jeroyle

Лене 0.

Когда Лена настойчиво пытается появиться на белый свет, её мама быстро хватает уже сложенные для роддома вещи, и, добежав до соседки, звонит мужу на работу.

Лена этого пока не видит, но мама потом ей рассказывала, что ехали они с отцом на двух машинах: маму, с мигалкой и сиреной везли на "Скорой", за ним следом, с таким же воем, летела огромная ярко-красная машина пожарных.

Рожали, можно сказать, почти вместе. Всей бригадой, благо нервная система пожарных привыкла и не к таким зрелищам.

Лене пять месяцев.

Лена уже узнаёт маму и радостно агукает, когда она появляется в поле зрения. Она улыбается в ответ на улыбку, зажимает в ладошке пальчик и старательно кряхтит, посасывая грудь.

… Когда отец берет ее на руки, у Ленки очень озадаченное выражение маленького личика – как будто она сомневается, что ей сделать: то ли зареветь от страха, то ли заурчать от радости.

Лене два с половиной года.

Её первое слово было "папа" – и Ленкина мама рассказывала об этом со смущенной улыбкой, а отец, суровый кряжистый пожарный, украдкой утирал предательские слезы. Сам он пропустил это знаменательное событие, вытаскивая из сгоревшего до тла барака не поддающийся опознанию труп неизвестного пола.

Ленкина любимая игрушка - железная пожарная машина. Она ярко-красного цвета с облупившейся надписью “01” и открывающимися дверьми. Каждый раз, когда Ленка засыпает с ней в обнимку, она слышит, как сдавленно в другой комнате всхлипывает мать. Лена не хочет заставлять маму плакать и решает, что она уже слишком взрослая, чтобы спать с игрушками. Спустя какое-то время Лена оставляет машинку лежать на полке, хотя всё равно цепляется за неё взглядом.

Теперь мама уже не всхлипывает, а просто трясёт плечами, уткнувшись лицом в подушку -- Ленка подглядывает из-за неплотно закрытой двери.

Лене 4.

- Слушай, мне после обеда убежать надо будет, - отец виновато ссутулил плечи, продолжая споро работать ложкой. После тяжёлого дежурства он всегда активно налегал на свекольник, сам становясь почти аналогичного цвета.

- Опять?.. - едва слышно выдохнула Ленкина мать.

- Фомниф Фитьку? - откусив здоровенный, едва в рот поместился, ломоть хлеба, отец прожевал и напомнил сам: - у него ещё жена два месяца назад родила, чуть на тот свет не отправилась. Её третьего дня увезли в больницу с перитонитом, а родственники все в Абхазии. Наши с дитём посменно сидят и посменно же за Витьку выходят - его на последнем дежурстве балкой пришибло, да я ж тебе рассказывал, нам до сих пор на каждой пятиминутке мозги выносят своей ТБ!

- Помню, - вздохнула мать. - Но он же на больничном, нет?

- Вот именно. А вместо него кто работать будет? Так по кругу и разбираем его смены, сегодня моя очередь. И я это, на подстанции заночую, не хочу вас с мелкой будить. Да и останется там между пересменками, часов пять. Домой доеду и почти сразу обратно надо будет. Давай, любимая, я побежал. Поцелуй за меня Ленку! -- последние фразы он выговаривал уже скороговоркой, торопливо натягивая штаны и пытаясь застегнуть рубашку.

Ленина мать только молча покачала головой, закрывая за ним дверь.

А потом уткнулась в неё лбом и до боли прикусила губу, чтобы не разрыдаться.

Лене 5.

Билеты покупают за неделю – и всю неделю Ленка обмирает от счастья, представляя, как одной рукой возьмёт отца за большую теплую ладонь, другой ухватится за мамину, узкую, но сильную, и, поджав ноги, с визгом полетит в воздухе через лужи. А потом они пойдут в цирк! С сахарной ватой, красноносыми клоунами, воздушными акробатами… Ленка ещё не была в цирке, но уже успела наслушаться от родственников. Цирк представляется ей волшебным, сказочным местом, где вокруг счастье и веселье, где можно забраться к отцу на коленки и весело хохотать, разглядывая ярких артистов.

Ленка донимает маму вопросами ("А акробаты будут? А как высоко они летают?"), с восторгом рассказывает про это соседскому мальчишке, дворовому коту, любимой игрушке и каждому, кто неосторожно задаст золотоволосой малышке вопрос “Ну что, как у тебя дела?”.

Чем ближе желанный день, тем напряженнее становится мама.

И, видимо, не зря.

В самый разгар сборов, когда уже празднично одетой Лене отец заплетает косички (белые банты ждут своего часа), перед подъездом останавливается здоровенный ярко-красный автомобиль. Звонок в дверь возвещает о прибытии добродушного дяди Паши, огромного, похожего на медведя, который всегда с охотой катал Лену на своих плечах и даже пускал подержаться за руль служебной машины.

Взрослые оставляют Лену в комнате, а сами о чём-то вполголоса переговариваются в коридоре. ДядьПаша виновато о чём-то шепчет, мама, как кажется Лене, шипит как сдувающийся воздушный шарик.

Хлопает входная дверь.

В комнату мама возвращается одна и, закусив губу, поправляет заплетённые косы и вплетает в них бант.

- А где папа? - ничего не понимая, спрашивает Лена.

- Папу срочно вызвали на работу, - нарочито спокойным, почти не дрожащим голосом отвечает мама, отчего-то не глядя в зеркало. - Но мы же с тобой и вдвоём сходим, да?

Мир перед глазами Лены начинает расплываться.

