alexpoe

Но кое-что все же омрачало это невинное со всех сторон ожидание. Дело в том, что Леночка не просто ждала, а ждала активно. Прилагала усилия. Как могла подталкивала Вселенную к судьбоносным решениям, направляла ее перст в нужном направлении. Например, при виде подходящего покупателя Леночка флиртовала, как ей казалось, старалась понравиться и между слов интересовалась о семейном положении потенциального кандидата. В ее фразах ненавязчиво скользили следующие реплики:

- Вам пакет нужен или жена дала?

- Ой, столько всего набрали на ужин, а могли бы в кино пойти, да?

- Вам эта рубашка так идет, сразу видна заботливая женская рука…

И это еще пол беды. Простим ей эту слабость, эту хрупкую женскую шалость отчаявшейся души. Но зачастую флирт был откровенно навязчивым и вот это как раз напрягало по ошибке забредшего не туда покупателя. Леночка, бывало, улыбалась и чуть агрессивно ворковала:

- С Вас 2500. Наличкой или проводите меня до дома?

- У Вас скидочная карта есть? Или может рассчитаемся без каких-то там посредников…

- Вот Ваше мясо. Я могу из него такой стейк прожарить, ты забудешь обо всем на свете…

И, конечно, некоторые недовольные покупатели, а потом и их жены, матери, любовницы в довольно спорных выражениях жаловались на Леночку руководству. Нет, вы только представьте, какие порой жестокие, черствые люди нас окружают. Ну чего уж там, простим их, ибо сама Леночка прощала. Ей было наплевать. Ради своего объективно заслуженного счастья она готова была идти до конца. Подумаешь, легковесно думала она, пусть двести человек пожалуются, зато один… один дрогнет и согласится и я обрушу на него всю свою любовь и нежность. Ей даже становилось его немного жалко. Нет-нет, не от грядущей любви её, а за неведение… Вот живет он сейчас где-то, ходит на работу, встречается с друзьями и столько времени тратит понапрасну, не встретив покуда её, свою главную удачу в этом несчастливом мире.

А, между тем, невозможно сказать, что Леночка была какая-то особенная или, скажем, неприятная. Ровным счетом не было никаких барьеров на пути к ее хрупкому счастью. Да, немного грузная, чутка за 32… ей было 39, стальной, неуступчивый характер и параноидальная нетерпимость к отказам. У нее была тяжелая рука, под стать конечности тяжелый взгляд, но бесконечно отзывчивое, доброе, ранимое сердце. И неужто ее возвышенный внутренний мир не сможет перевесить суровый, а подчас и угрожающий мир внешний? Ну конечно же сможет, конечно же любовь творит чудеса.

Вот только не было никакой любви. Нечему было перевешивать. Упертая Вселенная никак не давала шанс. У нее были дела поважнее. Но Леночка не унывала. Да и куда ей унывать – сиди себе жди и жди, все равно других дел не было. И дома кроме кота и холодной постели никто не ждал.

Впрочем, в столь любопытной стратегии по поиску женихов были свои очевидные плюсы – многие кандидаты, неудачно прошедшие через кассовый кастинг Леночки предпочитали больше туда не возвращаться. Никогда. А поскольку у этих многих были в довесок дети, жены и прочая сопутка, то отплыв покупателей был внушительным.  И на кассе у Леночки было довольно просторно, можно было даже отлучиться кофе попить без ущерба для потока продаж. Из минусов же – только настороженное отношение администрации и откровенная неприязнь коллег по цеху. Однако, как мы помним, Леночка была на удивление стрессоустойчивая в отношениях с коллективом. Ей было плевать с высокой колокольни. Она сосредоточенно ждала своего Сергея, Игоря, Виктора… лучше всего, конечно, какого-нибудь Генриха – очень уж ей  в детстве запало в сердечко это имя и в дальнейшем выпадать никак не соглашалось.

Шли годы. Целеустремленная Леночка не меняя своей тактики получала почему-то такой же неизменный результат… Она была одна. Впору было бы отчаяться, но разве может женщина, истосковавшаяся по мужскому плечу, отказаться от своей мечты, разве хватит сил у сердца, никогда не знавшего любви, отпустить на вольные хлеба свои тщетно взалкавшие желания, разве… В общем, никого не было.  

Но однажды… ох уж эти «однажды» - как легко они дают надежды, как бесцеремонно потом отбирают их же, но уже поруганные. Однажды к кассе подошел он. Высокий, широкоплечий мужчина в дорогом пальто, в крепких, приятных годах с теплым обжигающим взглядом. Вокруг него чувствовались нотки ошеломительного парфюма и прочной, успешной позиции в этом переменчивом, суетном мире. В руке лежал пакет с говядиной.

Леночка взяла говядину, скользнула по мужчине наработанным взглядом, мгновенно отметила для себя абсолютную бесперспективность, но на всякий случай заметила:

- В умелых руках любое рыхлое, холодное мясо становится твердым и горячим…

Мужчина улыбнулся:

- Да где же их взять эти руки, все приходится самому, да самому…

Говядина шмякнулась на стойку.

Леночка замерла и робко подняла глаза на мужчину. Не ослышалась ли? Тот, презрев говядину, продолжал:

- У Вас такие глаза, будто я Вам денег должен. Скажите, а Вы принимаете только деньгами или двойной… нет, тройной оргазм подойдет?

Леночка попробовала хоть как-то оживить внезапно онемевший рот.

- Ааа… , - только и получилось у нее.

Снова обогрев женщину улыбкой, мужчина поднял говядину, свой крепкой рукой по-хозяйски, но при этом бесконечно деликатно взял Леночку за кисть со сканером и отсканировал штрих-код на упаковке.

- Да-да, я понимаю, как это выглядит, - говорил он, то глядя ей в глаза, то смущаясь. – Но, может быть Вы слышали или читали, очаровательная девушка, что бывает такая искра, такая причуда судьбы, когда смотришь на незнакомого человека, на человека, который может никак не соответствовал твоим ожидания и вдруг… вдруг… хочешь его не-ве-ро-ят-но, вся твоя плоть горит огнем, разрывая твое желание на миллионы раскаленных осколков… хочешь тут же, как первобытный человек, как животное, наброситься на этого человечка и покрыть каждый миллиметр его кожи горячим, влажным… даже слишком влажным поцелуем…

Леночке вдруг явственно показалось, что ее не только сейчас спалили дотла, но и, кажется, парализовало правую сторону:

- Ууу… - сопротивлялась все же она.

- Простите меня, простите, - он наклонился к ее бейджику так, что аромат его волос мгновенно привел соски Леночки в абсолютное рабочее состояние, - Елена… Лена… Можно я буду звать Вас Леночка? Простите, Леночка, что я тут Вам говорю какие-то глупости… я так одинок… дома никого… никто меня не понимает… а мне же много не нужно, мне бы просто женщину – обычную прекрасную женщину, как вы, например, которая выслушает, приголубит… представляете, у меня своя компания, многомиллионные обороты и такие же женские обороты кругом, а вот настоящей, простой девушки так и не встретил… И тут Вы здесь, как внезапное озарение, как подарок Вселенной… как бы я хотел пригласить Вас на ужин… за город… на Сейшелы… Дерзко, да?

У Леночки по щеке потекла слеза:

- Ыыыы… - упорно пыталась она.

Между тем, очередь начала роптать. Мужчина обернулся на гул:

- Да тихо Вам, как Вы смеете, может быть тут судьба решается, а вы со своей бытовухой, люди вы или кто, совесть у Вас есть? Ну задержитесь минут на 20, ничего с вами не сделается. А я… у меня может есть шанс задержаться в сердце этой красавицы на всю оставшуюся жизнь.  Любовь с первого взгляда… надо же… бывает же… и главное где – на кассе обычного магазина, - он с искренним обожанием посмотрел на явственно напряженную и слегка перекошенную женщину за кассой. – Но может я тороплю события, может быть, конечно, ты замужем и ты привыкла к такому повышенному вниманию различных ловеласов в рабочее время. Еще бы, Господи, как ты прекрасна. Каждый день тут тебе признаются в любви, приносят цветы и подарки. Чем я лучше… Что я возомнил о себе? Да-да, я все понимаю. И о чем я только думал? Как смел надеяться… Прости, я совершенно не воспитан. Я ведь даже не представился… Генрих. Да, родители немцы.

- Сукккккка… - промычала Леночка, топорща вперед нижнюю губу…

- Что-то ты говоришь? Скидка? Нет, не надо. Я бы с удовольствием оставил тебе еще и чаевые.

