она ждала, предложив в итоге совместную жизнь ради себя — ради них — позабыв наконец о прошлом.

"Тихое" поколение людей, прошедший войну, названо очевидно так по той причине, что почти никто не захотел трепаться о своей травме и боли. У меня тоже есть пара неприглядных  до  блевоты историй, которые я вряд-ли когда-нибудь кому-нибудь ещё расскажу.

Дед никогда почти не говорил о войне. Я краем уха слышал, как убило брата на его собственных глазах. Поэтому залипать в геройские фильмы — это все равно как слушать "Вставайте люди русские" Прокофьева — кощунственно. Варламов поступил эгоистично — язык не поворачивается сказать. Хотел ли он славы? Вопрос, который кажется бредом. "Колымские рассказы" почти не читают и никогда не будут — слишком мерзкое и неприглядное зеркало он выставил перед всеми. Мог ли он писать молча, оставаясь "прежним" для семьи или перестать жить прошлым — вопросы на которые у меня пока нет ответа и от которых все так и ноет внутри. Она жила надеждой и хотела наконец перестать смотреть в бездну. Выбор, который я бы сделал, пожалуй, и сам. Но он проплыл через все это — лепру, обморожения, мародёрство могил и человеческие отношения, которые нельзя описать словами. О чем бы мог он потом ещё писать? О том, как прекрасно живётся на свете?!

Он мог бы писать о тишине. О том, как дышать после того, как ты видел смерть тысячи раз. О том, как жить, когда внутри — мёртвые. О том, как быть рядом с теми, кто не понимает. О том, как не сойти с ума от того, что ты помнишь, а они — нет. Он мог бы писать об этом. Он и писал. Но не для того, чтобы нравиться. А для того, чтобы не забыть, что он — всё ещё жив. Его удивляло, что вернувшиеся продолжали жить прежней жизнью, не помудрев ни капли и ни чуть не переменившись. Но проползти через самые мрачные и поганые моменты, чтобы потом к ним постоянно возвращаться?!

Травма засела в нем и стала его постоянным фоном, как шахматы для Магнуса (представляю давление родителей, которые подобрали сынку такое имя) , и это самое печальное, что могло случиться — лагерь навсегда остался в нём.

И теперь я с ещё большей ясностью понимаю, что она конечно же безусловно любит, но также и то, что винить её по-прежнему ни в чем нельзя.

Она оставила только свой контур, а я, поняв наконец-то всё вокруг, наконец-то вышел из тени. И наши пути, возможно, не сойдутся больше никогда. Я просто хочу, чтоб она стала по-настоящему счастлива.