romawiza

Глава четвертая: Как я пережил ядерную войну

Глава пятая: Урожай крови и признаний

Прошло два месяца. Два месяца, которые изменили нас больше, чем первая неделя после Катаклизма. Мы уже не были горожанами, играющими в выживание. Мы стали жестче, черствее, тише. Дача больше не походила на дачу — это была маленькая, грязная крепость. Грядки, за которыми ухаживали со слепой, отчаянной надеждой, дали урожай. Картофель, морковь, свекла — небогато, но это была наша еда, наш труд. В загоне, сколоченном из остатков забора, квохтали пять кур, выменянных у бродячего торговца на две пачки соли и батарейки. Они были нашим золотым фондом, нашими несушками. Каждое яйцо делили на всех.

Смерть Николая повисла над нами призраком. Валентина угасла, превратившись в молчаливую тень, выполняющую механическую работу. Сережа стал взрослее и замкнутее, часто уходил к реке и подолгу смотрел на то место. А я… я ловил взгляды. Каждый мимолетный жест между Леной и Мишей отзывался во мне тихим, ядовитым звоном. Они не делали ничего явного. Но было в их молчаливом понимании, в том, как он подавал ей ведро, как она наливала ему воду, что-то закрытое от других. От меня. Это грызло меня изнутри, но признаться в этой ревности, поднять скандал в нашем хрупком мирке — казалось непозволительной роскошью. Мы выживали. Личные драмы должны были подождать. Так я себе говорил.

Угроза из Черниговки материализовалась в лице трех мужчин. Они пришли не тайком, а открыто, по дороге, с ружьями в руках. Их вел тот самый старик, которого мы видели в окне. Рядом с ним шли двое помоложе — коренастый, с медвежьими повадками, и худой, с острым, жадным взглядом. Они остановились у нашего забора, не пытаясь войти.

«Поговорить, — крикнул коренастый. — Хозяйственно».

Мы вышли к ним, выстроившись почти в линию: я, Виктор, Игорь, Миша. Женщины остались в доме, но я знал, что Лена смотрит в щель ставни.

«Овцу мою, что ли, прибрали? — начал старик, не здороваясь. Его глаза были мутными и злыми. — Красивая была. Греться помогала».
Игорь начал было свою легенду про падаль, но старик плюнул.
«Не зарись на чужое, городские. Думали, тут все пусто? Мы тут. И мы помним».

Коренастый, которого звали Семен, взял слово. Его предложение было простым и страшным. Мы на их земле. Мы пользуемся их лесом, их рекой. Значит, платим. «Оброк», — сказал он с ухмылкой. Часть урожая. Часть улова. Яйца. Раз в две недели. За это они нас «не тронут» и «предупредят, если другие появятся». Иначе… Он не договорил, просто почесал ствол ружья.

«Это грабеж», — тихо сказал Виктор.
«Это налоги, — парировал худой, Витяк. — Цивилизация, блин. Выжили — платите. Не хотите… ну, у нас тут и без вас голодных хватает».

Угроза была наглая и абсолютная. Они знали, что мы не уйдем. Уходить было некуда. Спорить с тремя стволами было безумием. Мы сдали первую «дань» тут же: полмешка картошки, ведро моркови и пять яиц. Забирая это, Семен кивнул на наш огород: «Ухаживайте. Нам к осени побольше нужно».

Это унижение било по больному. Мы, городские, которые за два месяца научились пахать землю, оказались батраками у деревенских. Игорь рвал и метал, но поделать ничего не мог. Виктор предлагал выждать, укрепиться, найти их слабое место. Но пока мы были слабее.

Напряжение внутри дома достигло точки кипения. После одной из стычек на реке, где Витяк с товарищами отобрали у Миши и Игоря почти весь улов, Миша вернулся в ярости.
«Мы не можем так! — кричал он, швыряя пустое ведро. — Они сожрут нас по частям! Надо бить!»
«Чем? — спокойно спросил Виктор. — Ружье одно. У них — три. Топоры против пуль?»
«Тогда будем ночью! Поджигать!»

И тут Лена, которая молча слушала, вдруг встала и резко сказала Мише: «Хватит! Ты себя не героем возомнил? Тебя одного зарежут, как ту овцу!» В ее голосе была не просто забота о группе. Была личная, острая тревога именно за него. Все замерли. Взгляд, которым они обменялись, был слишком долгим, слишком полным. Прозрачным. Я увидел, как Валентина опустила глаза. Игорь усмехнулся. Правда, которую я так долго прятал от себя, стала очевидна для всех в этой комнате.