Да, дорогой читатель, ты воочию наблюдаешь – какой невероятно жестокий это был человек, как чудовищно, как изощренно издевался он над нашей беззащитной Леночкой, как пытал ее самыми вопиющими инструментами, невзирая на свидетелей, на гуманизм, на благородство, справедливость… успокоимся лишь тем, что в аду для таких мразей, наверняка, стоят отдельные котлы…

- Но что же ты молчишь, любимая, скажи хотя бы слово, - начал тревожиться мужчина. – Вероятно, я тебя чем-то обидел… Позволь, я дождусь тебя после работы и любым, самым лучшим рестораном исправлю мое хамское поведение? Я готов ждать сколько угодно. Просто скажи…

И тут Леночка вдруг отчетливо поняла – она, скорее всего, сейчас умрет. Сердце не справлялось с нагрузкой – не вмещало ожидаемое, ибо его было сверх меры. Его было прямо-таки чересчур! Надо срочно что-то делать. Тогда неимоверным усилием воли она чуть сдвинулась, нащупала свое почти отошедшее было тело, медленно и грозно поднялась, вперила тяжелый, ничего не видящий взгляд в наглеца и зычно прокричала:

- С Вас 1700 рублей. Наличкой или карточкой?! И пошевеливайтесь, очередь собрал какую. Ты не один такой! Ждать меня собрался? Я вот мужу скажу, он тебя так подождет, так подождет… Кыш отсюда, жигало московский!

И рухнула совершенно обессиленная…

Перепуганный мужчина моментально рассчитался и стремительно покинул кассу под одобрительный гул толпы.

Долго еще потом Леночка сидела в опустевшем магазине, не мигая глядя в одну точку… у нее звонил телефон, дома сидел голодный кот, ночь надвигалась на город, пустели тротуары, последние маршрутки понуро оставляли улицы… ничего из этого не волновало женщину. Она сидела и сосредоточенно, с каким-то остервенением мяла в руках кусок говядины, губы ее беззвучно что-то повторяли…  

В какой-то момент она остановилась, выпрямилась, оглянулась вокруг, встала, осторожно подошла к окну, посмотрела – не ждет ли кто и тихо сказала себе:

- Ничего, ничего… это пройдет, это бывает… это была… репетиция…

Потом подумала и гордо добавила:

- А все же Вселенная слышит меня, слышит! - улыбнулась она в ночную пустоту.

И снова теперь Леночка ждет на своем посту, только флиртует уже аккуратнее и присматривает жениха попроще. Их, мужчин, вокруг вон сколько, а артериальное давление одно.  

На днях говорит мне:

- Сходи-ка ты, друг ситный, в магазин, купи Барсику корм в пакетиках, жиденький. Да нормальный купи – премиум класса.

- Вот еще, - говорю, - кормить его премиум классом, когда от него пользы ноль. Пусть так живет, без изысков. Пусть мышей ловит, чтобы не нарушать пищевую цепочку.

Жена почему-то оскорбилась:

- От тебя, - говорит, - тоже пользы ноль, так нет же, кормим. Еще и готовить приходится, потому что ты, видите ли, благородных кровей, сырое не ешь, выпендриваешься. Иди, козлина, пока я в тебя кружкой не запустила, не трепи мне нервы без прелюдий.

И как она так слова правильные подбирает, чтобы точно в сердечко, прямо диву даешься. Делать нечего, надо идти. Но, чтобы не уронить остатки достоинства перед любящим человеком, замечаю вполголоса:

- Ладно, - говорю, - схожу, как раз пока окно в натруженном графике, можно и прогуляться.

Сказано было тихо, да услышано громко.

- У тебя, - кричит, - окно уже лет десять нараспашку и когда только закроется… Мухой давай, кот с утра не жрамши, на нервы действует своим присутствием.

Пока одевался, пока выискивал в пакете с пакетами пакет похужее, чтобы назло коту, получил в довесок еще ценные указания:

- И чтоб через полчаса был как штык, а не как в прошлый раз, два дня спустя… Кот – это святое!

- Да буду, буду, куда я денусь, - ворчу, цепляясь за крупицы безобразно растоптанного достоинства.

- Куда ты денешься?! Куда денешься? А это вот твои друзья-алкаши потом версии будут строить, когда я тебя в прошлый раз искала.

Предчувствуя вдумчивое, неприятное и местами болезненное погружение в недавнее прошлое, я поспешил поскорее покинуть уютное домашнее пространство.

Как же хорошо во дворе! Тепло. Птички поют. Жить бы да радоваться. Но некогда радоваться, надобно кота нелюбимого кормить премиум классом. Меня бы кто хоть раз покормил премиумом, так нет же, приходится довольствоваться бюджетным… И когда только моя размеренная, некогда счастливая жизнь успела дать такую глубокую трещину… может когда я работать перестал или на пивко подсел… да ну, это вряд ли. Не иначе, как карма у меня плохая, отрабатываю грехи прошлых жизней, других внятных причин пока не наблюдается. Кстати, пивка бы холодного сейчас не помешало – так, чисто символически, пару литрушек, для согрева.

Как говорится, на ловца и зверь бежит. В приветливой тени тополей, на лавочке, сидели мои друзья-алкаши… то есть, просто друзья и распивали запотевшее разливное, бесстыдно угощаясь вяленой рыбкой. Я аж слюной подавился от столь вопиющего натюрморта. Ни стыда, ни совести – посреди светового дня распивать алкогольные напитки, а вдруг дети кругом?! А вдруг кому-то в магазин за кошачьим кормом приспичило?

Желая незамедлительно пресечь откровенное нарушение общественного порядка, как бабочка на свет, как утка на свисток – в общем, как свинья к трюфелям, моментально устремляюсь к ним.

- Таааак, это что же тут происходит, граждане? – угрожающе подхожу. – Распиваем в общественном месте, - присаживаюсь рядом. – Хлещем пиво посреди рабочего дня, - вешаю пакет на сучок дерева. – Совсем стыд потеряли? – тянусь дрожащей рукой к заиндевевшему, сука, стаканчику.

- Оооо, Санек, - радуются беспредельщики, - угощайся, братка.

- Я Вам сейчас угощусь, я сейчас так угощусь, дети кругом, - направляю стаканчик в сторону ротовой полости.

И тут вдруг звонит телефон. И мелодия такая, главное, неприятная, тревожная, у меня такая только на жену стоит и на будильник. Ставлю стаканчик обратно, сглатываю холостую слюну.

- Да, дорогая, - отвечаю елейный голосом. – А как же, уже на кассе. Что говоришь, взять тебе пивка разливного?! – не верю своим ушам. – А сколько? Сколько алкаши дадут… какие еще алкаши… да на кассе я, на кассе. Когда я тебя обманывал…

Ведомый неведомым чутьем поднимаю голову и в окне дома напротив встречаюсь взглядом с какой-то на удивление некрасивой и похоже чем-то разозленной женщиной с телефоном… ах да, это ж моя любимая. Никак не привыкну.

- Да все-все, иду, не кричи, остановился просто поздороваться… - выключаю телефон, беспомощно развожу руками сочувствующим коллегам, встаю, снимаю пакет с сучка, грустно обращаюсь к стаканчику:

- На  созвоне…

И только собираюсь, было, окончательно похоронить этот день, как один из моих дружков-алкашей… тьфу ты, просто дружков – а конкретно Толян - интересуется:

- Сань, да в чем дело-то?

- Да вот, - говорю, - надо коту корму купить.

- Это что же, - спрашивает, - деньжата имеются?

- Выходит, что так, - отвечаю. – С деньгами охотнее продают.

Он вдруг смотрит на меня сосредоточенно и говорит:

- Пошли. Давай провожу.

- Спасибо, - говорю. – Это, конечно, очень трогательно. Но давай останемся друзьями.

- Еще как останемся, пошли, есть идейка.

Мы отходим на безопасное расстояние, со двора, чтобы, значит, с моего окна не видать было, что делается. И Толян, паскудная душа, вкрадчиво так говорит:

- Сань, там в соседнем дворе, бабки кормят дворовых кошек, там этого корма за глаза. Пошли туда, наберем тебе, халявного, а денежки прокутим.

- То есть, как, - говорю, - наберем? А пакетики? – пытаюсь я еще сопротивляться уже очевидно проигранному бою.

- Так они их там в ведро и бросают. Сыплют корм, а пакетик в ведро. Мы там эти пакетики одолжим, в них вернем все высыпанное, аккуратненько запечатаем, ты их домой притащишь и накормишь кота. А денежки мы прокутим.

Чую, что-то неладное. Идея вроде беспроигрышная, но что-то не дает полного умиротворения.

- Да как же, - спрашиваю, - принесу, если пакетики уже поруганные, в смысле, вскрытые. Она же заметит.

Толян дружески хлопает меня по плечу:

- Так а ты их ей в руки не давай. Скажи – принципиально сам кормить буду, мол, хочу подружиться с котом, втереться в доверие. Да кто там что заметит.