Представление она совсем не помнит. Сахарная вата по ощущениям

Лене 8.

Слабая и болезненная, она наконец пошла в первый класс. Лену в школе активно дразнят мальчишки — то рюкзак отберут, то подзатыльников и синяков понаставят. Лена уже не раз говорила об этом маме, но у мамы один ответ: "я что сделаю? Терпи". И Лена терпит, хотя ей очень хочется, чтобы в школу пришёл большой и сильный папа и взгрел всю пацанву за шкирку.

Но ей некогда попросит его о помощи – когда он приходит с работы, Лена уже спит (хотя несколько раз она честно пыталась его дождаться, старательно щуря слипающиеся глаза на свет ночника в комнате родителей).

А когда она просыпается — его уже не дома.

На выходных он тоже где-то пропадает — "волонтёрит", как выражается мама. Лена знает, что её отец помогает слабым.

Лена считает, что она сильная — ведь ей же папа не помогает!

Хотя где-то очень-очень в глубине души она хочет забраться к нему на коленки и захлебываясь слезами, выложить все и про Тимура, который регулярно пинает её рюкзак, и про Влада, который вечно прячет сменку, и про директрису Анастасию Викторовна, которая почему-то свято уверена, что Лена — заводил всех драк и заварушек.

Лене 13.

Ленку распирает от гордости, когда её отец четким и деловитым голосом рассказывает, как надо действовать при пожаре и делится случаями с работы -- самыми простыми, чтобы не пугать школьников. Когда она звала отца на урок ОБЖ, то до последнего боялась, что он не сможет прийти -- но он пришёл и сорок минут рассказывал Ленкиному классу о своей работе. А после урока -- долго стоял, положив Ленке руки на плечи и отвечая на вопросы столпившейся возле них ребятни.

Лена ощущала на своих плечах тяжелые ладони и плавилась от счастья, особенно когда отец отпросил её со следующего урока и следующие сорок минут они провели, сидя на диванчике в коридоре, обнимаясь и делясь друг с другом впечатлениями от проведённого занятия.

Лене 16.

... Она уже не ночует дома, на вопросы матери грубит и огрызается. Отец, к которому обращается за поддержкой мать, несколько раз охаживает строптивицу офицерским ремнём, но это приводит только к тому, что Лерка ещё меньше времени проводит дома.

Когда она сбегает из города в компании таких же друзей, родители бросают все силы на ее поиски – и в результате ещё больше настраивают против себя ершистого отбившегося от рук подростка.

Лерка искренне ненавидит мать, её консервативность и косность...

Лене 17.

… До тех пор, пока не случается непоправимое.

В свои 36 лет умирает её мать.

Больше всего Ленке запоминаются не слезы отца, не обивка гроба, убогая, в фиолетовый горошек, - больше всего подсознание цепляется за руки, ладони матери - опухшие, грубые, с потрескавшейся кожей и узловатыми фалангами.

Обкусанные по самые пальцы.

Их ужины с отцом наполняются неловким молчанием; за день они едва говорят друг другу с десяток-другой фраз.

Через год, когда Лене исполнится 18, она поступит в университет в другом городе и переедет жить в общагу.

Лене почти 18.

В больницу с острым отравлением её привозит “Скорая”. А через час во двор со включенными мигалками - но без сирены - заезжает большая пожарная машина. Ленкин отец поднимает на уши всё отделение - и вопреки правилам ему разрешают остаться у кровати дочери. Он помогает ей поесть и дойти до туалета, ходит с ней по коридору, позволяя ослабевшей девушке опираться себя.

Он остаётся с ней на всё время лечения, и ночью, когда не может уснуть, Ленка долго разглядывает его, сгорбившегося на стуле и слегка подхрапывающего. Это первый раз, когда она замечает на его висках седину.

Сердце болезненно сжимается, но девушке сложно понять, почему.

Лене 29.

Она стоит возле ямы и вопреки всем всхлипываниям и мрачной скорби за спиной, не чувствует ни-че-го, кроме злости. Злости на отца, которого у неё не было, хотя вот он, лежит рядом, в дешёвом деревянном гробу. На более дорогой и представительный, на более достойный не хватило даже тех денег, что собирали всем миром.

Правда, сколько там того мира осталось.

Лену утешающе хлопают по плечам и что-то говорят о том, что её отец был героем. Спасал жизни.

Работал, даже выйдя на пенсию, не в силах оставить любимое дело и оставаться в стороне.

Лена очень хочет ответить, что её отец оставался в стороне все эти годы, что она его почти не знала, что просто рядом жил мужчина, который почему-то уделял чужим людям и детям внимания немного больше, чем тем, кто официально считался его семьёй. Лена очень хочет ответить, закричать, достучаться и докричаться до человека, который был её отцом.

Но не может - и теперь уже не сможет никогда.

Уже дома, после тяжёлых и изматывающих душу поминок, готовясь к очередным суткам - складывая халат и доставая зимнюю форму с огромной, во всю спину эмблемой “03” - она цепляется взглядом за машинку “Скорой”, которую её дочь, Таня, поставила на полку. Раньше девочка всегда засыпала, прижимая белый бок игрушки к груди. За три года Лена ни разу не видела дочь без игрушки.

В груди противно ёкает, но Лена отмахивается - её и так выматывают дополнительные дежурства, сейчас явно не то время, чтобы задумываться о смутном беспокойстве.

Она же обещала Тане свозить её на море.

Со школы Лерка бежала домой окрылённая — первая в её долгой восьмилетней жизни подруга пригласила её домой на пижамную вечеринку, да ещё и с ночёвкой!

