SammieTruelove

Лига хирургов передает вам привет, 3D-реконструкции комьютерной томографии больных с оскольчатыми переломами костей средней зоны лица и искреннее пожелание быть осторожнее за рулем

Когда эта история только свершилась, я заставляла себя молчать, хотя эмоции разрывали мой мозг на части. Сейчас уже прошло достаточно времени, я больше не работаю в больнице, где все произошло, да и ничьих личных данных разглашать не собираюсь. Потому поделюсь.

Дело было не в мое дежурство, поэтому о событиях ночи, с которой все началось, рассказываю со слов коллег. Им позвонили из детской больницы и попросили прислать дежурного по санавиации челюстно-лицевого хирурга: поступил ребенок с ушибленно-рваной раной на лице, состояние тяжелое, находится в реанимации. Ребята вызвали дежурного по санавиации, опытный врач, глянул ребенка и велел не морочить голову: рана не опасная, продолжающегося кровотечения нет, состояние относительно удовлетворительное, везите его, мол, в отделение члх, не нужна ему никакая реанимация.

Так оно, в общем, и было. Ребенок, хоть и немного напуганный, был спокоен и контактен, рана на первый взгляд сложностей не сулила. Больше беспокоила мать ребенка, фактически бьющаяся в истерике, и немного агрессивные полицейские, сопровождающие компанию. Что? Полицейские? Не совсем ясно.

Со слов матери, дело было так. Она находилась в одной комнате, дети (7 лет и 2 года) - играли в соседней. Услышав звук падения и плач малыша, она прибежала и увидела старшего ребенка в крови. Тут же схватила обоих, в машину - и в детскую больницу. Отца дома не было.

Полицейские же, однако, почему-то считали, что ребенок пострадал от рук отца. Как рассказывали ребята, вели стражи порядка себя чересчур сурово - давили на заплаканную мать и пытались наедине допрашивать раненого семилетнего ребенка. Мальчика, конечно же, забрали хирург и анестезиолог, не позволив никому с ним беседовать. В операционной мальчик признался, что прыгал с подоконника на кровать и упал щекой и углом рта прямо на острый угол.

В это время в коридоре оставшаяся часть дежурной бригады отважно защищала родителей мальчика от полицейских. Ну что хотят эти злые дядьки от такой милой пары? Все ведь ясно... В конце концов, страсти немного улеглись, представители закона уехали, ребенка прооперировали и госпитализировали.

Возможно, я бы так и не столкнулась со всей историей лично, но в ближайшие два дня количество гнойных больных в отделении резко увеличилось, и нам нужно было изолировать "чистых". "Заберите ребенка с раной в свою палату" - распорядился шеф, и с этой минуты лечащим врачом мальчика стала я.

Ребенок был (и есть) просто замечательный. Красивый, веселый, общительный, он стойко переносил все манипуляции, рассказывая мне и присутствующим на перевязке студентам историю своего неудачного прыжка с подоконника на кровать. А под дверью перевязочной его всегда преданно ждал отец. Как бы описать... "Божий одуванчик" - это про старушек. "Ангелочек" - про детей. А он был чем-то средним. Упитанный, симпатичный, совсем молодой, с огромными наивными глазами и длинными закрученными ресницами - ну вылитый Бэмби, или там какой-нибудь умильный теленок. Постоянная застенчивая улыбка и
обожающий взгляд сына довершали образ.

Надо заметить, такое впечатление он производил на всех. Мой лучший друг, парень весьма скептичный, в отличие от меня, тоже дежурил в ту ночь, когда все началось. "Клевый мужик, и детей любит. И чего мусора к нему прицепились? Не понимаю" - вот, что я слышала, причем неоднократно, когда мы обсуждали ребенка и его семью. А обсуждать причины были.