Я беспомощно цепляюсь за окончательную капитуляцию:

- Толяныч, а вдруг они бездомных котов кормят не премиум классом? Ну, мало ли?

А он, пропойная личность, отвечает:

- Такая вероятность, безусловно, имеется. А ты скажи – что было в магазине, то и купил. Ну не было премиум, ну может же быть такое? Ну, не повезло.

Я с восхищением разглядывал Толяна. И этих гениальных людей она называет алкашами, да как только язык поворачивается… ему бы Нобелевскую, да некогда.

Мы прошмыгнули в соседний двор. И правда – на условленном люке было наложено всякого съестного – и премиум, и бюджетного, и гречки с рыбными потрохами… совсем коты зажрались, столько оставить. Мы выгребли из ведра все более менее приличные пакетики и начали в них сосредоточенно впихивать разнообразное меню для Барсика, чтоб ему пусто было. Делали все по уму -  в самый низ пакетика клали различную непотребщину вроде гречи, а сверху остатки кошачьих кормов. Чтобы в случае чего, при поверхностном взгляде, все было чин-чинарем, не подкопаться.  

В какой-то момент, ползая по люку и сгребая чье-то кошачье съестное не первой свежести в грязные пакетики из мусора, мне вдруг показалось, что мы откровенно занимаемся чем-то не тем… Я даже на секунду остановился:

- Толян, а не ведем ли мы себя как отбросы, копаясь в мусоре ради разбодяженного разливного…

Он посмотрел на меня удивленно:

- Вот те нате! Даже как-то обидно слышать. Но хорошо, что спросил. Это легко проверить. Вот скажи мне, Саня, ты отброс?

Я прикинул в голове нехитрое условие задачи.

- Вроде нет, - ответил уверенно.

- А я?

- Да и ты нет.

- Значит все в порядке, - согрел меня торжествующей улыбкой Толян.

В общем, мы набрали с десяток упитанных пакетиков, кое-как залепили надорванное и на оставшиеся деньги набрали холодного, разливного. Два часа мы беззаботно хлебали холодненькое в соседнем дворе, пока уколы совести или мочевого пузыря не вернули меня в серую реальность.

- Я домой, надо же кота покормить, - встал и пошел. Уверенно, как мужчина, как добытчик, как кормилец – пусть даже и кошачий. Да и все равно пиво закончилось.

Дома мне почему-то были не рады.

- Ты где шлялся? – холодно встретила меня жена.

- Очереди, - ответил не раздумывая.

- Корм купил?

- Нет, блин, все деньги на пиво спустил. Ну конечно купил, что за странные вопросы? Доверие, моя дорогая, доверие должно быть в семье. На любви и доверии зиждется прочный фундамент любых счастливых отношений. Когда ты это уже усвоишь?

- Вот и пусть дальше зиждется, - хмуро отвечает, - мы-то тут при чем? Давай сюда.

- А вот нет, - смело так отвечаю, - я сам! Сам буду кормить этот блохастый суррогат. Надо же когда-то выстраивать теплые отношения, пусть привыкает к моей щедрой руке.

Супруга хмыкнула и вернулась к своим бытовым и откровенно скучным заботам.

Я же разложил все пакетики аккуратно в холодильник, жопкой вверх, чтобы надорванное не бросалось в глаза. А из оставшегося пакетика наложил в кошачью миску необходимое. Притащил кота, потому как на мой голос он никогда не откликался и приготовился вкушать счастливое и беззаботное чавканье.

Однако, коту каким-то непостижимым образом хватило секунды понять, что не то подсовывают. Он посмотрел на наваленное в миску, чуть округлил одну ноздрю, принюхался, чтобы наверняка убедиться в своих сомнениях, настороженно посмотрел по сторонам – вроде все как всегда и, наконец, беспомощно поднял морду вверх… и в этот момент окончательно сообразил, что не ошибся. Взгляд из непонимающего мгновенно сменился презрительным - мол, а, это ты, ну тогда все понятно, удивляться не приходится. И пошел демонстративно голодать к проверенному поставщику – то есть, навязчиво тереться о жену, громко требуя пайку.

- Чего это он? – не поняла та.

- С жиру бесится… - флегматично ответил я, вдруг интуитивно осознав, что все кончено. И как в воду глядел.

Супруга, вот же энергичная, не поленилась – заглянула в кошачью миску, поковыряла палочкой содержимое, принюхалась, что-то смекнув, открыла холодильник, сгребла все мои пакетики, аккуратно расставленные жопкой кверху и выпотрошила их в тазик. А там, мать честная – несвежий корм различного класса, каши всех сортов, кости, требуха, остатки сосисок, хлеба, колбасы… В общем, ассорти на любой вкус, только почему-то не для Барсика… И такое амбре по квартире понеслось, особенно от рыбных деликатесов – хоть святых выноси.

Ну, думаю, попил пивка… прощевайте, граждане, не поминайте лихом новопреставленного Александра, глазоньки зажмурил, в стену вжался, прикидываю какой орган первым пострадает…

И знаете что... а вот и нет, не угадали! Ни единого грубого слова, ни единого окрика, ни упрека, ни вздоха, ни взгляда тяжелого… Я даже обомлел поначалу – уж не случилось ли чего, уж не лишилась ли она голоса от переживаний или не лопнул ли в голове какой особо важный сосудик. Молча прошла мимо, выставила тазик на балкон, вернулась к делам насущным, сосредоточилась на телевизоре. И тут я моментально все осознал, словно пелена с глаз упала – а ведь так и надо, так и правильно, так и должно быть в любящей семье, будем мы еще из-за какого-то четвероногого ссориться, ставить в шаткое положение нашу любовь и взаимопонимание… Все-таки мы люди и должны быть сознательнее, уметь прощать и сострадать друг другу. Разумное и доброе важнее глупого и злого. И как хорошо, что мы оба с ней это понимаем. У нас осознанный и чрезвычайно гармоничный союз! У меня даже счастливая слеза проступила.

А только всю последующую неделю мне с теплотой и нежностью накладывали в тарелку исключительно из тазика с кошачьим ассорти. Без каких-либо компромиссов. А я и не ел, подумаешь…

В жизни человека, все-таки, еда не главное. Семья важнее!

- Да, Александр, - замешкавшись, вынужден был согласиться, ибо действительно являлся таковым. – А в чем собственно…

- Я читала Ваш последний пост во вконтакте, он очень смешной.

Я внимательно смотрел на девушку, ожидая продолжения, но оно явно буксовало или было вовсе незапланированно.

- И? – пришлось все же озвучить.

- Ну просто, чтобы Вы знали.

Я посмотрел по сторонам, никого не было, никто не снимал, непохоже было на пранк. Ситуация вырисовывалась дурацкая.

- Я-то знаю, - вкрадчиво ответил я. – А Вы сюда зачем пришли?

- Чтобы сказать Вам.

- Зачем? Вы же могли поставить лайк…

Девушка просияла:

- Так я поставила.

Я вглядывался в нее вспоминая:

- Анастасия?

- Ага, - она попыталась улыбнуться, но стало очевидно, что балует она себя подобным напряжением не каждый день… и даже, наверное, не каждую неделю. – Как здорово, что Вы запомнили.

«Это было несложно с одним лайком», - подумал я, но вслух зачем-то спросил:

- Ладно, хорошо, и… и что? Предположим, Вы сказали, что пост смешной, я порадовался, Вы порадовались? Вам что-то еще?

- Поговорить с Вами, - снова смутилась девушка.

- Но Вы же могли написать мне в личку.

Анастасия смутилась:

- Написать… Вы бы еще подумали обо мне непонятно что…

- Ну да, не то, что сейчас, – ответил я, раздумывая.

Повисла пауза. Девушка пожирала меня взглядом, я внимательно разглядывал асфальт. Завтрак, между прочим, сам себя не приготовит! Чертовы бутерброды… яиц тебе мало было? Печенье, опять же… Кстати, о яйцах.

- Так и о чем Вы хотели поговорить, Анастасия? Я слушаю. Уже можно. Даже знаете ли, нужно. Давайте опустим светскую беседу и всякие там экивоки и перейдем сразу к сути. Не чужие же люди, правильно? Суть! Вот какая она? Слушаю Вас очень внимательно.

Я сосредоточился, Анастасия потупила взгляд:

- Вы не подумайте, я не какая-то там глупая фанатка, просто Ваш пост меня очень рассмешил, редко встретишь по-настоящему смешной рассказ, я смеялась как ненормальная, это было прямое попадание в сердечко.

- Ну, так уж и редко встретишь? – вальяжно уточнил я, невольно поправляя, как мне показалось, растрепавшуюся куафюру. – У меня каждый второй пост смешной.

- Безусловно, Александр, но последний прям с юмором. Очень хороший.