Раскрасневшаяся от радости, набравшая полные сапоги снега (ну, не удержалась, проскакала по сугробу — кто бы тут смог пройти мимо?!), она влетела в квартиру и с порога закричала матери на кухне:

— Мама, а меня Наташка в гости пригласила!!

Мать выглянула в коридор, и, вытирая руки, вскинула брови:

— И что это за Наташка? И в какие-такие гости?

Лерка, чувствуя, как стремительно улетучивается радость (но ещё не понимая, почему), чуть тише ответила:

— Подруга, мы с ней за одной партой сидим… Сегодня, к ней домой, с ночёвкой…

-- Какая ночёвка, ты с ума сошла? Ночевать дома надо!

Перед лицом Лерки плюхнули телефон.

— Звони, предупреждай, что ни в какие гости ты не пойдёшь и ни на какую ночёвку тоже!

… — Ну а если просто вечером вернёшься? — Наташка непонимающе бурчит в трубку.

— Нельзя, — Лерка косится на мать, непреклонно скрестившую руки на груди и всем своим видом показывающее отношение к этому предложению. — Меня не смогут встретить…

Почему её не смогут встретить, Лерка и сама не знает, но мама сказала “Мы с отцом не собираемся тебя с твоих гулянок водить!” и Лерка покорно транслирует это в трубку.

— А зачем встречать-то? Сама не дойдёшь, тут же соседний дом? — Наташка обиженно надувает губы.

— Нельзя, — чуть слышно выдыхает Лерка и поскорее вешает трубку, пока не расплакалась окончательно, — Мне нельзя без родителей ходить...

— И о чём ты думала? — отец грозно трясёт тетрадкой перед её лицом.

Лерка глотает слёзы и, сжавшись в комочек, шепчет:

— О задаче…

— Да что ты говоришь?! Что тогда вот это, — короткий толстый палец с неровно обрезанным ногтем тыкает в перечеркнутую красной пастой строчку, — такое?

— Ошибка, — слёзы всё-таки берут своё и катятся по щекам, падают на грудь. Лерка не шевелится от сковавшего её ужаса — и не вытирает мокрое лицо.

— И откуда же она взялась? — брови отца нахмурены, а на лице — смесь злости, разочарования и недовольства.

Лерка молчит.

Ей нечего сказать, они проходили этот разговор по кругу несколько раз — нечасто, но бывало. Лерке плохо давалась математика и иногда она всё-таки приносила четвёрки, а то и тройки — каждый раз получая за это взбучку.

Тетрадь летит в угол и на этот раз, к счастью, не рвётся.

— Надеюсь, — отец сверлит дочь взглядом, — в следующий раз ты будешь внимательнее.

Его надежды не сбываются — всё чаще на контрольных Лерку охватывает парализующий ужас, выметая из головы всякие крупицы знаний. Лерка получает трояк за трояком, скандал за скандалом (в последний раз к отцу присоединяется мать и они в два голоса песочат отбившуюся от рук дочь).

— А может, она и не о контрольной вовсе думает? — осеняет мать. — А о мальчишках каких мечтает?

Жизнь Лерки превращается в ад. Она не знает, что такое секс, но ей упорно твердят, что она им занимается. Ей теперь нельзя выбирать какую одежду, полку в комнату, обувь, цветок на окно купить (Лерка ненавидит комнатные фикусы!), потому что “в этой квартире нет ничего твоего, мала ещё, не заработала!”. Лерка мечтает о своей квартире, потому что “вот будет своя хата, в ней и делай, что хочешь!”

Лерке шестнадцать — и все сверстницы знают, что просто так к ней лучше не лезть. А вот пацаны увиваются кругами, борясь за право переспать с ней. Нет, Лерка далеко не красавица, но она отлично учится и это проявляется во всём, даже в койке, где она также старательно отрабатывает свою долю. А там — может и списать даст, она никогда не отказывается подзаработать.

Однако у Лерки железное правило — как бы её не звали, она не ходит на вписки и сабантуи и ночует всегда только дома. А уже в школе или вместо неё — отрывается по полной, следя, чтобы ни в коем случае и ни на чём не оставалось следов её бурной жизни.

Лерке тридцать семь и теперь она Валерия Андреевна, уважаемый, очень въедливый, дотошный и упорный юрист. Лерке тридцать семь, но её как прежде, окатывает волна ужаса, когда на экране телефона она видит звонок от человека, с которым меньше всего хочет общаться.

— Слушаю, — размышление, брать трубку или нет, заняло секунд пятнадцать; она эгоистично надеялась, что проблема разрешится сама собой. Но собеседник был такой же упёртый.

— Лерочка… Ты же в курсе, мне звонили… Они сказали, чтобы я квартиру освободил…

Разумеется, Лерка в курсе. В курсе, что оставшийся один после смерти матери, её отец попал в “плохие руки” и огрёб через эти руки несколько больших кредитов — разумеется, не увидев денег. В курсе, что ему давали под залог в том числе и из-за её имени, и в курсе, что ублюдки наконец добрались и до родительской квартиры.

— Лерочка… Мне ведь идти некуда… Это же наш дом…

Лерка откинулась на спинку стула, ощущая, как её окатывает ледяной душ адреналина.

— Так это же ваша с мамой квартира, не моя, — вкрадчиво замечает она. — Моего-то там ничего нет.

— Лера… Договор…

— Ну, — Лера делано сочувственно вздыхает; она видит и чувствует, как летит в угол тетрадка с ошибкой в очередной контрольной, — отец, а о чём ты думал, когда его подписывал? Куда смотрел, о чём читал? Или может, о небесных кренделях размышлял?