Стычка, которая все перевернула, случилась из-за ерунды. У Лиды снова поднялась температура. Нужны были антибиотики, которых у нас не было. Витяк, во время очередного «сбора дани», обмолвился, что у них в деревне мужик с аптекой сидит, меняется. Решение было рискованным: идти в деревню и пытаться выменять лекарства. Вызвался Миша. Он сказал, что знает, как договориться. Яростно против была только Лена. «Не пущу!» — говорила она, и в ее глазах был настоящий животный страх. Но выбор стоял между риском и возможной смертью ребенка. Виктор пошел с ним для прикрытия.

Они не вернулись к условленному времени.

Мы замерли в ожидании. Стемнело. Лена ходила из угла в угол, как раненая волчица, не в силах скрыть свою агонию. Ее страх был настолько явным, настолько личным, что даже Игорь не решался на язвительные комментарии.

Выстрелы донеслись со стороны деревни ближе к полуночи. Не одиночные. Короткая, хаотичная перестрелка. Потом — тишина.

Мы бросились туда, нарушив все правила осторожности. Нашли их на околице, в придорожной канаве. Виктор с простреленным плечом, истекающий кровью, но живой. И Миша. Он лежал на спине, глядя в черное небо. Пуля вошла ниже ключицы. Он был еще жив, когда мы подбежали. Его глаза нашли Лену, которая с рыданием рухнула рядом.

«Лен… прости… не смог…» — его голос был хриплым пузырем.
«Молчи, молчи, все будет…» — она прижимала к ране тряпку, которая мгновенно пропитывалась алым.
Но он смотрел на меня. «Артем… прости… мы…» Он не договорил. Свет в его глазах померк. Взгляд застыл, устремленный куда-то поверх нас, в ту ночь, которая забрала его.

Лена не закричала. Она затихла, как камень. Потом медленно подняла на меня глаза. И в них не было ни страха, ни стыда. Только пустота и какая-то страшная правда.
«Мы с ним, — сказала она четко, голосом без колебаний. — Да. Были. Потому что ты умер для меня в тот день, когда принес украденное мясо и солгал мне в глаза. Ты стал одним из них. А он… он просто боялся. Как я».

Ее слова упали, как удары топора. Я стоял над телом мертвого человека, глядя в глаза жены, и понимал, что наш мир рухнул окончательно. Не из-за деревенских, не из-за голода. Из-за той гнили, что мы впустили в себя. Мы украли овцу, а в итоге украли доверие, любовь, человечность. И вот расплата лежала у моих ног — мертвый муж сестры, сломанная жена, и враги, которые завтра придут за двойной данью за убитого.

Мы молча несли тела обратно. Виктор, истекая кровью, шел сам. Лекарства для Лиды мы так и не получили. В руке у Миши был зажат маленький, окровавленный пакетик с пенициллином, выпавшим из кармана. Он достал его ценой жизни. Ценой, которую мы все должны были теперь заплатить сполна. Начинался новый этап нашей войны. Не за урожай. Не за куриц. А за право остаться людьми в мире, где это право нужно было каждый день доказывать кровью.

Глава третья: Как я пережил ядерную войну

Глава четвертая: Грязь на душе и в ручье

Вылазка в Черниговку началась под знаком тревожной решимости. Шли втроем: я, Игорь и, против его воли, Виктор. «Два горячих головы и один холодный глаз — оптимально», — заявил капитан, и спорить было бесполезно. Мы шли лесом, избегая дорог, с пустыми рюкзаками за спиной и каменными тяжестями вместо сердец.

Деревня предстала перед нами мрачной и неестественно тихой. Ни дымка из труб, ни звуков. Несколько домов стояли с распахнутыми дверями, что было хуже любых замков. Возле одного сарая мы увидели то, что искали: заросший бурьяном загон и в нем — три тощие овцы. Живые. Сердце екнуло от дикой, неприкрытой надежды.

«Ни души, — прошептал Игорь, его глаза загорелись хищным блеском. — Бери и уходим. Быстро».
«План был — найти людей, договориться», — шипя, напомнил я.
«Какие люди, Артем?! Тут мертвецки! Они либо сбежали, либо мертвы! Овцы сами сдохнут!»

Виктор молча наблюдал, его лицо было непроницаемой маской. Он кивнул в сторону крайнего дома, где на заборе висела тряпка, похожая на сигнальную. «Кто-то был здесь недавно. Это мог быть знак для своих».
Но Игоря уже было не остановить. Голод, страх и месяцы бессилия нашли выход. Он перелез через низкий забор, неловко, с животной грацией подкрался к овцам. Они беспокойно заблеяли. Он выхватил нож. Я замер, парализованный отвращением и пониманием необходимости. Виктор резко выдохнул: «Идиот. Сейчас на весь лес…»

Все произошло за считанные секунды. Игорь, не будучи мясником, действовал жестоко и неопрятно. Кричащее, хлюпающее месиво в загоне, его перемазанная в крови куртка. Он волок за ноги еще дергавшуюся тушу к забору. В этот момент в окне дома напротив мелькнула тень. Прямо на нас уставилось бледное, искаженное лицо старика. Он не кричал. Он просто смотрел. Этот безмолвный взгляд был страшнее любого обвинения.