Мы замолчали. Интересно, суть уже была? Она восторженно смотрела на меня во все глаза, я дышал воздухом. Продолжить путешествие за хлебом решительно не представлялось возможным. Тут меня кое-что смутило.

- Подождите, - сказал я, - а как Вы меня нашли?

- Это было несложно. По информации на Вашей странице я узнала, что Вы играете в интеллектуальные игры и проследила за Вами после очередной из них. Вы, конечно, падки на гулянья, я тогда так замерзла, высматривая Вас за елочкой. Думала, цистит заработаю. Постарайтесь в следующий раз так долго не гулять.

- Почему  тогда не подошли?

- Неудобно было. Вы, кажется, налакались. Вряд ли бы потом вспомнили эту встречу.

- Резонно, - вынужден был согласиться.

Мы снова замолчали. Оказывается, я совершенно не был готов к внезапно обрушившейся на меня славе и не успел как следует подготовиться, но память услужливо предлагала кое-какие варианты.

- А, - вдруг оживился я, - Так может Вам… эммм… автограф оставить? Расписаться на груди, - натужно и совершенно фальшиво рассмеялся я, тут же мысленно отругав себя.

Девушка была сама серьезность:

- Нет, не стоит, у меня с собой только простой карандаш, да и холодно. Скажите, а Вы могли бы написать про меня что-нибудь смешное? Чтобы я перечитывала и улыбалась, а то мне кажется я очень серьезно и даже тревожно отношусь к этой жизни.

- Да не так уж и серьезно… - хотел подбодрить я, но слова дальше предательски не поступали, ибо сие было откровенным враньем. Девушка действительно серьезно относилась жизни и… по-моему, была слегка с придурью.  

Я задумался:

- Слушайте, Анастасия, эммм… можно, конечно, попытаться, но смешное должно же быть на основе чего-то реального, иначе поверить в это будет трудно. И, кстати, бесплатно уделить Вам время никак не получится… у меня работы непочатый край, - подумал я, не вспомнив ни единого дела на неделю вперед, кроме, сука, все еще актуального завтрака. Больше никакого хлеба…

- Да-да, я все понимаю, я заплачу, - тут же согласилась девушка. – Вот, у меня есть 200 рублей, - она достала из сумочки две аккуратно сложенные купюры и с готовностью протянула их, нисколько не смутившись моим откровенно кислым выражением лица.

«Ну, нет» - вдруг подумалось мне – «Надо сворачивать этот откровенный фарс и насмешку над моим некогда прекрасным утром. Пусть ею занимаются социальные службы, к счастливому числу которых я себя никак не отношу».

Автоматически взяв протянутые купюры, я сказал:

- Поступим следующим образом: Вы напишите какие с Вами были курьезные случаи, а я в них добавлю смешинку.

- И опубликуете у себя на стене? – просияла она.

К сожалению, подбодрить ее ответным сиянием я никак не мог:

- Нет, - ровно ответил я. – Зачем еще?

- Ну как же, мы разделим славу очередного смешного поста вместе. И я, как главная героиня, тоже хоть немного коснусь славы… Это скрасит мою печальную жизнь.

Я смотрел на нее, не балуя эмоциями. «Нет, это все-таки нужно кончать. Толку не будет».

- Вот ваши деньги, - я протянул внезапно скомканные купюры, - только что вспомнил, у меня очень много дел. В общем, никак не получится. До свидания.

Рука с купюрами повисла в воздухе. Анастасия вдруг помрачнела:

- В смысле: вот ваши деньги? Мы кажется договорились. Вы взялись за работу, подарили мне надежду, которых у меня с гулькин нос было в этой жизни и вдруг в кусты? Отбираете ее обратно?! Так дела не делаются. Я вообще-то на Вас уже рассчитывала.

- Послушайте… - начал было я правоверно раздражаться.

- Нет, это Вы послушайте, - вдруг ни к селу, ни к городу дама перешла на крик, который в пустом, безмятежном утреннем дворе неприлично бил по ушам многократным эхом. – Я обратилась за помощью, заплатила за работу, даже сверх того, чего она могла бы стоить, и вдруг вы швыряете мне эти деньги в лицо. Да Вы знаете сколько я копила, да Вы… Вы… привыкли там у себя на шутейках миллионами ворочить,  Вы хоть представляете как вообще зарабатываются эти деньги, а между тем…

Я судорожно начал подбирать подходящие успокаивающие ответы и один из них мгновенно пришел на помощь первым:

- Пошла на хер! – сказал я, бросил деньги на асфальт и бодро направился в сторону магазина. Черт с ним, пожру без аппетита.

- Я подожгу тебе квартиру, – приветливо отправилось мне вслед.

Я остановился. Все еще оставалась надежда, что я ослышался. Медленно повернулся.

- Ты все правильно понял, - спокойно и умиротворенно сказала девушка. – Возьми деньги, напиши смешной пост и получи свой заслуженный лайк. В чем проблема?

Сомнение иного толка с бухты-барахты обжилось в моей голове:

- А если он не получится смешным?

Анастасия даже удивилась:

- А ты постарайся. 200 рублей на дороге не валяются.

Я, невольно упершись взглядом во все еще валяющиеся на земле деньги, снова уточнил:

- Ну а вдруг не получится? Можешь ты себе такое представить… Ну не вышло.

- Тогда я подожгу тебе квартиру, – совершенно естественно пожала плечами девушка, глядя на меня как на болвана, не внемлющего очевидному.

Доселе дурашливый разговор неприхотливо обретал статус крайне неприятного. Чтобы я… еще раз… покусился на вонючие бутерброды…

Я стал сама серьезность:

- Ты вообще в себе? Понимаешь о чем  говоришь? Я заявлю в полицию.

- И что ты скажешь?

- Что ты подожгла мне квартиру.

- Из-за чего, из-за лайка? Я что, больная?!

Мы оба замолчали, глядя друг на друга немигающим взглядом. В ее спокойном коровьем взгляде не было ни насмешки, ни торжества, ни угрозы… похоже, она реально не понимала, что не так во всей этой ситуации. Зато я понимал. Пока еще понимал.

- Ладно, - кротко сказал я.

Вернулся к ней, поднял 200 рублей, влажные от утренней росы и унижения, разгладил их, аккуратно сложил в карман. Хрен с ним, с завтраком, тут бы квартиру отстоять… Не будет жилья – не будет тебе ни завтрака, ни обеда, ни ужина… Система приоритетов работала безотказно.

Я достал телефон и приготовился записывать:

- Рассказывай.

- Что? – не поняла девушка.

- Что-нибудь смешное про себя, надо же мне из чего-то творить... Самое смешное, если не затруднит.

Анастасия наморщила лоб. Похоже, что у нее был миллиард историй и она выбирала лучшую. Внезапно она улыбнулась: по-моему, так улыбаются при инсульте - подумалось мне.

- Вспомнила! Записываете? Так вот... вчера я шла по улице, и мне на голову села ворона.

Воцарилось молчание. Я ждал продолжения, но, видимо, оно не предусматривалось.

- И что? – пришлось спросить.

- И сидела. Минут пять. А потом улетела. Представляете?

Я представил.

- И в чем смех? – на всякий случай все же уточнил.

- Не знаю, Вы же писатель – Вам виднее. Добавьте смешинку.

Я смотрел на нее с тревогой и робкой надеждой, что все же это утро как-нибудь образумится. Я, например, проснусь или она рассмеется, хлопнет меня дружески по плечу и скажет: «Ахахаха, видел бы ты свое лицо. Расслабься, Саня, Господи, я еле сдерживалась». Но нет…  утро не образумевалось, а только нагнеталось. Анастасия с непроницаемым лицом Терминатора ждала от меня развития диалога.

- Ок, может было еще что-то смешное? – я спросил.

Она была бескомпромиссна:

- Нет, - ответила, - жизнь не особо балует меня разнообразием.

Окончательно осознав, что с таким материалом смешной пост не напишешь, даже если тебе дадут целых 300 рублей, я бесцеремонно положился на импровизацию. Вернулся домой, сел за ноутбук и, вдохновленный страхом и отчаянием, начал… попросту описывать нашу утреннюю встречу. Зачем с нуля создавать то, что пришло к тебе уже в готовом виде? Я писал как одержимый, добавляя гротескные детали, гиперболизируя собственный страх и ее невозмутимое безумие. И, как скромно заметил мой робкий внутренний критик, получился шедевр черного юмора, лучший текст в моей жизни.

Щедро за свой счет распечатав эту страничку на принтере, я спустился во двор. Анастасия сидела на лавочке и вязала… Даже если бы она вдруг красила гараж, я бы вообще не удивился. Ей не нужен был антураж – она сама им была.

- Вот, - протянул я. – Это лучшее, что смогло исторгнуть мое вдохновение и пустой желудок, - предательски попытался надавить на жалость.