Скажем так: я не суперопытный врач, но с ранами дело имела не раз и не два и лечить их умею. Да, рана была серьезная, но ушивали ее опытные доктора, дренировалась она адекватно, а на фоне антибиотиков, при условии своевременных перевязок, у соматически здорового ребенка заживление должно было идти лучше, и я это чувствовала. Попросив дорогущий лазер из личного арсенала шефа, я почти с первых дней подключила лазерную обработку. Эффекта не было. Я понимала, что все идет к тому, что швы развалятся. Рана не заживала, и видимых причин тому не было.

Кроме того, над раной, примерно на границе скуловой и подглазничной областей, обнаружился неясного происхождения отек. Я снова и снова пальпировала инфильтрат, и снаружи, и со стороны полости рта, консультировалась с коллегами, пыталась установить, есть ли у этого участка сообщение с раной, пересматривала рентгеновские снимки. Что это? Гематома? Инородное тело? Гной? На гной непохоже. Этот вариант я отбросила сразу. Больше склонялась к гематоме, собиралась провести диагностическую пункцию (то есть ввести в полость пустой шприц и попытаться получить содержимое). Тут отек вроде пошел на убыль, инфильтрат уменьшился и отграничился.

На профессорском обходе я показала ребенка шефу. Рассказала про плохое заживление, про непонятный инфильтрат. Шеф пощупал и заявил: инородное тело. "Но что?", - спрашиваю я. Ведь он ударился об угол кровати... "Что на рентгене?" - "Чисто." - "Рекомендую компьютерную томографию." - "Может, провести пункцию?" - "Я сказал, что я думаю".

Полагаю, шеф все понял еще тогда. Огромный опыт плюс смекалка против моих неопытности и наивности. В тот же день отец ребенка говорит, что хочет забрать его домой. Я все объясняю, отговариваю. Рассказываю, что дело плохо. Да и слова шефа о рекомендации сделать томографию и подозрении на инородное тело он прекрасно слышал. Безрезультатно. Подписывает отказ и выписывается. Я вызываюсь сама вести ребенка амбулаторно, хоть и не имею права. Просто чувствую ответственность и не могу пустить все на самотек.

Ситуация ухудшается. На очередной перевязке я понимаю, что рана разваливается. Зову шефа. Он снова пальпирует. Берет шприц для пункции. Вводит шприц в полость инфильтрата и мрачнеет. "Сейчас же оформить повторно историю болезни и отвести ребенка на томографию. Поручаю лично Вам. Сейчас позвоню заведующей рентгеном и договорюсь".

Я беру ребенка и иду в приемное отделение. Сегодня его привели оба родителя, и я знакомлюсь с матерью. Обаятельная и дружелюбная, она щебечет всю дорогу и беззаботно болтает со мной так, будто мы вместе выросли. Оформляем историю болезни, делаем томографию. Я дожидаюсь записи на диск и несу его в отделение.

Еще один момент, вспоминая который, я до сих пор прихожу в бешенство. На очередной перевязке, уже после выписки мальчика, мы с коллегой снова пытаемся объяснить отцу всю серьезность происходящего. Сетуем на неизвестную нам причину столь плохого течения заболевания. Он качает головой и со слезами на глазах причитает: "А ведь у какого-нибудь алкаша все заживает нормально, а ребенок... ребенку-то за что?". Как мерзко и лицемерно, ведь он все знал, знал с самого начала...

При просмотре томографии в кабинете шефа нас только трое: он сам, я и коллега, оперировавшая ребенка в ночь поступления. Шеф открывает диск, и нашему взору предстает не что иное, как резиновая пуля от травмата, сидящая в мягких тканях по проекции доселе непонятного нам "отека". "А я вам говорил" - спокойно, хоть и с горечью, произносит шеф, а я смотрю на свою коллегу и ощущаю подступающую тошноту от осознания всей мерзости ситуации. - "Вызывайте анестезиологов, надо оперировать. И не забудьте потом отдать пулю куда следует".