Собеседник на том конце провода молчит, слышно только хриплое, с присвистом, дыхание.

— В любом случае, надеюсь, в следующий раз ты будешь внимательнее и не допустишь подобных ошибок! — заверила она и положила трубку.

За окном таращат голые ветки заснеженные деревья; в офисе тепло и уютно, но Лерка ощущает противно мокрую ткань блузки, она мерзко прилипает к коже, также, как много лет назад, когда она стояла навытяжку перед грозным и могущественным отцом, который мог одним словом разрушить её вселенную.

И много раз это делал.

“И почему я его так боялась? — отстраненно размышляет Лерка, — он же обычный человек, такой же, как мой секретарь. Хотя нет, Юрик побойчее будет, а это… Просто старик. Беспомощный, бездомный старик.”

Валерия Андреевна долго смотрит в опускающуюся на город ночь: грязь, слякоть, в которую превратился снег, унылые голые обрубки деревьев… Ей нечего бояться — её не достанут коллекторы отца (да и пусть попробуют!), у неё давно уже своя квартира, куда нет хода никому, кроме неё. Она выросла и распрощалась со своим прошлым.

Вот только прошлое продолжало упрямо дёргать её за штанину.

Лерка зло матюгнулась и набрала секретаря.

— Юр, будь добр, найди квартиру где-нибудь подальше и закинь туда моего. Нет, тебе самому перевозить не обязательно. И уж тем более никаких личных встреч со мной, ещё чего не хватало. Давай так: у нас цель, чтобы он не помер на улице и не бомжевал. Всё, в рамках этого делай, что считаешь нужным, хоть в дом престарелых его пристраивай. Давай, спасибо, и тебе вечера.

Лерка давно выросла и распрощалась со своим прошлым.

Вот только с любовью, какой бы изломанной и искалеченной она не была, как Лерка не старалась, распрощаться не получилось.

– Отче наш, И́же еси́ на небесе́х! Да святи́тся и́мя Твое́, да прии́дет Ца́рствие Твое́, да бу́дет во́ля Твоя́, я́ко на небеси́ и на земли́. Хлеб наш насу́щный даждь нам днесь… – машинально бубнила Леська, в такт словами отмахивая поклоны.

Коленки зверски болели – она уже Всевышний знает сколько времени стояла на горохе, но бабушка была неумолима – пока молитву тридцать раз не прочитает – не встанет! Ибо надобно душу очистить, раз уж уродилась такой нехристью.

Бабушка тем временем суетилась у плиты, что-то недовольно бурча под нос, но Леська по опыту знала – считает. Каждую молитву считает, ни разу не ошибалась за всё время. Она же знает, что за внучкой смотреть надобно, ибо бесовское она отродье, постоянно оными терзаемое.

Бесы терзали Леську постоянно. Видно, нравилась она им, бесам. То убраться захочет в воскресенье (“– Ты что, сдурела?! – орала бабка, замахиваясь на девочку вырванным у неё же веником, – Кто же в воскресенье убирается, ты что, больная?!! Вот же бесы тебя мучают, дурную!.. В субботу надо было, в субботу!”), то с домашкой засидится допоздна (“– Четвёртый класс, уже взрослая, сама должна всё делать! Вот я в твоём возрасте ещё и за скотиной ходила, а тебя, падлюку такую, тупицу, бесы мучают!”), то и вовсе останется в школе допоздна, пользуясь моментом, пока учительница добрая и помогает с уроками.

Каждый раз, когда Леська задерживалась в школе, бабушка устраивала скандал, а сама Леська регулярно получала веником по спине.

Бабушка образование не одобряла, считая, что оно от лукавого.

“От удумали же, образование получать ещё… Образование вон у коров на носу бывает, а не у людей должно быть! Выучатся в своих униберситетах – и ходют, непонятно чем занимаются, тьфу! – регулярно бранилась она.”

К её огромному сожалению, на посещении школы настаивала опека. Но бабушка брала своё, ежедневно пропадая с внучкой в храме, отмаливая грехи и отстаивая службы. Только этого ей всё время казалось мало, и поэтому по возвращении домой Леську ждала очередная порция молитв вместе с бабушкой.

На уроках православной культуры Леське говорили, что дети до семи лет безгрешны и не нуждаются в исповеди. До семи лет девочка и не каялась – пока, одуревшая от бесконечных слез и неоправившаяся от шока, не попала к бабушке, которая схватилась за голову и с усердием взялась за воспитание грешницы-внучки.

– Бестолковая, вся в мамку пошла, – ругалась бабушка.

Мать у Леськи и в самом деле была непутёвая – в храм не ходила, молиться не молилась, даже посты – и те не соблюдала, приучая к этому же и дочь. За это её Всевышний её с мужем-нехристью и покарал, веско утверждала бабушка, многозначительно поглядывая на Леську, и добавляла: – А если ты будешь плохо себя вести – и тебя покарает!

Леська изо всех своих маленьких силёнок старалась вести себя хорошо. Бабушка даже иногда была ей довольна.

Единственное, в чём они не могли найти понимания – сон.

От родителей ей осталась всего одна вещица: маленький плеер с длинными проводами-наушниками. Один из них перестал работать давным-давно, но девочка всё равно рьяно оберегала подарок ото всех, особенно от бабушки: та регулярно грозилась отобрать игрушку.

Она не могла уснуть без музыки.

И даже с ней спала очень беспокойно: вскрикивала, ворочалась, – всё сильнее убеждая бабку, что девочку мучает нечистая сила.