Она внимательно, без единой эмоции прочитала текст. Я вспотел. Никогда еще на кону моего спорного творчества не стояло так много.

- Неплохо, - наконец сказала она, возвращая листок. - Но вот тут, где Вы меня называете «слегка с придурью», лучше написать «с экзистенциальной тревогой в терминальной стадии». Будет ироничнее. А фразу про поджог квартиры нужно подать не как угрозу, а как конструктивное предложение по мотивации творческой личности.

Я изумленно блуждал по ней глазами. Она была неплохим редактором.

- И еще, - добавила она, вставая. – Я Вам не заплачу.

- В смысле?! – возмутился я.

- Это соавторство. Я дала вам идею, персонажа и произвела редактуру. Деньги пополам. Верните сто рублей.

Я охотно повиновался. Все шло к тому, что квартиру мне все же не спалят, по крайней мере, не сегодня. Черт с ним, с завтраком – зато у меня будет обед. Целый обед! Я невероятно фартовый..

- И не забудьте указать меня в посте, - добавила девушка, - Анастасия, литературный псевдоним – «Муза».

Я пообещал, жадно предвкушая обед и новую бронированную дверь.

Вечером все же, смеха ради, опубликовал этот пост с ее правками. Он взорвал интернет. Впервые в жизни я получил тысячу лайков за час... ну ладно, за несколько месяцев... хорошо, за несколько лет. Было много восторга и комментариев.

Но самым первым был комментарий от пользователя «Муза»: «Неплохо для начала, Александр, можешь ведь!».

Я немедля поставил лайк и ответил: «Кажется, у меня снова закончился хлеб».

Вдова и сестра тихо перекидывались между собой будничными, веками отшлифованными репликами, согласно регламенту случившегося:

- Эх, а ведь мог еще жить и жить… 53 всего… в самом расцвете сил…

- Смерть всегда забирает лучших…

- Сколько еще не сделано…

- Как неожиданно… практически шел на поправку…

Помолчали.

- Ты случайно не знаешь по чем сейчас можно толкнуть ношенные мужские костюмы?

- Да кому они нужны…

Снова умолкли.

- Слушай, а водки точно хватит? А то эти поминки – вечно народу приходит чуть больше, чем запланировано…

- А пес его знает. Не хватит – еще купим, делов-то…

- И то верно…

И ошеломленные горем женщины окончательно стихли, вновь погрузившись в безрадостное созерцание мертвого человека.

Впрочем, гнетущая тишина продолжалась недолго - послышались размеренные, но крепкие шаги, какое-то непонятное лязганье металла, внезапно дохнуло ладаном и в абсолютной тишине, словно гром спозаранку, в комнату обрушились непривычные ее стенам слова:

- Боже духов и всякия плоти, смерть поправый и диавола упразднивый, и живот миру Твоему даровавый: Сам, Господи, упокой душу усопшаго раба Твоего Владимира имярек, в месте светле, в месте злачне, в месте покойне, отнюдуже отбеже болезнь, печаль и воздыхание…

И вслед за речами, ничуть не торопясь, но вполне уверенно, будто пароход к пристани, в зал сошел священник, во всей своей праздничной красе, соответствующей собранию. Совершенно не эмпатируя перепуганным женщинам, он продолжал хаотично окроплять комнату кадилом, осеняя углы, покойника и родственников крестом и нараспев читая молитву…

- Всякое согрешение, содеянное им словом, или делом, или помышлением, яко благий человеколюбец Бог, прости, яко несть человек, иже жив будет и не согрешит...

Пока, наконец, вдова, моментально придя в себя и нисколько не стесняясь бывшего супруга, не рявкнула:

- Прекратить немедленно!

Только тут священник остановился и недоуменно взглянул на почерневшую от горя женщину:

- В чем дело? – спросил он строго. - Я по книге читаю, там и правда так написано, можете проверить.

- Да какое мне дело до ваших книг, - тут уже прошипела Крупская, - вас кто прислал?

Священник слегка стушевался:

- Божье проведение. Дошла до меня весть, что Ваш супружник преставился, вот я и пришел отпеть, как и положено христианину.

Вдова смотрела на него не мигая:

- Спасибо. Мы не нуждаемся в Ваших услугах.

- То есть, мне не заплатят? – на всякий случай уточнил поп.

- Нет.

- Почему?

Надежда Константиновна беспомощно обернулась к Марии, но та уверенно кивнула – мол, не боись, дожимай! И тогда Крупская, увлажнив голос необходимой в данном случае елейностью, стала «дожимать»:

- Уважаемый гражданин поп, я понимаю, что у нас с вами разное руководство, миры и законы, но, быть может, до Вас все же доходили слухи, что Владимир Ильич Ленин не сильно жаловал Вашего брата… более того, Вы были ему, скажем так, откровенно не симпатичны… какое-то было к вам отторжение, что ли…

Поп молчал, вроде как не понимая.

- Да бесили вы его! – наконец, подытожила вдова.

- Ах, вот в чем дело? – оперативно сообразил святой отец.

-  Совершенно так, - облегченно подтвердила Надежда.

- Ничего страшного, церковь прощает его, - беззаботно махнул рукой священник, - я могу продолжить? Подержите кадило, надо угли поменять.

Тут уже встала Мария Ильинична:

- Позвольте, я Вас все же провожу.

Окончательно уяснив, что доотпеть ему все-таки не дадут, священник кисло улыбнулся:

- Да ладно, я знал, конечно, что партия с церковью не особо дружны… просто был рядом, хотелось воспользоваться случаем - в последний раз на Ленина посмотреть, запомнить его таким… а то день-два и больше уж такой возможности никому не предоставится…. Не возражаете?

И, не рассчитывая на ответ, он нахраписто подошел к гробу, положил руку на бортик и хищно вперился в безучастное лицо гонителя церквей, бормоча себе в усы:

- И откуда только столько силы, столько неуемности, чего ему в Австрии не хватало… вот уж шебутной человек был… маленький… сколько тут, метр с кепкой, а ворочал массами… эх, Володя-Володя, доигрался… а ленточку вы зря на лоб не положили! – закончил он уже громко, обратившись к приветливо ожидающим женщинам.

- Святой отец! – не выдержала Крупская.

- Все-все, ухожу. Царствие Небесное Владимиру, пусть земля ему будет…

- Да идите же, - шикнула Мария Ильинична.

И поп, сполна заполучив желаемое, покорно удалился, на всякий случай трижды осенив себя крестом.

- Весь дом провонял… - злобно проворчала Надежда Константиновна. – Как теперь людям в глаза смотреть…

А в глаза смотреть надо было, ибо поток желающих проститься не только не скудел, но и, наоборот, почему-то только набирал обороты. Среди прочих, пришли проститься и товарищ Сталин, а с ним Калинин и пока еще не расстрелянные Каменев и Зиновьев.

Генеральный секретарь ЦК РКП(б) – ВКП (б) вошел бодро, отчеканивая каждый шаг и, не взглянув на покойника, тут же перешел к главному – бросился к коленям Крупской, орошая поцелуями ее сухонькие ладошки:

- Надя, Наденька, как же так… не уберегли… - глухо проговорил он.

Крупская, несколько смущенная поведением редко баловавшего ее вниманием и нежностью Сталина, все же сочла нужным поддержать разговор:

- Да вот, как-то так… взял, понимаешь, умер…

Иосиф, сполна уплатив дань видавшим виды ладоням пожилой женщины, отстранился, небрежно вытер рот рукой и пристально взглянул ей, наконец, в лицо.

- А это точно? – вкрадчиво спросил он.

- В смысле? – не поняла Крупская.

Сталин вполоборота покосился на гроб, а потом уже совсем шепотом продолжил мысль:

- Ну, приходил кто-нибудь из врачей, бумагу выписал, что, мол, так и так – почил Владимир Ильич, не сомневайтесь?

- Ну конечно, точно. Свидетельство вон на шкафу. Неужто я не понимаю, что подобное на самотек не пускают…

- Вот и славно, - распрямился Сталин, - то есть, что ж, это жизнь. Все там будем…

Только теперь, утратив всякий интерес к вдове, он подошел к гробу, посмотрел на Ленина, на обстановку вокруг, принюхался к спорным ароматам зала, поморщился, взглянул на постные лица своих скорбящих приближенных и еще раз повторил:

- Все там будем… кто-то раньше, кто-то позже… что ж, Надежда Константиновна, Мария… эммм… Ильинична, не смеем больше задерживать. Хорошего вечера!

И, повернувшись, он направился к выходу, как вдруг путь ему перегородил Калинин.

- Иосиф Виссарионович, можно Вас на минуточку, - обратился он максимально уважительно, сдержанно улыбнувшись окружающим.

- Что такое?