Продолжая ошарашенно смотреть друг на друга и не произнося ни слова, мы с коллегой выходим на улицу, где нас дожидается семья мальчика. Мальчика, который так убедительно врал, что прыгал с подоконника на кровать. Мальчика семи лет с огнестрельным ранением лица. Сына бессовестных и эгоистичных врунов.

Увидев наши глаза, парочка резко меняется в лице. Мамаша моментально заливается слезами, а отец стыдливо опускает свои телячьи глаза. Они все это время знали, что рана была огнестрельной! Что пуля осталась в лице ребенка. Что то, что должно было зажить без следа, на их глазах превращается в кратер на лице мальчика! Что мы не понимаем, что делать, а значит, не можем ничем помочь. И они молчат... Несколько недель молчат! И молчали бы дальше, не сложись обстоятельства именно так...

Я не могу с ними говорить. Я даже смотреть на них не могу. Только думаю о том, что, будь курс пули хоть на пять градусов другим, ребенок, скорее всего, не выжил бы. А еще виню себя. За отсутствие опыта. За то, что не догадалась сразу, что дело нечисто. За то, что верю людям, как последняя идиотка.

А они говорят, что боялись. Что у них будут проблемы, так как отец мальчика работает в органах. Что все получилось случайно, что дети нашли оружие, игрались с ним, и младший выстрелил. Знаете, что самое страшное? Их все еще больше волнует собственная шкура. Им хватает наглости просить нас скрыть пулю. Хотя чего удивляться, что люди, готовые пожертвовать здоровьем своего собственного ребенка, с такой легкостью просят врачей нарушить закон, рискуя работой и не только?

Ребенка мы прооперировали, пулю отдали, как и положено, полиции. Честно говоря, я так и не смогла заставить себя смотреть на этих людей. Мальчика я передала своей коллеге. Вроде ему должны делать операцию по устранению последствий той первой развалившейся раны. Хотелось бы сказать, что я научилась не верить людям, но, к сожалению, я все еще им верю. Хоть теперь и знаю совершенно точно, что не стоит.

P.S. Предвосхищая вопросы, объясню, почему пулю не обнаружили сразу же. Судя по всему, она прошла по касательной мимо альвеолярного отростка верхней челюсти, сломав один зуб, но чудом найдя такую траекторию, по которой остановилась в мягких тканях скуловой области. А сократившиеся мышцы изолировали полость, где осталась пуля, от основной раны. Соответственно, врачи, не подозревавшие инородное тело, проревизировали дно раны, как обычно, и принялись за ушивание. Конечно, в точности я знать не могу, но другие варианты маловероятны, так как мальчика оперировали опытные доктора.

Вот так, ребята. Всем добра и поменьше вранья.

Однажды, в бытность мою клиническим ординатором, мой руководитель ушел на больничный, и палату досталось вести самостоятельно. Мне тогда было 22 года, интеллигентная девочка из профессорской семьи, да еще и закомплексованная до предела. А контингент больных в челюстно-лицевой хирургии, мягко говоря, не самый благополучный.
Так вот, принимаю палату, из пациентов - четверо молодых ребят примерно моего возраста и один ну о-очень суровый дядька, инъекционный наркоман, отсидевший более десятка лет, с неприятно жестким взглядом и весьма резкой манерой общения.
"Кажется, у нас будут проблемы" - отмечаю я про себя на первом утреннем обходе, знакомясь со своими подопечными. Все время пребывания вышеуказанного дяденьки в стационаре на меня сыплются жалобы - от медсестер, от дежурных врачей, от его соседей по палате. Однако на мои по возможности строгие и "авторитетные" замечания и "серьезные разговоры" в перевязочной не слышу от больного ни единого возражения. Пока я в отделении - поведение его безупречно.
Недоумеваю, но по факту предъявить нечего.
Итак, пациента этого прооперировали, пролечили, выписываю. Вручаю документы, поясняю все рекомендации. На прощание мужик подходит ко мне и выдает, обиженно так: "София, Вы знаете, я хотел бы с Вами дружить, но... кажется, я Вас боюсь", разворачивается и уходит. Офигевше переглядываюсь с перевязочной медсестрой, пожимаю плечами, задумываюсь. Ничего не понимаю.
А буквально несколько месяцев назад, в той же перевязочной, снимаю швы другому пациенту, этакому приблатненному чуваку, словно вышедшему из 90-х уголовному авторитету. В это время говорю с медсестрой, обсуждаю конфликт с главным врачом больницы и свое сокращение, видимо, отзываюсь довольно негативно. Медсестра, в шутку: "Успокойся, нужно оно тебе, найдешь другую работу. А так, если ему что-нибудь сделаешь, еще в тюрьму посадят...", не успеваю вставить слова, как слышу от пациента, весьма угрюмо: "Ничего страшного, она и там будет авторитетом". Странно, всегда казалась себе мягким человеком... похоже, я себя плохо знаю =)

