У таких историй нет хорошего конца.
Он помнил, как старался не закричать, не выбежать навстречу матери, которая так отчаянно звала его в толпе. Она, как только немецкий солдат хоть на секунду сбавлял марш, кидалась к толпе детей, начиная кликать Мишеньку, но так и не успевала находить мальчика, как фашисты возвращали ее обратно в строй, ругаясь, подталкивая сумасшедшую ружьем. Ребенок даже зажал рот рукой, не в силах выдержать крики измученной родной души: женщина то совсем ласково обращалась к нему, то ревела, прося вернуться и крепко обнять друг друга.
- «Миш, Мишуля, иди ко мне, все будет хорошо, я тебе обещаю!» - послышался последний жалкий хрип. Мать, уже не в силах выдержать разлуки, настолько взвыла, что, сбив фашиста с ног, начала колотить его, то застывая на доли секунды от бессилия, то, находя в себе ещё что-то яростное, нападая снова с куда более неистовой энергией.
- «Ироды, как вы можете так поступать! Он ни в чем не виноват! У вас самих…» - послышался выстрел, и Миша, прятавшийся в кустах, оглох окончательно. Он больше не слышал ничего: ни криков матерей, приведенных в ужас столь бесчеловечным поступком, ни рев ребят, на глазах которых произошло то, что теперь останется в их памяти навсегда, отравляя и без того нерадостное детство. Все застыло, а время остановилось, прекращая этот незаканчивающийся кошмар. Мальчик медленно, словно боясь увидеть уже разыгравшуюся в его голове картину, выглянул из-за кустов. Он даже не мог рассмотреть тело матери и ее любящие мертвые глаза: все закрывали серые вагоны, которые вот-вот и должны были уехать с узниками, не пытавшимися сопротивляться из-за бесконечного голода, страха и безысходности. Никто не видел здесь свет в конце туннеля, и Миша, кажется, только что тоже перестал его искать.
Ещё когда их всех пригнали сюда из родной деревни к рельсам, один сердобольный взрослый схватил его за запястье, указал в кусты и шепнул: «Прячься там и ползи к лесу, к деревьям, пока совсем не скроешься из виду. Ищи дом, главное выжить. Твои родители уже нежильцы, как и все мы тут. А ты борись, давай, ну же, что встал! Быстрей!»
И Миша прыгнул в кусты, скрываясь там, но уйти он почему-то не решился, не мог, ноги не слушались, сразу становились ватными. Мальчик надеялся, что все обойдется, что эта чья-та злая шутка. Но не может же быть, чтобы люди, калечили таких же, но только беззащитных. Наоборот, солдаты с ружьями наверняка здесь с целью спасти их, а не убивать. Только лишь совсем беззастенчивый выстрел заставил Мишу стереть любую мысль о добре в своей голове.
Сейчас он был далеко отсюда: ему представлялся отец, с которым они ещё до войны, до всего плохого в его памяти, ходили на рыбалку. Там Миша смеялся, бегал, распугивал рыбу, пока папа не начинал кричать на него да не грозился кулаком. Потом мальчик вспомнил, какую прекрасную уху готовила мать из пойманной добычи. Свежий, горячий, с только что пойманной рыбой и недавно выкопанной картошкой. Было вкусно всегда, а запах каждый раз сводил с ума, заставляя отсчитывать секунды в бесконечных часах, пока мама возилась в кухне. Мальчик даже облизнулся, закрыв глаза от удовольствия: в последний раз такой суп они ели три года назад.
За всеми этими мыслями Миша не заметил, как уже давно стал чуть ли не вываливаться из кустов и был прекрасно виден. Только кривая ухмылка и пристальный, почти торжествующий взгляд немецкого солдата заставили его застыть в ужасе и забыть о вкусной еде. Он нырнул в укрытие обратно, прижимая к себе маленького плюшевого медведя, схваченного с полки в последний момент перед тем, как фашисты вломились в их дом и повели сюда, к рельсам, приставив ружья сзади. Мальчик сжимал игрушку, молился, надеялся, что его не заметили, но удар чем-то тупым и тяжелым по голове снова вернул Мишу к реальности.
Он не шел, страх вел его сам. Направленное прямо в спину дуло не давало расслабиться, заставляло все быстрее и быстрее идти к единственному пока безопасному месту – вагону. Миша пару раз спотыкался, пару раз застывал не в силах осознать что-либо, но ругательства, сказанные на непонятном языке, да и с явной грубостью, поднимали его обратно. Они заставляли идти, взбираться внутрь этого страшного серого места. Вагон представился теперь мальчику жутким монстром, который проглотил его и не разу за всё свое время работы не задумался о том, что есть маленьких все-таки нельзя.