«Видели, — хрипло констатировал Виктор. — Уходим. Сейчас».
Мы втроем, спотыкаясь, потащили тяжелую тушу в лес, оставляя за собой яркую, предательскую полосу крови на траве. Никто не гнался за нами. Молчание преследовало нас пуще погони. Игорь, придя в себя, бубнил: «Один старик… что он сделает? Он нас даже не видел толком». Но в его голосе звучала трусливая бравада. Виктор не сказал ни слова. Он лишь отрезал кусок от своей куртки и молча, с яростью, вытирал окровавленные руки о мох.

На обратном пути мы договорились о легенде: нашли заброшенный загон с уже мертвой овцой. Падаль. Не украли, а спасли от гниения. Грязная, трусливая ложь, которая легла между нами тяжелее туши.

Возвращение на дачу должно было стать триумфом. Мясо! Но праздника не вышло. Женщины, увидев окровавленную, плохо освежеванную тушу, побледнели. Анну стошнило. Лена отвернулась, и в ее глазах я прочитал не благодарность, а ужас и вопрос. Вопрос, на который я не мог ответить честно.

А потом мое внимание привлекло другое. Миша, помогавший развешивать мясо в сарае для проветривания, случайно коснулся руки Лены, поправлявшей крюк. Касание было мимолетным. Но не таким, каким касаются родственники или товарищи по несчастью. В нем была странная, интимная задержка. Лена не отдернула руку сразу, а лишь чуть замедлила движение. И их взгляды встретились — быстрый, глубокий, полный какого-то невысказанного понимания. Точно так же они смотрели друг на друга за ужином, когда все ругались из-за распределения обязанностей. Меня будто обожгло. Ревность, дикая и нелепая в этом аду, зашевелилась в груди черным гадом. Я стал ловить эти взгляды, эти случайные близости в тесноте дома. Мое молчание о краже овцы стало казаться мне не тактической хитростью, а знаком какого-то общего падения, внутри которого зрели и другие, более личные предательства.

На следующий день нужно было отвлечься. Николай, тесть, особенно тяжело переживал всю эту кровавую историю с мясом. Он тосковал по нормальности. «Схожу на речку, — сказал он за завтраком, избегая смотреть на висящее в сарае мясо. — Разведу удочки. Рыбка хоть бульон даст, не как это…» Он не договорил. Все понимали. Ему нужно было побыть одному, вспомнить прошлую, мирную жизнь, где рыбалка была хобби, а не необходимостью.

Его отпустили. Один. Это была наша роковая ошибка.

Беда пришла, как всегда, неожиданно. Днем с леса, со стороны Черниговки, донесся отдаленный, но четкий звук выстрела. Один. Потом второй. На даче все вздрогнули, как по команде. Паника, сдерживаемая с момента нашего возвращения, вырвалась наружу. «Это они! Идут!» — закричала Оля. Виктор схватил ружье. Игорь побледнел до зеленого цвета.

И в этот момент мы услышали с реки дикий, раздирающий душу крик. Не мужской, а детский, полный абсолютного ужаса. Это кричал Сережа, который с Анной и Лидой пошел по ягоды в сторону, откуда была видна река.

Мы бросились туда, спотыкаясь, с бешено колотящимися сердцами. Картина, открывшаяся нам, врезалась в память навечно.

Сережа стоял на обрывистом берегу, указывая дрожащей рукой на быструю, темную воду. Под кручей, в небольшом омуте, беспомощно барахтался и уже почти не кричал Николай. Его старый полушубок, тяжелый от воды, тянул ко дну. Он хватал ртом воздух, и в его глазах был не просто страх, а глубокая, обидная растерянность: как так? Простая рыбалка… Он же всегда умел…

Виноваты были все. Выстрелы, которые заставили его в панике вскочить и, возможно, поскользнуться. Неумение как следует плавать. Возраст. Наше недоглядение. Холодная вода.

Миша, не раздумывая, ринулся в воду. Он доплыл до тестя, схватил его. Но Николай, в панике, вцепился в него мертвой хваткой, утягивая под воду. Началась страшная борьба не со стихией, а с инстинктом самосохранения человека. Артем, сбросив куртку, поплыл на помощь. Вместе они кое-как выволокли неподвижное, тяжелое тело на берег.