Ей каждую ночь снилась авария, унёсшая жизни её родителей.

Засыпать под бабушкину молитву Леська не могла – поэтому девочка только поглубже воткнула наушники, негромко включила музыку и повыше натянула одеяло – зрение у бабушки было слабое, но чем бесы не шутят, вдруг да заметит тонкий провод в ухе?..

… – Леська, лентяйка, просыпайся, в школу опоздаешь! – после нескольких безуспешных попыток докричаться до девочки (опять свои бесовские затычки воткнула, зараза!), бабка подошла к топчану и с нестарушечьей силой сдернула с маленькой фигурки тонкое одеяло, – Вот же паразитка, всё бесы тебя!..

Девочка не отреагировала – и тогда старуха тронула её за плечо, разворачивая к себе лицом.

Сине-фиолетовым лицом с трупными пятнами, покрасневшими белками глаз и отчетливыми почти почерневшими странгуляционными бороздами от петель наушников на шее.

– … мучают…

Добрый день!

Началось все с того, что решили проверить смартфон DOOGEE S60 Lite на наличие вирусов (зачем -- это длинная история, не имеющая особо отношения к делу).

Первый раз проверяли Eset Nod32 для андроида.

Собственно, результат на фото.

Приложение File Guru системное, и удалить его не получается.

Гугл подсказывает, что Android/Agent.BPO -- троянский троян, который обычными средствами тоже фиг удалишь.

Потом, ради интереса, проверили смартфон Dr. Web'ом и Касперским.

Те тоже нашли богатый улов:

Попытка сделать root-доступ ни к чему не привела, т.к. на официальном сайте производителя прошивка битая.

Обновить Андроид до 8 версии получилось успешно, но перестали работать SIM-карты (телефон их тупо не видел).

После отката обратно на 7 Андроид вся вышеописанная гоп-компания радостно активизировалась и вплоть до нынешнего момента активно жаждет крови.

Было написано письмо в компанию Doogee, но ответа от них до сих пор нет.

4pda тоже особо помочь ничем не смог, т.к. модель не сильно распространённая и кастомных ОС на неё нет.

Собственно, вопрос: пикабушники, может, сталкивался кто с этим телефоном и заразой в нём и знает, как это починить?

Домой не хотелось. Я шла, старательно обходя лужи, волоча ноги и сумку со сменкой. Рюкзак оттягивал плечи. Мимо с гиканьем пронеслись одноклассники; выгоревший до белизны за лето Антон с размаху зацепил меня портфелем и сам же едва не рухнул перед мной на колени:

— Ленка, пошли в морятник! Там, говорят, вурдалака[1] видели! — выдохнул он мне куда-то в область живота.

Морятником называли заброшенный Дом офицеров, старое двухэтажное здание, построенное задолго до войны. Часть перекрытий между этажами уже обвалилась и постоянно норовила обрушиться под ногами. Выше первого этажа ходить надо было, постоянно ожидая, что пол вот-вот уйдёт из-под ног. Выбитые окна и куча битого стекла, скрипящие ещё деревянные полы, прогнившие и прогибающиеся под каждым шагом, тёмные углы, затхлость, графитти на стенах, потолках и даже обломках бетона, торчащая тут и там арматура, выщербленная плитка, завывания ветра — всё это постоянно манило школьников забраться внутрь и проверить собственную смелость, несмотря на строжайшие, вплоть до синяков на попе, запреты родителей даже постоять рядом со зданием. Кого-то пугали нечистью: от бабок ёжек, до чертей и ктулху, кого-то тем, что кирпич свалится на голову, кого-то — неусыпно бдящей за детьми милицией, которая узнает и посадит в тюрьму — или донесёт родителям.

Ребята предпочитали тюрьму родителям, но в морятнике регулярно собиралась вся школа — малышня, вроде нас, пятиклашек, днём, после уроков, школьники постарше — вечером, с пивом, кострами и гитарами. Они устраивали настолько шумные гулянки, что, вероятно, пугали собой и нечисть, и милицию.

Я помотала головой.

— Не, Антон. Я это... домой, — против воли шмыгнула носом, — надо домой, — почти шепотом, себе под нос. Пока светло, надо успеть сделать домашку.

Последние метров сто, отделявшие меня от родной квартиры, я буквально заставляла себя переставлять ноги массой с TON 618[2] каждая.

Напряжение удушливой волной пахнуло, едва я толкнула дверь. В квартире, будто в вакууме, было совершенно нечем дышать. Гнетущее молчание, сдавливающее со всех сторон, мешало справиться со шнурками и разуться. От расползавшегося под курткой холода хотелось кричать — а ещё лучше — бежать, со всех ног, далеко, на край света и ещё дальше. Я сбежала куда могла — к заложенному справочниками по астрономии подоконнику в маминой спальне. До заката оставалось ещё часа три — приходилось выбирать между космической историей и математикой — или мерзким сочинением по литературе, времени хватало только на что-то одно. Хотя всё-таки выбор был очевиден — точные науки, особенно астрономия и математика, влекли меня намного больше унылых рассуждений о том, что сказал почивший в бозе триста лет назад автор. Опять сочинение придётся в темноте писать… А завтра — выслушать от училки по галактическому, какая я неряха. Эхх… Зато может, на ночных занятиях по планетологии снова будем девятую планету искать...

За стенкой, на кухне, ругались. Снова. Тема всегда была одна и та же, из года в год менялся только спусковой крючок скандала.