В последнее время часто вижу на Пикабу посты о медиках. И каждый раз находятся пресловутые комментаторы а-ля «Вы знали, куда шли», «Вы давали клятву», «Сами виноваты, никто вас не заставляет работать сутками и за низкую з/п», «Да вы тупые/косячники/вымогатели» и прочее в таком же духе. И пусть я никогда не выбирала сама эту специальность, не давала клятву врача вместе со своими однокурсниками, никогда не кричала о том, что мечтаю спасать людей и посвятить свою жизнь помощи им; пусть за четыре года работы в госучреждениях здравоохранения я навидалась и коррупции, и некомпетентности, и отсутствия совести с обеих (и врачей, и пациентов) сторон, я не стану ничего доказывать, опровергать или разоблачать. Я просто расскажу о среднем дежурстве в хирургическом отделении. Смотрите сами.

..После насыщенного операционного дня я успеваю только на полчаса вырваться домой – искупаться, собрать вещи на ближайшие сутки – и снова иду на работу теми же пыльными дорогами. Машину разбила еще три месяца назад, на ремонт ее денег нет, впрочем, оно, наверное, к лучшему. Заснуть на ходу, так или иначе, безопаснее, будучи пешеходом, чем водителем.

До больницы я добираюсь уже раздраженной. Во-первых, сорок минут быстрой ходьбы развеяли все ощущение свежести после душа, во-вторых, по дороге на меня накинулась какая-то мерзкая мелкая собачонка и порвала последние джинсы. Обидно и оттого, что это собака, коих я очень люблю, и оттого, что повода на меня кидаться не было никакого, а кроме того, половину дороги до больницы я иду с огромной дырой на штанине.

Едва я успеваю открыть дверь служебного входа, меня встречает дежурный стоматолог, уведомляя об очереди в коридоре. Чертыхнувшись и не успев даже облачиться в полную форму, присоединяюсь к конвейерному приему больных: дежурный стоматолог принимает в кресле, моя коллега-члхирург - на стуле в операционной, я – прямо в предоперационной, меняемся местами по ситуации. Это долгий вечер, уйма работы, шесть госпитализаций, несчетное количество мелких и средних операций. Постепенно из смотрового кабинета мы перебираемся в экстренную операционную отделения.

Часам к десяти основная часть работы сделана, но впереди, помимо двух шинирований челюстей и вскрытия флегмоны, еще и вся писанина. Самая адская составляющая нашей работы. Каждому из поступивших нужно оформить лист осмотра, расписать план обследования и лечения, написать дневники вечером и утром, до пятиминутки; сделать записи в историях всех прооперированных накануне, всех, поступивших в предыдущее дежурство, всех, кто за сутки обезболивался, а также осмотреть, перевязать и написать дневники больным, оставленным палатными врачами под наше наблюдение.