- Отойдем в сторонку, - шепотом процедил Калинин.

- Что ж, отойдем, - согласился Сталин.

И они отошли в дальний угол.

- Иосиф Виссарионович, ну куда Вы, ей-Богу, заторопились? Все-таки она женщина, у нее горе, да и он не чужой нам человек…. Нехорошо вот так оставлять, слухи пойдут, разговоры…

- Да? И что ты предлагаешь?

- Ну, не знаю… может помощь какую предложить. От нас, от партии – чтобы все было чин-чинарем, чтобы не подкопаться. Венки красивые, поминки достойные – выразить, так сказать, скорбь всеми посильными средствами на высшем уровне. Чтобы ахнули все вокруг от того, как мы скорбим, как тяжко нам… можно еще какие фразочки приплести – что-то вроде «Ленин живее всех живых», «дело Ленина и живет» и тому подобное.

- А не перебор, с фразочками этими, - засомневался Сталин. – Нет, он, конечно, молодец, но это прям какое-то возвеличивание, не?

- Да я тебя умоляю, жалко, что ли, а народ любит, когда вот так вот – грандиозно и понятно. Глядишь, может потом какие стишки про Ленина напишут.

- Это ж какой бюджет… - все еще прикидывал Сталин.

- Да плюнь ты, не из своих же…

- И то верно. Ладушки, пойду предложу вдове.

И он вновь вернулся к явно озадаченным скорбящим женщинам:

- Надежда Константиновна, мы тут с товарищами подумали, посовещались – может Вам помощь какая нужна?

Крупская смутилась:

- Да вроде всего хватает, может табуреток еще побольше, чтобы всем хватило где сидеть.

- Вот и славно, - облегченно вздохнул Сталин, - будут Вам табуретки.

И он снова направился было к выходу.

- Иосиф Виссарионович… - сдержано, но угрожающе донеслось из угла.

Сталин поморщился и повернулся обратно:

- Нет! Это никуда не годится! – громко уверил он.

- Что не годится, батюшка? – спросила Крупская.

- Да вот это все, - он обвел рукой. – Ну посуди сама, люди захотят проститься – это раз.

- Так пускай приходят.

- Людей будет очень много – это два!

- Да тут всем место хватит…

- Людей будет настолько много, что просто… просто до хера… - совсем уже не скупившись на приличествующие обороты, закончил Сталин. – Нет-нет-нет и не уговаривай, мы совершенно не можем оставить его здесь.

- А куда ж его, во двор? – спросила уже Мария Ильинична.

- Нет, - он задумался, - в Колонный зал Дома Союзов. Там и людей много поместится, и вообще.

Из угла раздались тихие аплодисменты.

- А… а когда же хоронить, - забеспокоилась Крупская, - сколько он там стоять будет, не испортится?

Сталин, уже совершенно обжившийся в роли щедрого мецената похоронных дел, что-то прикидывал в уме:

- Да сколько, пару дней, думаю, постоит и хороните себе на здоровье, кому он нужен… в смысле, нет нужды затягивать прощание, других дел непочатый край. Кстати, - какая-то новая мысль озарила его лицо, - у меня есть ребята способные, они твоего… то есть, нашего Ильича так подмарафетят, что ничего с ним не станется за эти пару дней, будет вот уж действительно живее всех живых.

- Миш, - повернулся он к вышедшему на свет Калинину, - позвони Збарскому, передай – если ничем не занят, пусть подготовит все необходимое для нашего дорогого вождя.

- А хуже ему не будет от этого? – все еще беспокоилась Крупская.

- Да куда уж хуже, - задорно подмигнул ей Сталин. – Не боись, женщина, все будет в лучшем виде. Мы своих хороним с таким размахом, с таким бюджетом, чтобы всласть им в гробах лежалось, чтобы с восторгом помиралось.

Каменев и Зиновьев, переглянувшись, восхищенно подбодрили друг друга локотками.
- Экие мы, брат, фартовые, - вполголоса заметил Каменев товарищу.

Но Крупская все еще терзалась сомнениями:

- Иосиф, только я тебя прошу – давай не затягивать, он так не любил все эти церемониалы, все эти прощания, поклонения… давай денек постоит и в Петроград, на кладбище, он хотел поближе к маменьке.

- Да какие церемониалы, какие поклонения, - возмутился Сталин, - за кого ты меня принимаешь? Церковный подход мы упразднили, слава Богу – рабочие попрощаются и шабаш. В Петроград, так в Петроград – желание усопшего закон! Ну или хочешь – здесь, в Москве, закопаем, к тебе поближе.

- Где, в Горках? – удивилась женщина.

- Ну не на Красной же площади, - усмехнулся Сталин. – Там у нас трамваи ходят, шумно, суета… Инесса Арманд, опять же…

Крупскую словно током ударило:

- Никакой Красной, - прошипела она. – В Петербург, на Смоленское кладбище. Через два дня. Договор?!

- Договор, - беззаботно кивнул Сталин, - мое слово верное!

Ладно, говорю, пойдем. Спускаемся. А что за холодильник говорю, тяжелый? А он: да нет – килограмм 80. А высокий, спрашиваю, в двери проходит? Да нет, говорит, не высокий - метра два, не проходит. Я, заранее предчувствуя нехорошее, с напряженной такой бравадой говорю – ну ладно, лишь бы до лифта дотащить. Пашка посмотрел на меня недоуменно и почему-то радостно отвечает – да какой там, не поместится, по ступенькам спустим. Да ты не боись, говорит, мы же вниз будем спускать, не в верх. Если бы в верх, тогда да, а так на нашей стороне все законы физики… там, говорит, делов-то на час. В лучшем случае – на два. И что-то у меня после этих слов в спине защемило, и вроде как язва открылась… новая. Пока спускаемся, думаю, хоть бы меня инфаркт хватил, что ли… вот сейчас очень надо. Но нет, к сожалению, всё хорошо со здоровьем. Думаю, хоть бы обморок… крохотный вот такой… я бы до вечера не приходил в себя, но… тц… не судьба. Здоров, сволочь. И, главное, откуда только здоровье берется? Вроде столько лет целенаправленно его уничтожаю, никакой благодарности…

Спустились на восьмой этаж, ага. Холодильник – огромный железный монстр советской закалки – угрожающе встречал нас на кухне, и он мне сразу не понравился, моментальная такая неприязнь! Стоит такой, веревочкой перевязанный, чтобы значит дверца не открывалась. Меня аж в дрожь бросило, глядя на эту веревочку. Я залепетал как младенец – Паш, да ну его, по-хорошему, пусть тут стоит, давай твою квартиру вместе с ним продадим, отметим и тебе новую купим, ну глянь на него, он тут кажись корни пустил… до самого подвала. А Пашка говорит – наклоняй его на меня, а сам снизу бери… по-соседски! Я как в тумане подхожу к этому исполину, погладил его немного, чтобы успокоить… себя, наклоняю так… тяжело идет, но не критично… Пашка принял сверху, а я снизу его приподнимаю… приподнимаю… приподнял и тут же, мгновенно, в ту же самую секунду устал! Вот сразу же!!! Там у него, у дьявола, у холодильника, мотор оказался внизу… кто бы знал?! Тяжелючий, сука, как мешок цемента… с похмелья… пятилетней девочке. Бросил я его, ни секунды не противясь законам гравитации, присел на пол – фууух, говорю, давай передохнем, славно поработали…

Пашка недоуменно смотрит на меня. Я жалобно смотрю на Пашку. Холодильник равнодушно стоит. Ладно, говорит, Пашка – принимай ты сверху, а я низ прихвачу и выходи первым, спиной в дверь… по-соседски. Принял я чертов холодильник сверху… действительно чутка полегче… но по-прежнему тяжело… тащим… иду спиной, не разбирая… нещадно топчу обувь в прихожей, кота, присевшего в свой кошачий туалет, спиной снимаю одежду с вешалки, иду потом по ней, с обувью, с кошачьим туалетом, с котом… Наполовину вышел в подъезд, уже полегче, осталось всего лишь 8 этажей спустить… Фигня! Чую – застряли, не проходит холодильник, не хочет, гад, покидать насиженное гнездо! А силы мои почти на исходе – руки дрожат, ноги дрожат, спины не чувствую, рассчитываю на долгожданный инфаркт. Пашка, фашист, кричит – приподними его повыше… на вытянутые руки… Да как же, кричу, приподнять, когда я и согнутыми руками его из последних сил держу? Сам, кричу, подымай, сволочь. Он орет – да как, у меня мотор! Я взмолился – так что, заносим обратно? Нет, кричит, есть идея… чую, какие-то движения, шум, грохот, звон бьющегося стекла, кот орет, холодильник немного застыл, а потом резко как вылез в подъезд вместе со мной и на ручку перил меня задом насадил…

Я обмер! Прислушиваюсь к ощущениям. Пашка кричит – уперся во что-то! И сильнее давит, тварина… А у меня в глазах потемнело, воздух в груди сперло, чувствую, как ручка перил постепенно пытается в организм войти… да не с той стороны, с какой предусмотрено природой. И чем сильнее давит Пашка, тем… в общем, я тогда как заорал! Поднял этот холодильник над собой, с ручки соскочил, да в сторону с ним! Тут и Пашка вылез с остальной частью железного монстра. Выперли! Стоим, смотрим друг на друга – Пашка весь поцарапанный, рубашка порвана, ухо в крови, я – внешне целый, но внутренне уже не тот, без прежнего куража, опасливо поглядываю на перила.