— … А ведь я была в списке поступивших, в отличие от тебя, кретина! Но не-ет, послушала, дура, песню “ты пока роди, я подготовлюсь и вместе поступим”. И где оно это “вместе”, где?! Повесил на меня ребёнка, ночами дома не появлялся — “готовился” он, ага! Каждую шлюху подзаборную “приготовил”, урод! — Отец на этой фразе всегда отворачивался и вжимал голову в плечи, не возражая и не соглашаясь.

Я слышала эту историю из первых и вторых рук. Подруга матери, моя крёстная, на прямо заданный вопрос отнёкиваться не стала, а задумчиво посмотрела на меня, сидящую у неё на коленях, и пожала плечами: дескать, всё равно узнаешь.

Мои родители поступали вместе в инженерно-космический, когда выяснилось сразу три вещи: мама, в отличие от отца, прошла конкурсный отбор и вдобавок оказалась беременна мной.

Отец уговорил её оставить ребёнка и поступить на следующий год — вместе с ним. Вот только через год квоты бюджетный мест урезали в четыре раза, оставив всего три бесплатных места.

Молодые родители остались без перспектив образования и работы, со мной на руках.

А потом мать узнала, что отец, пока она занималась мной и восстанавливалась после родов, нашёл другую девушку, с которой “выпускал пар”.

Какого-то особого выяснения отношений, со слов тёти Кристины, не было — мать просто отдала меня отцу, отправила его к новой пассии и попросила свою маму, мою бабушку, забрать её к себе на Новый Эдем — денег не было даже на межпланетный перелёт.

Когда она вернулась, мы с отцом её ждали — сексуальная подруга отца внезапно не обрадовалась свалившемуся на голову полуторагодовалому ребёнку и выставила нас за дверь. Обоих.

С тех пор родители больше не пытались разбегаться. Начать отношения с нуля — тоже; мать была свято уверена, что отец пользуется любым доступным случаем с кем-нибудь переспать.

Правда это или нет, я не знала.

И знать не хотела.

За спиной хлопнула дверь. Я кожей ощутила волну злости, исходящую от матери, но придраться ей было не к чему: количество света, проникающее сквозь окна, было максимальным, а мои учебники аккуратной стопкой лежали на краю подоконника. Я сидела прямо, старательно выводя буквы — на сочинение всё-таки осталось время и хорошо бы успеть его полностью до темноты.

— Лен, заканчивай давай, — вторгся в мою гонку с солнцем надтреснутый голос матери, — Я спать хочу. Или иди на кухню, если этому мешать не будешь.

Отец уже много лет подряд спал на кухне, занимая единственное свободное на полу место. Делать домашку там — значит заставлять его ютиться вместе со мной на крохотном промежутке в три квадратных метра — но выбора особо не было, за несделанную домашку мне же и прилетит — сначала от училки, потом от матери.

Пусть лучше уж отец ругается.

Вопреки опасениям, он ничего не сказал, когда я осторожно заглянула через дверь. Повернулся на скрип, увидел меня с тетрадкой, и сам поднялся вместе со спальником:

— Проходи, я посижу.

Молчать с отцом было не в пример проще, чем с матерью, но всё равно неловко. Я торопливо дописала сочинение, уже не так аккуратно, собрала вещи и осторожно, стараясь не скрипеть половицами, двинулась к нашей с матерью комнате. Голос отца застал меня на пороге.

— Лена?..

Я обернулась.

Он будто хотел что-то сказать — и резко передумал.

— Спокойной ночи, дочка.

Уже ворочаясь под одеялом и прижимая к себе потрёпанного мной и жизнью побелевшего тигра — отцовский подарок на пять лет — я поняла, что меня так смутило.

Последний раз он называл меня “дочкой” семь лет назад, вручая дорогую даже по нынешним временам плюшевую игрушку.

Интересно, что это означает?..

Ответ я получила через несколько дней.

Едва переступила порог квартиры, неловко стягивая неудобный ранец, как в коридоре возникла мать, по-чуждому собранная, деловитая и отстранённая. Я редко видела её в таком состоянии, но всегда отчётливо ощущала первобытный ужас, когда мать выглядела так. Как будто решилась на что-то… ужасное.

— Лена, не раздевайся. Мой руки и проходи на кухню.

Мрачный, я бы сказала, почерневший отец молча уместился на моей табуретке. Мой угол, в котором ему было кошмарно тесно, он занимал крайне редко.

— Мам?.. — мне стало страшно. Очень-очень страшно.

— Лена, — мама резко села рядом со мной и взяла мои ледяные руки в свои, тёплые и большие. Мозолистые, крепкие красные ладони чуть сжались, побелели, — Мы с твоим папой решили развестись.

Последние слова колокольным звоном отдались в ушах. Кажется, на следующие несколько минут я отключилась — или вообще упала в обморок, потому что обнаружила себя уже на своей раскладушке. Встревоженное лицо мамы нависало в нескольких сантиметрах над моим.

— Мама? — двигать пересохшими, потрескавшимися губами было больно. Но ещё больнее было осознавать.

Мои родители разводятся.

Ещё столетие назад развитие прогресса и технологий позволило государствам заняться реализацией своей главной функции — соблюдением порядка и приведением каждого отдельно взятого гражданина к его личному, персональному счастью.

Теперь каждый носил под сердцем миниатюрный датчик, который позволял сохранять самые важные события в жизни человека. И, как в старых, ещё до-квантовых компьютерных играх, использовать эти события как "точку сохранения". А в случае совершения какой-либо ошибки — поступил не в тот вуз, устроился не на ту работу — "загрузиться" заново.

Как и в старых играх при "загрузке" стиралось всё, чтобы было создано после.

Классовые различия сейчас проявлялись не только в количестве денег, как это было в старину.