Но было уже поздно.

Мы пытались делать искусственное дыхание, давить на грудь. Лида ревела на руках у Анны. Лена рыдала, прижимая к себе Сережу, который твердил сквозь слезы: «Я видел, как он упал… я бежал, но так далеко…» Валентина, жена Николая, стояла на коленях рядом, не плача, не крича, просто гладя мокрые волосы мужа, и в ее глазах было пустое, бездонное небо, в котором не осталось ни одной надежды.

Он умер не героем в борьбе за выживание. Он умер по глупой, нелепой случайности. От испуга и холодной воды. Его смерть, тихая и грязная, на берегу, была страшнее любой гибели в бою. Она не имела смысла. Она лишь показала нам, что смерть теперь ходит за нами по пятам не только в образе голода или чужих пуль, но и в скользкой речной глине, в секунде паники, в простой человеческой слабости.

Мы молча несли его тело обратно к даче. Мясо украденной овцы все еще висело в сарае. Предательская связь между Леной и Мишей, казалось, на мгновение забылась в общем горе, но я знал — она никуда не делась. А в лесу, там, откуда прозвучали выстрелы, возможно, сидел старик, оплакивающий свою овцу. И теперь мы были с ним на равных: у каждого своя мертвечина. У него — украденная скотина. У нас — украденная жизнь и грязь на душе, которую не смоешь никаким уличным душем. Мы перешли какую-то черту. И обратной дороги не было.

Глава 2: Как я пережил ядерную войну

Глава третья: Запах страха и земли

Прошла неделя. Острая паника первых дней сменилась тягучей, изматывающей рутиной выживания. И именно в этой рутине, как ржавчина, проступили трещины, о которых мы и не подозревали, когда спасались бегством.

Первой дала о себе знать еда. Тревожная инвентаризация, проведенная Леной и Валентиной, выдала сухой, беспощадный итог: наши привезенные запасы (макароны, крупы, консервы) таяли с пугающей скоростью. Погреб с соленьями был полон, но, как мрачно заметил Миша, «на одном рассоле да огурцовом рассоле далеко не уедешь». Огород, наша главная надежда, был лишь обещанием. Редис еще не налился, зелень — не еда, а витаминная добавка. Ловушка силосной ямы, куда мы скидывали сорняки для будущего корма скоту, показывала, насколько наше мышление оторвано от земли: мы готовили корм для животных, которых у нас не было.

Паника на этот раз пришла не с истерикой, а с тихим холодком в животе. Она витала за обеденным столом, когда Валентина раскладывала по тарелкам скудные порции тушенки с крупой. Взгляды людей стали задерживаться на хлебе, считая куски. Детям по умолчанию отдавали лучшие кусочки, но Сережа, видя осунувшиеся лица взрослых, начал отказываться: «Я не хочу, я не голодный». Это была ложь, от которой сжималось сердце.

Конфликт, однако, разгорелся не из-за еды, а из-за вони.

Точнее, из-за нас самих. Дача не была рассчитана на постоянное проживание одиннадцати человек. Уличный туалет-«скворечник» стал местом тихого отчаяния и источником нестерпимой вони в жару. Мыться было негде. Первые дни протирались мокрыми полотенцами, но грязь, пот и страх въелись в кожу. В маленьком доме запахи стали оружием.

Все началось с пустяка. Оля, всегда следившая за собой, в слезах жаловалась Игорю, что от него пахнет «хлевом и отчаянием». Игорь, и без того озлобленный, взорвался на всю избу:
«А от тебя, моя рафинированная, пахнет страхом и городской дурью! Хочешь духи? Иди в город, может, в разбитом супермаркете найдешь!»
«Не смей так!» — вступилась Лена.
«А как смей?! — заорал Игорь, обращаясь уже ко всем. — Мы тут медленно превращаемся в свиней! В прямом смысле! Вонь стоит, будто мы уже сдохли! Дети чешутся! Это что, жизнь?!»

Виктор, как обычно, пытался навести порядок с помощью логики: «Гигиена — это профилактика болезней. Болезней, от которых у нас нет лекарств. Нужно построить летний душ. Бак на крышу сарая, черный полиэтилен для нагрева воды».
«Из чего?! — саркастически спросил Николай. — Из хорошего настроения? У нас гвозди на вес золота!»
«Из того, что есть! — рявкнул Артем, не выдержав. — Из старой бочки, из шланга, который валяется в сарае! Или вы хотите, чтобы следующей заболела Анна? Или Сережа?»