Ко второму часу ночи общими силами написано почти все, поступившие переломщики зашинированы, флегмона откапана и вскрыта. Тут меня зовут в палату мои больные. Поступивший сегодня пациент, избитый и сбитый машиной, в состоянии алкогольного опьянения и с явными признаками чмт, которому я на протяжении часа ушивала раны и пыталась придумать какую-никакую иммобилизацию для сломанной челюсти, вытащил тампонаду из носа и залил кровью всю постель и пол палаты. Как назло, в этот самый момент в палате приходит в негодность выключатель, электриков в такое время уже нет, разбираться самим некогда, я захожу в палату, держа в руках лоток с инструментами и материалом, и пробираюсь к постели больного в кромешной тьме. «Что стоите, посветите мне, что ли» - ворчу я на своих пациентов, которым я на время нахождения в стационаре и врач, и мама, и нянька, и тюремщик, следящий за режимом; они окружают меня, наперебой включая фонарики на телефонах, и с любопытством наблюдают, как я, обычно такая сдержанная и интеллигентная, в стрессовой ситуации бормочу под нос далеко не сонеты Шекспира. «Ну и работа у вас», - сочувственно произносит инъекционный наркоман с соседней койки. У нас их вообще большинство, их, называемых асоциальными – наркоманы, бомжи, алкаши, давно ставшие привычными и даже родными.

Далее – вызов в приемное отделение. Это может занять от пятнадцати минут до четырех часов, но сегодня мне везет. В третьем часу ночи мы возвращаемся к себе.

Дежурная бригада расходится по сестринским-ординаторским-аспирантским, я сажусь на пост дописывать свои долги по палате. В половине третьего звонок на пост. Медсестра смотрового кабинета зовет на первый этаж. Я спускаюсь и лицезрею молодое, «в дрова» пьяное тело, половина лица изодрана в лохмотья, одежда в крови, по коридору за ним тянется длинный кровавый след. Усаживаю в кресло, начинаю отмывать, одновременно опрашивая. Среди пьяного бормотания улавливаю только, что тело зовут Юра, выясняю, хорошенько встряхнув за плечи, что аллергии на анестетики не имеется, потом осматриваю полость рта и мрачнею, потому что рана на подбородке оказывается сквозной, слизистая оторвана почти на всем протяжении альвеолярного отростка челюсти, и я прекрасно понимаю, что работы здесь не на полчаса.

Вздыхаю, обезболиваю и начинаю работать. Стараюсь взбодриться, собраться и не жалеть себя – вон, медсестре потом еще и убирать за нами, мыть инструменты, загружать сухожаровой шкаф. В процессе ушивания раны и размышлений понимаю, что перчатки на мне десятого размера, а потому на пальцах болтаются сантиметра полтора лишней резины. «Дай перчатки поменьше, а?» - «Это все, что осталось. Ничего не выдают. В запасе только десятки, потому что они никому не подходят и так и не закончились».

Это - нормальный факт в государственном здравоохранении. Мы лечим тем, что выдают, шьем нитью той толщины, которая есть в больнице, иногда даже резать приходится скальпелем в форме серпа. Знаете, почему мы это терпим? Потому что помним времена, когда перчаток или шовного не было вообще никаких. Когда пациенты сами заказывали и оплачивали титановые пластины, чтобы мы могли прооперировать перелом. Потому что скальпелей у нас нет уже третий месяц. Нет от слова «вообще». Почему мы не заказываем расходники пациентам? Потому что на нас могут написать жалобу даже за пять рублей, взятых за ксерокопию полиса (ибо ксерокс, картриджи и бумагу к нему, разумеется, больница не станет покупать в ближайшее столетие) – и я сейчас не преувеличиваю, прецедент имеется. Почему мы не покупаем расходники сами? Покупаем. Правда, я могу позволить себе обеспечить пациентов далеко не всем. Ибо у меня зарплата 4 т.р. в месяц, а взяток и благодарностей я не беру. Ладно, отвлеклась.