Пашка говорит – ну вот, а ты боялся. Так я и сейчас боюсь, только теперь еще больше, потому как назад дороги уже нет. Только вперёд. Пашка говорит – ну, по старой схеме: бери его верхушку и иди спиной вперед… вниз… по-соседски. Что ж, беру, дорожка-то вроде протоптана. Начинаем спускаться на седьмой этаж. И с каждой ступенькой вниз чувствую что-то не то. Схема вроде старая, а ощущения какие-то новые! Неприятные. Начал холодильник на меня как-то наседать и ускорять движение книзу. Прям давит на лицо и… мочевой пузырь. Чувствую, не хочу больше спускать. А поднимать еще больше не хочу. И желания жить тоже больше нет. Спустились на пролет. Смотрю, а здесь соседка с моего 9-го этажа – баба Зоя, 90 лет стоит… то ли пенсии, то ли смерти дожидается… и мы с холодильником.

Баба Зоя, спрашиваю, вы чего пешком? А она говорит – лифт не работает, я со вчерашнего дня потихоньку поднимаюсь. Я говорю – спуститесь на седьмой этаж, а то мы с холодильником и с вами здесь никак не развернемся. А она – нет, говорит, внучки, если спущусь – больше уже не поднимусь, силы не те, лучше вы обратно поднимитесь с холодильником, а я быстренько, минут за 40 поднимусь к вам, на этаж, там и разминёмся. Хотел я кинуться на бабу Зою и разом прекратить ее земные мучения, да Пашка – добрая душа – заступился за старушку. Не надо, говорит, а то полиция приедет, скорая, мы вообще тут не пропихнемся. Холодильник спустим и тогда делай что хочешь.

Начали мы на этом пролете танцевать с холодильником и бабой Зоей, чтобы всем разойтись и никого лишнего вниз не прихватить. Поднял я свой край, Пашка – свой, баба Зоя под холодильником пригнулась, пытается пройти… Пашка меня вниз с холодильником толкает, заодно и на бабу Зою наседает, потому что места на пролете мало, не пропихнуться, да коленом ее на всякий случай в грудь пропихивает, а она, старая, за ручку холодильника зацепилась… получается, прицепом вместе с холодильником на меня навалились… прижалась ко мне… лицом своим к моей щеке… и глазом своим белым, с катарактой, мне в глаз смотрит… беспомощно… и безрадостно… в самую душу… и как-то не пройти никому… не сдвинуться… страшно мне стало, как никогда… фигня ваши перила! И тогда я в нее надежно проверенным оружием – перегаром - в лицо как ахнул… старушка с последними силами и отлепилась от меня… вот она, сила! В общем, снова я снизу, Пашка сверху, а баба Зоя на пролете, отходит от пережитых приключений.

На седьмом этаже постояли, покурили. Пошли дальше спускать, осталось дело техники, рутина, самое страшное позади. Начали спускать и тут веревочка на холодильнике развязалась, дверца вниз как открылась и оттуда всякое съестное барахло на ступеньки посыпалось и на меня заодно, потому как я снизу. Яйца, варенье, овощи, салаты, баллон с молоком, кастрюля борща… полная! Пашка, гнида – кричу весь в борще - ты чего продукты не выложил, сволочь? Только Пашка собрался что-то ответить, как я на яйца наступил и вместе с ними, с холодильником, с Пашкой, со страшным грохотом скатился на шестой этаж. Прислушался к ощущениям – вроде не умер и позвоночник цел, да что ж за непруха такая? Поднимаюсь. Пашка, придаток бычий, поднимается, говорит – ты это, поаккуратнее с техникой, не торопись, по-соседски. Хотел я на него кинуться, да вовремя остановился – побоялся. Всё-таки он больше меня.

В общем, спускали мы холодильник долго, страшно… на пятом этаже чья-то собака грызла мою ногу до самого четвертого… на третьем чьи-то дети снимали с нами рилс «Почему так важно хорошо учиться». На втором во мне проснулось второе дыхание, и я разрыдался, попросил Пашку отпустить меня, предлагал даже денег дать, но тот отказался – не сошлись с ним в цене, а в долг брать он не захотел. Короче, к первому этажу спустились: холодильник и закаленный в бою мужчина, научившийся смотреть своим страхам в глаза… а, ну и я.

Поставили холодильник возле подъезда… Тут как раз подходит пашкина жена. Уже спустили? – спрашивает, - Быстро вы! А ты говорил – это будет непросто. Что это с тобой Сашок, что за вид? Совсем облик человеческий потерял? Пашенька, продукты из морозилки ты куда сложил?

Внутри меня что-то гулко ухнуло вниз! Негнущимися руками открываем морозилку, а она полностью забита мясом, рыбой, ягодами, пельменями… килограмм на двадцать… Тут у меня руки затряслись и сердце начало биться не в такт. А вот, кажись, и инфаркт, думаю, как не вовремя! И это еще, слава Богу, что мы на шестом этаже аккуратно выложили часть содержимого.

Я спокойно так говорю – я на секундочку, сейчас вернусь. Отхожу в сторону, смотрю – труба железная валяется, то, что надо. Хватаю трубу и к Пашке – за холодильник ему, за перила в заду, за бабу Зою и честь ее поруганную, за борщ, за яйца, за морозилку!!! Вот тебе, гад, по-соседски!

И всё, делов-то! А вечером жена пришла, забрала меня из полиции, нисколько не удивившись внешнему виду – попросила по подъезду больше не шариться, не отравлять людям жизнь. А я и сам после этого сижу дома, как куркуль, никому не помогаю. С Пашкой остались добрыми друзьями, по-прежнему регулярно его заливаю, чтобы не расслаблялся. А когда он купил новый холодильник, так я и вовсе из города уехал на неделю, от греха подальше. Так и живем, по-соседски.

Петр зыркнул на него недоуменно:

- Чего-чего?! Да мы ж наедине, нормально можешь говорить.

- А, да там коллекторы пришли. Тебя требуют!

- Ах ты ж черт, а какое сегодня число?

- Двадцатое.

Петр недовольно отодвинул бумаги:

- Твою мать, сколько ж там пени набежало… И что, прям сильно требуют?

- Сильнее некуда, государь-батюшка, прям лютуют. Говорят, мол, по тому адресу, что ты дал, ты хоть и прописан, а не проживаешь… Зря только лошадей гоняли.

Петр, не таясь, усмехнулся:

- А, да это ж я у маменьки до сих пор прописан, в Коломенском. В случае чего, раз – а недвижимость моя вот она, с гулькин нос. Резво я придумал?

Меншиков почтительно кивнул:

- Да, действительно лихо. Так что передать кредиторам?

- Да гони их в шею, скажи, мол, царь болеет, не до ерунды ему, дела земные завершить требуемо…

Тут же оба сплюнули через левое плечо:

- Тьфу-тьфу-тьфу…

Меншиков кротко поклонился и вышел. Петр вернулся к бумагам:

- И кто их только придумал… ходят на нервы действуют. Надо бы упразднить всю эту службу к чертям собачьим, - он снова отложил бумаги, изумленный собственным провидением. - И как я сразу не догадался, когда деньги на корабль брал. Вот же балда. Сегодня денежку взял, а завтра указ царский – упразднить все кредиторские конторы к лешему… Эка потеха бы вышла. Вот это вошел бы в историю. А то, почитай, 12 лет у власти, а ни черта не сделано… и вспомнить не о чем. Скажут потом – что жил, Петр, то зря…

Он вернулся к бумагам, невольно продолжая мысль:

- Ага, упразднил бы… а денег бы я потом где столько набрал, с такой-то кредитной историей… налоги что ли поднять, да куда уж выше.

Снова вошел Меншиков:

- Нет, Государь, требуют. Говорят – полчаса назад видели как ты в окно солнышку радовался и вид был здоровый, цветущий… никак, мол, не мог так быстро и безвозвратно захворать.