В узком пространстве вагона, было темно и тесно. Ребята постарше усаживали на свои колени детей помладше, лишь бы имелось чуть больше пространства для воздуха. Какой-то мальчишка тоже потянул к себе Мишу. Он резко схватил его за плечи, надавливая, заставляя сесть, даже не давая опомниться. Медведя незнакомец усадил куда бережнее, аккуратно разглаживая искусственную шерсть игрушки.
Сначала ехали молча, каждый размышлял о своем: о родном доме, о родителях, которых все надеялись увидеть еще раз. Потом тишина начала давить. После хороших воспоминаниях, ещё неотравленных войной, начали всплывать недавние. Вот фашистов видно уже из окна. Кого-то ведут к рельсам, других начинают, к некоторым еще ломятся в дом. А потом выстрел, крики, слезы…
- «Куда нас везут?» - робко спросила одна девочка. Её голос дрожал не только из-за неровной дороги, но и из-за недавно пережитого ужаса. Ей на вид было лет пять, не больше, хотя Миша определил это только по росту, всё остальное съедала темнота.
- «В Саласпилс», - угрюмо ответил кто-то из ребят постарше.
- «А что это?» - послышался уже другой голос из темноты.
Но на последний вопрос никто не ответил. Миша доехал в ожидании наихудшего. На лучшее он уже боялся надеяться.
В лагере их разместили отдельно от взрослых. Младенцев, детей, ребят чуть постарше – всех погнали в барак. Перед входом у каждого забирали кровь, совсем чуть-чуть для начала. Миша тоже подставил руку, он боялся оказаться среди плохих ребят. Их, вытаскивая за уши из толпы, расстреливали прямо там, перед всеми. Было больно, женщина в белом халате совсем не церемонилась. Она с первого раза и вовсе не попала в вену. Но больше мальчика всё ещё гнал страх, притупляя чувства.
Потом приказали раздеться. Каждого осматривали с такой тщательностью, что даже сжигали одежду, выдавая полосатую робу. Миша, пока ждал своей очереди, успел рассмотреть прихожую помещения. Слева была запертая дверь, прямо коридор. Конца не было видно, настолько он вел далеко вглубь.
Наступил его черед. Переминаясь с ноги на ногу, мальчик вышел вперед, заранее спрятав свою игрушку за спину, не зная, куда ее деть. Отдавать ему не хотелось. Тогда солдат жестом приказал повернуться. Миша, исполнив приказ, на этот раз крепко прижал медведя к груди. Немец, что-то буркнув про себя, пропустил ребенка дальше. Пожалел.
Подождав минуту, пока вся группа оденется, немцы повели ребят дальше по бесконечному коридору. Здесь было так много дверей, а громче всего слышался плачь детей. Новорожденные искали своих матерей. Этот крик настолько проникал в душу, что Мише стало не по себе. Он закрыл уши ладонями, крепко-накрепко сжимая пальцы, начиная успокаивать себя маминой считалкой. Такую она, тихо улыбаясь сыну и хлопая в такт, весело произносила, когда мальчику перед сном казалось, что за дверцей шкафа стояла тень монстра.
- «Раз, два, три, страх уйди», - но он никуда не исчезал. Наоборот, когда фашист грозно посмотрел на него, мальчик сразу замолчал и опустил руки, боясь, что его выведут из толпы и в завершение спустят с плеч ружье.
Мишу и ещё тридцать девять ребят загнали в комнату в конце здания и заперли. Здесь, кроме нар, сена на них, ничего не было. Но такой обстановки тоже хватило, чтобы страх постепенно стал утихать. Конечно, крики младенцев и новорожденных рядом не прекращались, но Миша, все еще крепко сжимая медведя, движимый усталостью, побрел вперед, к самому дальнему месту, и занял койку тут, аккуратно устраиваясь на краю. Слева от него расселся какой-то неопрятный мальчишка. Миша неосознанно уставился на его запутавшиеся длинные волосы.
- «Что вылупился? Врезать?» - незнакомец не стал церемониться, а резко направил кулак, показывая, что в случае чего может не сдержаться и выполнить обещанное.
- «Н-не надо, прости», - Миша отвернулся от него поскорее, уставившись в зарешеченное окно. Кроме неба в нем ребенок больше ничего не разглядел, так что быстро устал от такого созерцания и стал искать ещё что-то интересное.