Итак, я срываю с рук чертовы «десятки» и шью. Я не строю из себя героя или жертву. Я прекрасно понимаю, что больше половины моих пациентов имеют в крови неприятности в виде гепатитов или ВИЧ. И вполне себе осознаю риск заражения, когда нахожусь вот так по локоть в этой крови, а в голову против воли лезут все полученные в последние дни мелкие повреждения кожи. И очень даже злюсь на себя и на весь мир, помня о том, что со мной в одном доме живет полуторагодовалая племянница, а я подвергаю себя такому риску. Совершенно неоправданно. Но я привыкла делать свою работу хорошо. А потом уже думать о последствиях.

Без двадцати пять я заканчиваю. Быстро пишу заключение с подробными инструкциями для все еще чрезвычайно пьяного и оживленного Юры, на которого потратила одиннадцать нитей шовного и больше двух часов своей жизни. Тогда я еще не знаю, что он потеряет бумажку, забьет на все предупреждения и не пойдет к врачу, пока рана не нагноится. Это я узнаю только через три дня, встретив его, уже трезвого и тихого, в коридоре возле смотрового кабинета.

А сейчас я наконец поднимаюсь в отделение, нахожу пустую палату, агрессивно снимаю со своих измученных ног кеды и заваливаюсь на ближайшую койку. Думаю о том, что завтра у меня снова плановые операции, работа по палате, студенты. Вырубаюсь. Успеваю поспать ровно двенадцать минут.

Звонок в дверь. «Нет» - думаю я. Со мной такое впервые. Впервые в жизни я отказываюсь открыть глаза и встать. «Нет» - теперь уже вслух – «я не встану. Я никуда не пойду. Нет!». Слышу, как сонная постовая медсестра берет трубку. «Пройдите в соседний подъезд, на первый этаж, сейчас к Вам спустится дежурный доктор». Я заставляю себя подняться, глотая слезы. Завязываю шнурки, сидя на койке, и реву. Борьба морального долга с физической и моральной усталостью и опустошенностью. Тихонько открывается дверь. «Сээм» - осторожно зовет процедурная медсестра. Она успела поспать, может, на полчаса дольше меня. Говорю ей, что иду, нащупываю на тумбочке маску и магнитный ключ, незаметно смахиваю слезы, выдыхаю и выхожу в коридор. Ловлю ее сочувственный взгляд. Вся бригада, сменившись утром, уйдет. А меня еще ждет насыщенная дневная смена.

Смотрю очередного больного. Двусторонний перелом нижней челюсти, ЗЧМТ. Еще один «нажравшийся» 96-го года выпуска. В такие моменты, знаете, очень хочется сорваться и нахамить. Но я пока держусь. Даже с учетом его кудахчущей мамаши. Понимаю, что предстоит еще одно шинирование. Бедная моя спина. Поднимаюсь с больным в отделение. Собираюсь шинировать. «Вы что, собираетесь мне что-то сейчас делать? Ну я же спать хочу! Не трогайте меня до утра!» - а вот в такие моменты хочется еще и сломать им челюсть еще в одном месте. Я, вообще-то, тоже спать хочу! И если тебе не нужна помощь до утра, почему бы не поспать дома и не прийти утром?! Но я снова держусь. Парень благополучно отрубается прямо посередине коридора. И вот две не спавшие сутки девушки, я и моя хрупкая 45-килограммовая медсестра, тащим этого двухметрового верзилу в палату. Еще и стелим ему постель, что уж точно не входит в наши обязанности.

..До утреннего обхода больных, написания дневников и пятиминутки остается всего ничего. Десять минут я сижу на подоконнике открытого окна в коридоре, пытаясь собрать мысли в единое целое, а затем отправляюсь чистить зубы – и работать дальше.

Конечно, бывают дежурства спокойнее. Но бывают и в разы более дикие. Будьте добрее, ребята, потому что в этой жизни мало кому живется легко и беззаботно.