Идея с душем стала глотком надежды, отвлекающим маневром. Мы, мужчины, с облегчением кинулись его мастерить, лишь бы не сидеть в этом напряженном молчании. За два дня соорудили неказистую, но работающую конструкцию за баней: бочка на крыше, затянутая черным пакетом, длинный шланг с краном. Первый теплый душ под открытым небом стал почти священным ритуалом. Люди выходили из-за загородки другими — с разгоревшимися лицами и тенью улыбки. Но это был пластырь на гнойную рану.

На совете, который теперь собирался каждый вечер, Виктор выложил новый, неизбежный план: «Нам нужен свой белок. Долгосрочный. Рыба из реки — ненадежна. Нужны куры. Хотя бы несколько несушек. И пара поросят. Они быстро растут».
В воздухе повисло тяжелое молчание. Все понимали необходимость. И все понимали цену.
«А где их взять? — тихо спросила мама. — На птичьем рынке?»
«В ближайшей деревне, в Черниговке, — сказал Игорь, и в его голосе зазвучали опасные нотки. — У них там у всех были куры. Думаю, и сейчас есть».
«Это грабеж», — выдохнула Анна, прижимая к себе уже выздоровевшую, но испуганную общими криками Лиду.
«Это обмен! — парировал Игорь. — У нас есть что? Соль! Спички! Банки! У них, может, куры дохнут от отсутствия соли или они сидят в темноте без спичек! Мы не будем отбирать. Мы предложим».
«А если они не захотят «предлагать»? — спросил Миша. — Если у них есть ружье и они считают этих кур своими?»
«Значит, будем договариваться! — Игорь вскочил. — Или мы так и будем сидеть и ждать, пока у нас начнутся голодные обмороки? Я не могу больше смотреть, как мой племянник худеет на глазах!»

Спор перерос в хаос. Николай кричал, что лезть к людям — безумие. Виктор настаивал на разведке без контакта. Оля плакала. Сережа затыкал уши. В этот момент Лена, обычно сдерживающая эмоции, не выдержала. Она резко встала, и ее стул с грохотом упал на пол.
«Хватит! — крикнула она так, что все замолчали. — Вы все смотрите на это как на поход в магазин! Это не магазин! Там люди! Такие же напуганные, как мы! Может, они больные? Может, они уже стреляют на звук? Или вы думаете, что мы такие особенные, и нам все должны? Мы должны выжить, но не превратиться в тех, от кого бежали!»

Ее слова повисли в воздухе, жгли совесть. Но и голод жгл желудок. Решение было половинчатым и опасным: на следующий день Игорь и Артем идут в разведку к Черниговке. Без контактов. Только посмотреть. Оценить. Виктор настаивал на третьем — на нем, но Игорь яростно воспротивился: «Ты там своим видом всё спугнешь. Ты ходишь как на параде».

Вечер был тихим и тягостным. Каждый зализывал свои раны от словесных баталий. Анна и Лена, помирившись, шили из старых занавесок сумки-мешки для возможного бартера. Игорь мрачно точил нож. Я проверял карту, чувствуя, как холодный комок страха поселился под ложечкой. Мы подошли к черте. Завтрашний день должен был решить, останемся ли мы людьми, пытающимися выжить, или станем просто стаей, ищущей пропитание. А запах страха, смешанный с запахом влажной земли и дыма от костра, стал нашим постоянным, невыносимым спутником. Мы медленно, но верно сползали в ту пропасть, где кончаются принципы и начинается животный закон пустого желудка. И самое ужасное — мы чувствовали это на собственной шкуре.

Глава 1: Как я выжил после ядерной войны

Глава вторая: Наш маленький ковчег

Рассвет второго дня застал нас уже на ногах. Никто, кажется, и не спал по-настоящему. Дом, прежде казавшийся тесноватым для большой семьи на праздники, теперь был нашим ковчегом, плывущим в безмолвном, страшном море нового мира. И, как на том самом ковчеге, сразу стало ясно: места хватит всем телам, но не всем амбициям и представлениям о том, как надо жить.

Дача была не заброшена. Отец до последнего за ней следил, и его хозяйская рука чувствовалась во всем: в крепких ставнях, в аккуратных поленницах, в рядах банок с соленьями в прохладном погребе. На огороде зеленели ранние посадки. Но главными сокровищами были колодец с скрипучим журавлем и массивная русская печь. Они стали центром нашей вселенной.

Первый конфликт созрел за скудным завтраком. Виктор, мой отчим, с военной прямотой принялся раздавать задания, как на плацу: мне с Мишей – укреплять забор, Игорю с тестем Николаем – инвентаризацию в сарае, женщинам – наводить порядок в доме. Николай, всю жизнь бывший начальником, поморщился. Ему претило, что командует отставной капитан.

