Двенадцать букв, которые мы сами себе разрешили
Есть темы, о которых в России принято говорить громко. Импортозамещение. Технологический суверенитет. Возвращение к истокам. Гордость за отечественное. Слова звучат уверенно, почти торжественно. Но иногда достаточно одной детали, чтобы весь этот пафос рассыпался. И деталь эта — автомобильный номер.
Что написано на нашем номере
Посмотрите на российский регистрационный знак. Двенадцать букв кириллицы: А, В, Е, К, М, Н, О, Р, С, Т, У, Х. Ровно двенадцать. Буквы «Ж», «П», «Ы», «Щ», «Э», «Ю», «Я» на номере не появятся никогда. Их там просто не может быть. Не потому, что они запрещены законом как таковым, а потому, что весь стандарт построен на одном принципе: буква на номере должна выглядеть как латинская.
Это не случайность и не техническая необходимость. Это осознанный выбор. ГОСТ Р 50577–2018 закрепил двенадцать букв как единственно допустимые. Всё остальное богатство русского алфавита было отброшено. Добровольно. Без всякого внешнего принуждения.
Что говорит международное право
Формальное объяснение всегда одно: Венская конвенция о дорожном движении 1968 года. Россия присоединилась к ней в 1993 году. Конвенция действительно предписывает, чтобы регистрационные знаки состояли из арабских цифр и заглавных латинских букв.
Но вот что важно. В той же конвенции есть прямая оговорка: допускается употребление других цифр или букв — при условии, что номер продублирован арабскими цифрами и латинскими буквами. То есть международное право не запрещает кириллицу. Оно лишь требует, чтобы информация была понятна иностранцу. Национальная письменность может остаться. Ее просто нужно продублировать.
Россия выбрала другой путь. Не дублирование, а замену. Не «кириллица плюс латиница», а «вместо кириллицы — латиница». Мы не сохранили свой алфавит и не добавили к нему международный. Мы выбросили свой алфавит и оставили только то, что похоже на чужой.
Как это делают другие
Китай — участник той же Венской конвенции. Но китайский номер состоит из иероглифа, обозначающего провинцию, латинской буквы и цифр. Иероглиф никуда не исчез. Его не заменили латиницей. Его не урезали до «разрешенных» вариантов. Он просто есть — как полноценная часть номера. Китайцы не стали отказываться от своей письменности ради международной совместимости. Они добавили латиницу к иероглифу, а не вместо него.
ОАЭ — тоже участник конвенции. На эмиратских номерах арабская вязь и латинские буквы расположены рядом. Национальная письменность сохранена. Международная читаемость обеспечена. Никто не «парится» о том, что арабский шрифт может кого-то смутить или показаться «несовременным».
Япония использует иероглифы и цифры. Южная Корея — хангыль и латиницу. Десятки стран находят способы совместить свое и международное. Никто не считает, что национальный алфавит — это проблема, которую нужно решить путем отказа от него.
А Россия решила именно так. Не совместить. Не продублировать. А урезать.
Для кого мы это делаем
Вот вопрос, на который никто не хочет отвечать прямо. Если номер нужен для внутреннего учета — для камер, для гаишников, для базы данных — зачем там вообще латиница? Если номер нужен для выезда за границу — почему бы не сделать отдельную серию для международных поездок, а внутренние номера оставить с кириллицей? Если международное право позволяет дублирование — почему мы выбрали замену?
Ответ неудобен. Мы одергиваем себя сами. Не потому, что нас заставили. Не потому, что иначе нельзя. А потому, что глубоко внутри всё еще верим: чужое — правильнее, чужое — солиднее, чужое — безопаснее. Мы годами вбивали себе в голову, что латиница — это знак современности, а кириллица — знак провинциальности. И теперь даже номер, который видят только наши же камеры и наши же инспекторы, подписан буквами, которые мы «позаимствовали» у тех, перед кем давно уже не нужно отчитываться.
Китай не стесняется иероглифов. ОАЭ не стесняется арабской вязи. Они не боятся своей письменности. Они не считают, что национальный алфавит — это что-то, что нужно спрятать или урезать. Они просто добавляют международный элемент к своему. И живут с этим.
А мы боимся. Боимся настолько, что двенадцать букв — это всё, что осталось от русского алфавита на главном документе автомобиля. Боимся настолько, что добровольно отказались от возможности видеть «Ж», «П», «Ы» на номерном знаке. Боимся настолько, что даже не пытаемся использовать право на дублирование, которое нам дает международный договор.
Суверенитет, который боится букв
Технологический суверенитет — это не лозунг. Это способность делать что-то свое и не стесняться этого. Если мы говорим о возвращении к истокам, о гордости за отечественное, о национальной идентичности — то почему на самом массовом, самом повседневном, самом государственном носителе информации о нашем автомобиле нет нашего алфавита?
Мы не ждем, что кто-то придет и разрешит нам кириллицу. Мы уже имеем право на нее. Международный договор это допускает. Проблема не в праве. Проблема в готовности. В готовности признать, что русские буквы — это не стыдно. Что национальный алфавит — это не помеха. Что суверенитет начинается не с заявлений, а с мелочей. С номера. С буквы. С того, что мы сами себе разрешаем.
Пока мы урезаем свой алфавит до двенадцати «удобных» букв, все разговоры о суверенитете остаются разговорами. Потому что суверенитет, который боится собственного алфавита, — это не суверенитет. Это привычка оглядываться на тех, кто на нас давно не смотрит.