Петр скис:

- Ну, скажи им… скажи…

И тут буквально взорвался:

- Да что я им, мальчишка, что ли?! Сказал же – отдам, сколько можно! Под зад их, собачье отродье, передай: не отстанут – запрещу их в церковной ограде хоронить, попомнят меня. И это… дай им пока 5000 рублей. Есть у тебя пятерка, до завтра?

Теперь скис Меншиков, замялся:

- Не гневайся, Государь, выходя из дома, забыл в карман положить… Всегда, понимаешь, брал, а сегодня забыл. И вообще, ты мне еще 300 рублей должен, сколько раз за тебя в кабаках платил…

- Ты-то куда, харя, - возмутился Петр, - тебя тоже, что ли, в оградке запретить хоронить?

- Мне к тому часу это уже будет без различия, а сейчас, жив покуда, некая надобность в деньгах имеется.

- Да отдам я, сказал же, слово мое верное.

Между тем гул за окном нарастал, раздавались крики:

- А не пойти ли нам, Софью выкупить, вот это царица была бы… та всегда в срок отдавала… а что, братцы, дело верное… баба на троне – дело неизведанное, но, тем жить интереснее… глядишь, лучше править будет, позаботится о народе своем, кормилица…

Петр еще сильнее побагровел:

- Вот же, свиньи, по больному бьют…

Он вышел из-за стола и нервно зашагал по комнате, попыхивая трубкой, глаза его, и без того выпученные, казалось, совсем уже решились окончательно покинуть насиженные орбиты.

Вдруг он остановился, лукаво посмотрел на окно и решительно направился туда, к единственной пока связи с внешним и неблагодарным миром. Расположившись у окна, но не сильно выпирая, чтобы видно не было, начал орать в комнату так, чтобы совершенно точно было слышно на улице:

- Алексашка! Где стрельцы царёвы?! Где оные с саблями да бердышами?! Тотчас яви их пред очи мои! Вижу — крамола зреет, измена, братец, вкруг плетётся! Всем стрельцам, кои головы рубить не гнушаются, — собраться вмиг! Не мешкая ни мгновения! Аще замедлишь — сам в крамольники записан будешь!

Во вмиг образовавшейся тишине стало понятно, что слова возымели успех, среди толпы началось волнение и раздались неуверенные фразы:

- Да блефует он…

- А если нет…

- Братцы, я пока не готов помирать, у меня в списке есть и более уравновешенные должники…

-  Да ну вас, я пошел, не тот это случай, чтобы проверять – шуткует он или нет…

И - о, чудо - недовольно ропча, презрительно сплевывая на царскую лужайку, толпа начала помаленьку расходится.

Петр торжествовал:

- А, каково?! Выиграли время, можно и расслабиться.

- Так они все равно завтра придут, деньги нешуточные… такое не простят и не забудут.

- Завтра будет завтра! Оно еще может и не наступить, под Богом ходим – ему виднее, кому давать шанс на новую жизнь, а кому и сегодняшнего дня достаточно и пора уже честь знать. Все, у меня дел непочатый край, ступай пока.

И Петр сел за стол, вознамерившись снова погрузиться в бумаги, но не успел еще Меншиков выйти, как снова за дверью раздался шум и крики. Петр вскочил моментально взбешенный:

- Ну все, иродово семя, держитесь, совсем страх потеряли…

И он вознамерился выйти на шум аки бабочка на свет еще не изобретенного фонаря, как в палату ворвалась женщина и бухнулась на колени:

- Петя-Петенька, да что же это делается, неужто опять все промотал, прогулял, на женщин безотказных все спустил… что же это делается в православном мире?

Петр тут же смутился, потупив взор:

- Да в чем дело, каких еще женщин, успокойтесь, матушка.

- То мне неведомо каких, ты меня с ними не знакомил, не нашел минутки свободной мать проведать…

- Да что случилось, чего ты голосишь, ей-Богу?

- Приходят ко мне кредиторы, очередью стоят, говорят – вписана я в бумагу, как лицо доверенное, надежное и, в случае чего, должна за грехи сынка моего, нерадивого, отдуваться… я бы и отдулась, конечно, мне не привыкать, но там деньжищ немерено. Куда ж тебе столько понадобилось? Чай, проспорил кому али в карты проиграл?

- Да не играл я в карты, маменька, я на них морской корабль построил. И вообще, это только начало, я, между прочим, флот строить буду. Знатный российский флот сподоблю. У нас столько кораблей будет - закачаешься. Можешь уже потихоньку гордиться мною.

Мать, споткнувшись на легковесно струящихся завываниях, посмотрела на Петра как на безумного:

- Все тебе игры-игрульки, все никак не наиграешься… то полки у него потешные, теперь вот кораблики… я-то, дурочка, в муках его рожала – вот, думала, надежда будет мне на старости и опора. Будет кому стакан воды подать. А он все в игрушки играется. Знала бы и не мучалась: как родилось бы - так родилось, сплюнула б в ведро да пошла капусту полоть.

- Ну, какая капуста, - поморщился Петр.

Мать, между тем, встала и продолжила свежую, уже более сдержанную линию причитаний:

- Нет, вы только посмотрите на него. Какой лось вымахал, усы, опять же, отрастил, а все детство у него у одном месте играет… соседям в глаза смотреть совестно… у них то дети – все в люди выбились, работают, любо-дорого посмотреть… а этот кораблики строит. Сдался он тебе, вон, сколько жили без них и хорошо было – нет же, надо было отличиться. И не продашь его уже никому, чтоб с долгами рассчитаться… ах, беда, ах, наказание мне, на плечи седые… и кто тебя надоумил, ты бы хоть с людьми умными посоветовался, все бы риски просчитал. Представь только, сколько тебе нужно будет людей прокатить на кораблике этом, чтобы в ноль хотя бы выйти, голова твоя бедовая…

Тут уже Петр совершенно выбесился:

- Да не буду я на нем никого катать, он не для того строился!

- Еще лучше… ох, успокоил, ох, плохо мне, помираю.

Тут она заметила Меншикова, который присматривал пути для тактичного отступления из комнаты, чтобы не мешать сердечному, задушевному разговору между не чужими друг другу людьми.

- Сашка! – сказала она тоном, не предвещающим ничего отрадного. – Ты ли, что ли, взбаламутил, ах ты стервец, ах, душа неприкаянная…

- Да что я, теть Наташ… - начал было Меншиков, но его не слушали.

- Говорила я тебе не яшкаться с ним, не царского он уровня, – переключилась она снова на Петра, - вот тебе, пожалуйста. Ах, горюшко-горе мне, не могу я так больше, пойду раздам все свои имения за долги сына непутевого, все отдам, исподнее продам и в монахини пойду, - и она вновь заголосила, еще пуще запричитала, опускаясь на пол.

Не в силах более терпеть страдания близкого человека и, не имея решения как повлиять на них в конструктивную сторону, Петр стал подавать знаки фавориту и пятиться к двери. И когда он почти уже прошел мимо чем-то огорченной матери, та цепко схватила его за кафтан:

- Кууууда? Я не договорила.

- Да вот, пойду стакан воды принесу, - хмуро огрызнулся Петр и смахнул пальчики с одежды.

Тут же они с Меншиковым выскочили во двор. Петр бросился к коню:

- Не могу, брат, больше так не могу! Сил моих нет! Ох, Москва, ох, не радуешь меня, дремучая столица, дикие нравы, - и припустил коня, бросившись, не разбирая дороги.

Меншиков, не медля ни секунды, бросился за ним. Несколько дней они скакали легко и весело безразлично куда - как в детстве, когда не было ни забот, ни ответственности. Скакали по полям и лесам два лучших друга, мальчишки – Петька и Сашка. Молча скакали, радостно скалясь ветру и новым просторам.

Пока, наконец, не остановились на берегу какой-то реки. Хорошенько выкупавшись и напоив ошалевших от многодневного марафона коней, Петр осмотрел окрестности:

- Заново все начну, - сказал он решительно, - отстрою новую столицу, где все будет культурно и по-европейски. Без всей этой грязи, старины… Здесь, - он широко развел руками, - будет город заложен! Рабочее название пусть будет… «Петербург».

- Скромно, - усмехнулся Меншиков.

Петр удивленно посмотрел на Александра:

- Пфффф… Я царь, я строю – чего бы нет? – тут он задумался, - ладно, людям скажем «Санкт-Петербург», мол, в честь апостола, а то начнется жужжание… вечно они всем недовольны.

Они стояли, полной грудью вкушая свежий воздух, и с восторгом разглядывали новый, несуществующий пока что город, любуясь его невидимыми, но безупречно прекрасными, современными дворцами и проспектами, мостами и парками, памятниками и площадями.

- Где ж ты столько денег возьмешь, государь-батюшка, это тебе не корабль построить, тут чуть поболя потребуется…

Петр беззаботно хлопнул его по плечу:

- А, займу у кого-нибудь.