«Погоди, — сказал он, отодвигая тарелку. — Может, обсудим? Забор — это хорошо, но и о посадках думать надо. Земля ждать не будет».

Виктор ответил холодно и неоспоримо: «Пока нет периметра безопасности, мы — кролики на открытом поле. Сначала стены. Потом грядки».

Спор заглох, не разрешившись, и мы разошлись, унося в себе это первое, колючее напряжение. Оно висело в воздухе гуще утреннего тумана.

Работа, однако, стала лучшим лекарством от паники. Лязг пилы, стук молотков, запах свежеспиленной сосны — все это было осязаемо и понятно. Мы с Мишей, обливаясь потом, таскали бревна, подпирали калитку. Женщины выносили хлам из сарая, кипятили белье в огромном чане на костре. Мама и теща взяли под свой негласный контроль огород и кухню.

Второй удар, уже по нашему благополучию, пришелся на обед. Игорь, проверявший сарай, вышел с пустой канистрой и мрачным лицом.

«Бензин, — сказал он, и все замолчали. — Нашего и здешнего запаса хватит на две, от силы три заправки генератора».

«А зачем нам генератор? — наивно спросила Оля. — Днем и так светло».

Игорь сорвался, его нервы, и без того натянутые, лопнули: «Чтобы ночью видеть, дура! Чтобы не сидеть впотьмах, когда к нам полезут!»

«Не смей так с женой разговаривать!» — вскипел Николай.

Перепалку снова пресек Виктор, не повышая голоса. Его решение было суровым: генератор — только на крайний случай. Ночь — время тишины и темноты. Свет — это маяк для голодных и отчаявшихся.

Но настоящая буря грянула к вечеру. Заболела маленькая Лида. У нее резко поднялась температура, щеки пылали нездоровым румянцем. Анна, и без того на пределе, металась по комнате, ее глаза были полы ужаса. Миша сидел у кровати дочери, сжимая кулаки от бессилия. В нашей общей, наспех собранной аптечке не нашлось детского жаропонижающего.

«Надо в город! Сейчас же! — голос Анны взвизгнул до истерики. — Ей нужны лекарства!»

«Ты с ума сошла? — не выдержал я. — Там сейчас ад!»

«Так что, смотреть, как она горит? Ты ей дядя!»

«Я пытаюсь сохранить жизнь всем! Если я поеду, меня убьют за пол-канистры! Или я приведу сюда хвост!»

Наш крик разрывал хрупкую оболочку общего горя. Казалось, вот оно — первое настоящее испытание, которое разобьет наш ковчег о скалы взаимных упреков. Нас спас Виктор. Он молча вышел во двор, вернулся с горстью влажной, холодной земли и чистой тряпкой.

«Не панацея, — сказал он тихо Анне. — Но так раньше делали. Компресс на лоб. И отпаивать теплой водой с малиной, по капле. Будем дежурить. Всю ночь».

Его спокойная, отеческая уверенность подействовала как успокоительное. Анна, всхлипывая, кивнула. Женщины организовали дежурство. Эта общая беда на время притушила другие конфликты. В тот вечер все говорили шепотом и украдкой поглядывали на раскрасневшееся личико девочки.

Ночью, когда я подбрасывал дрова в печь, ко мне подошел Игорь. Он был трезв, но взгляд был мутным от безнадежности.

«Я не могу так, Артем, — прошептал он. — Этот твой капитан строит из себя Наполеона. Мы просто закапываемся здесь, как кроты. Надо знать, что вокруг. Поселок в двух километрах. Может, там люди есть. Может, они объединились. Или… там можно найти что-то полезное. Лекарства. Хотя бы те же.»

В его словах была своя, горькая правда. Страх изоляции порой сильнее страха угрозы. Я пообещал подумать, и сам чувствовал, как эта мысль, как червь, начинает точить и мой разум.

К утру Лиде стало легче. Температура спала, она уснула ровным сном. Облегчение было почти физическим. За завтраком теща молча положила Виктору в тарелку лишнюю ложьку каши — немой жест признания и благодарности.

Виктор, пользуясь затишьем, объявил о «учебной тревоге». Теперь уже и дети должны были знать, что делать в случае опасности: где тревожный рюкзак, куда бежать, как затаиться. Николай на этот раз лишь тяжело вздохнул, но не спорил. Мы походили на странную секту, разучивающую обряды на случай конца света, который уже наступил.

Вечером, когда тревога отыграли и дети, уставшие от странной игры, уснули, мы сидели в темноте, слушая шипение пустых радиоволн. И тут Сережа, бледный как полотно, тихо спустился с сеновала.