Теперь основным мерилом успешности стало количество "точек сохранения": правящие элиты могли себе позволить "сохраняться" каждую минуту. Совершеннолетним беднякам государство гарантировало только базовый минимум: рождение, выбор начальной школы, свадьба и, при наличии свободных средств, рождение ребёнка. Первого. Несовершеннолетние своими точками сохранения распоряжаться не могли.

— Мама... — я не сразу поняла, что плачу, — мама, за что, мама, мамочка!..

— Шшш, дорогая, — мама села рядом со мной. Притянула меня к себе на колени и начала аккуратно гладить волосы, приговаривая, что всё будет хорошо.

Будет. У них с папой — будет. Потому что они уже не будут ни моей мамой, ни моим папой — они станут такими же, как двенадцать лет назад, молодыми, здоровыми и красивыми. И больше никогда не поженятся.

И мама не родит меня.

С того момента, как приедут САГСовцы[3] — меня больше вообще не будет. Политика государства — ничто не должно напоминать людям об их ошибках.

Даже если это дети.

Их дети.

"Чистильщики", как называли обычно работников САГСа, приезжали строго через два часа с момента вызова — именно столько занимала подготовка документов и настройка переносных квартфонов[4], запускающих загрузку из "сохранения".

Когда ребята шептались в коридорах школы, они всегда говорили, что Чистильщики похожи на инопланетян — высокие, худые мужчины, в строгих костюмах и очках. С обязательными жёлтыми защитными стёклами. Их суеверно боялись — даже больше, чем вурдалаков и бабу ягу.

На деле приехали две тётушки, похожие на продавщиц пирожков через улицу: румяные, пухлые, громкие и суетливые.

Пока одна из них разговаривала с родителями, успокаивающе поглаживая их по рукам, вторая подошла к моей раскладушке.

— А кто-о-о это у нас тут? — пухлая рука потянулась потрепать меня за щёку.

— Ошибка, — буркнула я, отворачиваясь к стене.

Я не видела, как рвано, несмотря на показное спокойствие и деловитость, вздохнула на этой фразе мать и как пробежала судорога по лицу всегда спокойного отца.

Но это правда.

Я — ошибка.

И меня сотрут.

— Ну-ну, — со смешком отвернулась от меня тётка, — такая маленькая, а уже с характером.

— Значит, предыдущих сохранений у вас нет? — спокойно уточнила первая тётушка у мамы. Та медленно покачала головой. На моё рождение родители угробили оба доставшихся от родителей наследства и на "сохранение" денег уже не хватило. А после стало не до этого — отцу резко перестали платить зарплату, мама настаивала и ждала, пока ситуация выправится, и копила на "сохранение". Только чем дальше, тем больше они ругались, и до очередного сохранения дело так и не дошло. А теперь родителям было проще отмотать всё обратно.

И меня в том числе.

Тётушка номер два через плечо посмотрела на маму:

— Дорогуша, мне нравится ваш настрой — спокойно и осознанно. Обычно в таких ситуациях матери в истериках бьются — никогда их не могла понять. Вы же снова вернётесь на двенадцать лет назад, уже с нынешними знаниями и опытом! Если вы переживаете о девочке, — она похлопала мать по руке, — Не переживайте, новую родите! Даже лучше прежней!

Мама отвернулась.

— Итак, все готовы? — тётка номер один внимательно оглядела родителей и оглянулась на меня. В руках она держала обычный квартфон с уже настроенной голопроекцией.

"Я — нет!! — хотелось закричать мне. — Я не готова, я не хочу умирать, почему меня не должно быть из-за того, что мои родители когда-то совершили ошибку и поженились?! А потом — ещё одну и родили меня?! Я не ошибка, я не хочу умирать!..".

Тетка номер один ткнула пальцем в светящуюся проекцию.

И меня не стало.

Ошибка была исправлена.

Примечания:

[1] Вурдалаки - живые мертвецы, поднимающиеся из могил. Как и любые другие вампиры, вурдалаки пьют кровь и могут опустошать целые деревни. В первую очередь умерщвляют родных и знакомых.

[2] TON 618 - сверхмассивная (и тяжелая) чёрная дыра. (https://ru.wikipedia.org/wiki/TON_618)

[3] САГС - Служба Администрирования Гражданских Состояний

[4] Квартфон - квантовый карманный смартфон, способный проецировать ту самую синюю объемную светящуюся голографию.

По мотивам https://pikabu.ru/story/ideya_dlya_seriala_6085161.

- Бабуль, подвезти? - бело-желтый автомобиль такси замер рядом с пешеходным переходом. Водитель, немолодой мужчина с посеребрёными висками, наполовину высунулся из окна.

- Изыди, окаянный, - замахнулась на него клюкой бабка. - Тут дорогу перейти не можешь, понабрали своих железяк, носятся по дорогам…

- Так я могу и до дома отвезти, - охотно согласился водитель.

Старуха пожевала губами, подозрительно уставилась в лицо таксисту, посмотрела на летящие по проспекту автомобили. Откуда-то издалека приближались сирены “Скорой помощи”.

- Ага, подвезёшь ты, как же… Ты что думаешь, я не знаю, что вы на своих такси бешеные деньги с пенсионеров требуете, шалопаи?!

Водитель, уже несколько десятков лет не тянувший на “шалопая”, только удивлённо хмыкнул.

- Да ну, что вы, бабуль. Я в социальной службе работаю, мы пенсионеров возим по ценам общественного транспорта.

Бабка задумалась на секунду, пробормотала что-то вроде “ну надо же, и не слышала про такое”, просветлела лицом, и, не успел водитель оглянуться, тут же обосновалась на заднем сиденье, продолжая бурчать на тему государства, не уважающего старость, пройдох-хапуг, которые так и норовят облапошить несчастных пенсионеров, врачей в поликлиниках, ничего не смыслящих в болезнях и работающих только за взятки...

- И не гони! - пассажирка грозно стукнула тростью по водительскому сиденью, едва автомобиль тронулся. - А то знаю я вас, таксюг, моргнуть не успеешь, тут же на тот свет отправите!

Мужчина подавился смешком:

- Ну что вы, Елена Александровна. Я аккуратно езжу, пенсионеров часто перевозить приходится.

- Откуда это ты знаешь, как меня зовут?! А ну остановись! - водитель покосился на уже занесённую над его головой тростью, и укоризненно покачал головой:

- Как же я не знать могу? Вы же почетный житель города, ваша фотография на аллее висела возле моего дома. Регулярно там прогуливался, читал, кто помогал нашу страну развивать.

- И то верно, - Елена Александровна успокоилась, сложила руки на коленях, перевела взгляд в окно. - Тридцать шесть лет я в начальниках провела, и вдвое меньше - в замах.

Водитель бросил удивлённый взгляд в зеркало заднего вида.

- Да, - не без гордости выпятила грудь бабка, - после института-то меня взяли поначалу на завод инженером, да только я к директору завода быстро подход нашла - сегодня глазки построить, завтра после работы вместе с ним задержаться… Ох и красивая я была в молодости, мужики прохода не давали!

- Начальник вас по достоинству оценил?

- А как же! Жена у него, правда была, беременная. Молодая тоже, мы с ней одного возраста были, да только глупой оказалась. Как донесли ей слухи, что мужик её на работе шашни крутит да любовь свою новую по службе продвигает, так она из окна и выбросилась, с неродившимся ребёнком вместе. Скандал был, конечно, страшный, грозились нас обоих из партии исключить… Да только я к тому моменту уже у председателя комиссии под крылом была, не допустил бы он, чтобы мне сделали что. Представили всё, будто совратил меня тот директор, воспользовался служебным положением. Выгнали его, квартиру забрали кооперативную. Говорят, спился через несколько лет, скатился быстро. О жене с ребёнком сожалел… Дурак.

- А вас, значит, совесть не мучает? - в ответ на острый взгляд водителя, бабка только пожала плечами:

- С какой стати? Они сами виноваты, их-то никто не заставлял - ни в окошко прыгать, ни водку глушить.

- Верно, никто… - пробормотал таксист, слегка увеличивая скорость. Пассажирка, несмотря на недавнюю кару, ничего не заметила, продолжая увлечённо рассказывать, как подставила коллегу по работе, чтобы получить повышение, как вышла замуж за “безнадёжно влюблённого кретина”, который закрыл глаза на чужого ребёнка…

- Дочка у меня красивая получилась, - вздыхала Елена Александровна, - добрая. Всё время живность всякую домой тащила, то котёнка бездомного, то щенка откуда-то… Выхаживали каждого, ночами не спали. Тяжко приходилось, особенно если их несколько одновременно было.

Я дочку любила: то платье ей достану, чтобы во дворе самая красивая гуляла, потом в институт пристроила, на работу к себе…

- Она вам помогает?

- Дочка-то? - Елена Александровна отвернулась от окна, недовольно поджала губы, - Уж я её любила-любила, да только не в суку корм. Та ещё вертихвостка оказалась, в двадцать лет спелась с бывшим преподавателем, развела его с женой, и сказала, что в гробу меня видала, сволочь неблагодарная…

Автомобиль лавировал по узким улочкам со всё увеличивающейся скоростью. В дороге прошло совсем немного времени, но, видимо, неожиданная исповедь изрядно утомила пассажирку - последний отрезок пути она дремала, склонив голову на грудь.

Подъезжая к скромной пятиэтажке, таксист плавно снизил скорость. Напротив одного из подъездов располагалась увитая виноградом беседка, ровесница самого здания - возле неё автомобиль и замер. В беседке уже собралась довольно разношёрстная компания: беременная девушка обнимала мужчину лет на десять старше, с грубым загорелым лицом, о чём-то тихо переговаривались пожилой интеллигентный старичок в жилетке и простодушный мужичок лет сорока с испитым лицом. Возле них сидели другие люди, но эта четвёрка почему-то сразу привлекла внимание водителя.

- Бабуль, приехали, - негромко сообщил он.

- Ась? - Елена Александровна с трудом разлепила сонные глаза. - Он и подсобил ты старушке, сынок… - она с видимой неохотой пошарила в кошельке и выудила пару монет, - держи, родной.

- Бабуль, так на автобусе дороже было бы! - Удивленный водитель обернулся назад и едва не получил по лбу тростью. - Я же всё-таки не бесплатное такси! Вы сами на такую цену согласились.

- Окстись, гад! Охамел совсем, с пенсионеров деньги требовать! Нет у меня больше, скажи спасибо, что хотя бы это дала!

Последние слова бабка докрикивала уже на улице, после чего с необычной для старухи силой хлопнула дверью и неспешно двинулась в сторону любимой беседки, откуда так удобно было грозить жуткими карами пугливым стайкам детей. На компанию в беседке она посматривала с нарастающим возмущением, уже готовясь к очередному выяснению отношений с этими наглецами.

Водитель отвернулся и завел двигатель. С возрастом людей сильнее и сильнее подводит память…

Впрочем, Елене Александровне обязательно всё напомнят.