«Папа… — прошептал он, цепляясь за мою руку. — Я в туалет ходил у задней калитки. Там… в лесу… огонек. Маленький. Как от сигареты. Или от фонарика.»

В комнате повисла ледяная, абсолютная тишина. Все взгляды, выхваченные из мрака мерцанием коптилки, устремились на Виктора. Он медленно, без единого лишнего звука, поднялся и взял свое ружье.

«По местам, — сказал он тихо, но так, что слова врезались в самое нутро. — Тишина.»

Мы разошлись, как призраки. Я прильнул к щели в ставне, вглядываясь в непроглядную темень леса. Сердце колотилось, отдаваясь гулом в ушах. Там, во тьме, кто-то был. Наш островок оказался не одинок в этом новом, безжалостном море.

Огонек больше не появлялся. Но иллюзия уединения исчезла навсегда. Угроза была не абстрактной, она дышала где-то там, в двух шагах, за нашим хлипким забором. И я понял, что самая страшная борьба начинается не с внешним врагом, а здесь, внутри этих стен, где под одной крышей кипят страх, усталость и старые обиды. Чтобы выжить снаружи, нам нужно было сначала не сожрать друг друга изнутри. А это, как оказалось, было самой сложной задачей.

Как я выжил после ядерной войны

Глава первая: Беги

Этот день не предвещал ровным счетом ничего. Я, Артем, допивал вечерний чай, смотрел в окно на привычные березы во дворе и думал о том, что завтра надо будет поменять стойку в машине. Из кухни доносился знакомый, уютный звук – Лена, моя жена, жарила картошку с лучком. Пахло домашним, безопасным. Сережа, наш двенадцатилетний, что-то грохотал в комнате, вероятно, снова строя свою крепость из книг и стульев.

Идиллия лопнула в одно мгновение. Не с воя сирен, а с тихого, надтреснутого голоса из телевизора. Голос был незнакомый, официальный и насквозь фальшивый от ужаса. Он говорил что-то про «ответный удар», «неприемлемый ущерб» и «обращение к народу». Потом картинка пропала. На экране повисла мертвая пиксельная сетка, а потом синее поле с надписью «НЕТ СИГНАЛА».

Я застыл с кружкой в руке. Мозг отказывался понимать. Лена выглянула из кухни, вытирая руки о полотенце.
«Что там? Оперу снова сбивают?»
«Выключи», – выдавил я. – «Просто выключи».

Но выключить уже было нельзя. Дверь в квартиру распахнулась так, что ручка вмятина в штукатурке. На пороге стоял Игорь, брат Лены. Лицо у него было серое, как пепел.
«Ты видел?» – хрипел он, не здороваясь. – «По всем каналам… потом все погасло. Оля на соседний этаж сбегала – у них тоже. Ничего нет».
За его спиной маячила его жена, Оля. Она прижимала к груди авоську, туго набитую банками с солеными огурцами. Абсурдная картинка, которая врезалась в память навсегда.

Решение пришло не из разума, а из глубин живота, инстинктивное и неоспоримое.
«Собираемся. На дачу. Сейчас же».
Лена уставилась на меня: «Артем, что ты… может, просто связь пропала?»
«Связь не пропадает у всего мира одновременно! – рявкнул я, и сам испугался своей злости. – Собирай Сережу. Еда, вода, теплые вещи, аптечка. Без разговоров».

Началась не сборка вещей, а какая-то сюрреалистичная давка. Я, как робот, таскал в прихожую мешки с крупой, консервы из кладовки. Лена, с трясущимися руками, совала в сумки детские вещи, фотографии, документы. Сережа, испуганный нашим молчаливым ажиотажем, устроил первую панику:
«Пап, а я «Лего» возьму? Пап, а зачем мы уезжаем? Я завтра с Витьком гулять хотел!»
«Бери что хочешь, только быстро!» – огрызнулся я, и тут же пожалел, увидешь, как у него задрожала нижняя губа.

Нужно было забирать остальных. Машина уткнулась в первую пробку уже на выезде из нашего квартала. Люди не знали, куда ехать, просто ехали, создавая хаос. Где-то вдалеке, на западе, небо светилось грязно-желтым заревом. Это был не закат.

Первыми забрали мою мать, Галину, и ее мужа Виктора. Виктор, отставной капитан, встретил нас уже у подъезда с вещмешком за плечами и своей знаменитой охотничьей «тулкой» в чехле.
«В городе делать нечего, – коротко бросил он. – Стало тихо. Это самое страшное».
Мама плакала, прижимая к себе кота в переноске: «Куда? Зачем? Может, переждем…» Но Виктор просто взял ее за локоть и твердо посадил на заднее сиденье.

Самым тяжелым был дом родителей Лены, Николая и Валентины. Тесть встретил нас на пороге с видом полного недоумения.
«Артем? Что за суета? По телевизору помехи, у меня сердце шалит, а вы тут с чемоданами».
Я попытался объяснить, но слова «война», «удар», «радиация» повисали в воздухе, не долетая до его сознания. Он прожил всю жизнь в этом доме, пережил девяностые, и его мир не мог рухнуть из-за какой-то помехи в телевизоре.
«Мы никуда не поедем, – заявил он твердо. – Это провокация. Надо ждать указаний».
Конфликт нарастал. Лена умоляла, я кричал, что у нас нет времени. Сломала его не наша истерика, а тихий голос Сережи, который спрятался за мою спину:
«Дедусь, пожалуйста. Я боюсь. Поедем с нами».

Старик посмотрел на внука, и что-то в нем надломилось. Он махнул рукой, пошел за своими таблетками. Валентина, уже одетая, молча гладила по голове Лену.

Последними подъехали Анна, моя сестра, с мужем Мишей и крошечной Лидочкой на руках. Лида, завернутая в пуховый платок, крепко спала. На лицах Анны и Миша был один и тот же потерянный ужас.
«Бензина мало, – первым делом сказал Миша. – На заправках давка, чуть не подрались за канистру».

Наш караван из трех машин – мой внедорожник, убитая «Нива» Игоря и микроавтобус сестры – пополз по дороге на дачу, как раненый зверь. В городе уже начался пожар хаоса. Горел автосалон. В окнах супермаркета «У дома» мелькали фонарики, слышался звон бьющегося стекла. Кто-то уже тащил на себе коробки с техникой, абсолютно бесполезной в новом мире. Мы проезжали мимо, и я ловил на себе их пустые, голодные взгляды. Мы были для них такими же мародерами, просто уезжающими в неизвестность.

В машине царила гнетущая тишина. Включили радио. Из динамиков лилась какая-то дикая смесь: патриотический марш, потом истеричный голок какого-то выжившего радиолюбителя: «…Кемерово не в списке, повторяю, не в списке, но волна… идет с запада… радиация…» – писк, и снова мертвая тишина. Лена резко выключила.
«Хватит, – прошептала она. – Не могу».

Конфликт прорвался на пустынной лесной дороге. Игорь, который ехал за нами, вдруг резко сигналил и выскочил из машины.
«Все! – кричал он, подбегая к моему окну. Его глаза бешено блестели. – Мы едем не туда! Надо в городе остаться, скооперироваться с другими! На даче нас как крыс переловят!»
«В городе через три дня начнется резня за банку тушенки! – парировал я, тоже вылезая. – У нас есть дом, колодец, земля!»
«Земля! – истерично засмеялся Игорь. – Ты думаешь, мы фермеры? Мы все сдохнем с голоду первой же зимой!»
Наш спор прервал Виктор. Он вышел из машины, и его спокойный, командный голос прорезал ночь:
«Игорь. Твоя жена плачет. Твой страх понятен. Но сейчас мы – одно целое. Разделимся – умрем. Вопрос закрыт. Садись за руль».
Игорь что-то буркнул, но послушался. Авторитет бывшего военного в экстренной ситуации сработал безотказно.

Когда мы наконец свернули на знакомую, ухабистую колею, ведущую к нашему дому, что-то внутри сжавшееся наконец разжалось. Не стало безопасно – стало тихо. Темнота леса была плотной, почти осязаемой. Мы вышли из машин. Воздух пах хвоей, прелой листвой и свободой. Лида проснулась и тихо заплакала. Анна начала ее укачивать, бормоча что-то нежное.

Дом стоял темным, холодным силуэтом. Он ждал.

Первая ночь. Мы, взрослые, сидели на кухне при свете коптилки. Виктор расстелил карту. Николай, наш тесть, все еще бормотал: «Это ошибка, завтра все наладят…» Но его уже никто не слушал. Мы пили холодный чай из термоса и делили мир на «до» и «после».
«Завтра, – сказал я, глядя на потрескивающий фитиль, – начнем с забора. Потом инвентаризация. Потом…»
«Потом посмотрим, – перебил Виктор. – Главное – сегодня мы вместе. И мы дома».

За окном, в той стороне, где остался город, небо было черным-черно. Ни одного огонька. Только ветер, холодный и чужой, шелестел листьями, принося с собой далекий, едва уловимый запах гари.

Цивилизация кончилась. А наша история, история большой семьи, загнанной страхом в маленький дом у леса, только начиналась. И никто из нас не знал, что будет завтра.