Взглянув на комнату еще раз, он понял, что здесь было слишком тесно и скучно. Только медведь раскрашивал унылую обстановку, и ребенок наконец внимательно изучил его после долгого путешествия. Искусственная шерсть местами потрепалась, букашка прицепилась к лапе, от встряски тут же переходя на руку мальчика. Он быстро хлопнул по ладони, придавливая насекомое, затем снова возвращая внимание игрушке. Миша уставился на его лицо: две зеленые пуговицы сияли, хотя косолапый пережил вместе с ним всю боль и ужас недавних дней. Медведь находил даже силы улыбаться ему, и мальчик невольно поднял уголки губ в ответ. Вот чудо, животное, казалось, совсем не боялось этого места. Миша от такого равнодушия и сам успокоился, улегшись на свою койку, поудобнее зарываясь в сено. Он уже собрался спать.
- «Тебя как звать, поехавший?» - послышалось мальчику с левой стороны.
- «Мишей. А тебя? Почему ты такой страшный?» - Миша резко повернулся на другой бок, уставившись в лицо соседа. Он уже соскучился по общению, поэтому решил продолжить диалог, хоть мальчонка и нагрубил ему недавно. А тот тоже разлегся, закинув одну ногу на другую и скрещивая руки за головой.
- «Сережей. Но лучше Серый, а то врежу.»
Миша ничего не ответил, снова уставившись на своего медведя. Он пытался разгадать секрет блеска в глазах, живой улыбки. Мальчик даже погладил его по голове, собираясь задать игрушке вопрос, но Сергей выхватил косолапого из рук и убрал за спину куда быстрее.
- «Поехавший, поделись игрушкой, нечего тут перед другими хвастаться», – высунул язык негодяй, когда Миша, ошеломленный, потянулся за медведем, пытаясь вернуть его.
- «Отдай, это из дома!»
- «Из дома? Тогда следует отдать солдатам, а то неравные условия получаются, не находишь? Ты что, лучше других? Ничего, они тебя, сумасшедшего быстро вылечат. А то вдруг твоя болезнь заразна».
Миша, представив себе такую картину, побелел. Он точно не хотел оказаться среди мертвых. Ему же всего девять! Тем более мальчик не знал, что обнимать игрушку – это преступление.
Движимый тревогой за себя, он набросился на задиру и, прежде чем тот толкнул его на пол, успел нанести ему пару крепких ударов в лицо и живот. Он хватал грубияна за волосы, отчаянно лупил по щекам, рукам, голове, да вообще по всему, от чего Серый не успевал уворачиваться. В себя мальчик пришел, когда медведь снова оказался рядом с ним. Сосед, не в силах больше выдержать удары, отпустил игрушку, плюнув ей вслед напоследок. Больше за этот вечер они так и не разговорились.
Только с рассветом Сережа подозвал его к окну. Оба не спали, не могли, хоть и ныло в руках, ногах, голова гудела. Он показал пальцем на немцев, вывозивших тележки снаружи, а там… Миша даже протер лицо, не веря своим глазам. Там были младенцы, только они больше не кричали. Все были страшного синего цвета, что мальчик не в силах больше смотреть, отпрянул от окна, кубарем свалившись на пол.
- «Что с ними? Почему они такие?» - вставая и отряхиваясь испуганно спросил приятеля Миша.
- «Кровь выкачали. Думаешь, тут бесплатный приют для сирот?» - зло ухмыльнулся Серый. Ему явно доставляло удовольствие рушить веру соседа в добро, чудеса и сказки.
- «Н-нет! Они не могли! За что? Зачем? Зачем им наша кровь?» - кричал и рыдал Миша, судорожно мечась по комнате. Сережа лишь улегся обратно, морщась от громких звуков. Он уже привык.
- «Что ты орешь? Каждый тут сам по себе. Я вот один всю жизнь был, и мне гораздо легче. Ты считай уже взрослый, а ведешь себя как эти же новорожденные вчера. Вон, даже этот мусор таскаешь с собой. А если бы его у тебя отобрали? Что? Тоже кричал...» - свой монолог Сергей не успел договорить, дверь в комнату резко распахнулась, и вошли два фашиста. Парень моментально притворился спящим, а вот Мише повезло куда меньше. Он стоял прямо перед ними, вжав голову в плечи, будто так они его совсем не видели.
Его схватили за шиворот и утащили, надежно заперев за собой дверь. Серый пробовал, дергал, не получалось, замок подбирали самый надежный. А когда друга вернули, он подметил, что тот еле держался на ногах, некоторые части его тела были вздуты, с синяками и неестественного цвета в местах, где ярко прослеживались следы от иглы. Он равнодушно взглянул на Мишу, презрительно хмыкнув на слезы приятеля.
- «Что ревешь? Спасибо скажи, что живым оставили. Видишь, как хорошо быть одному. Нужно подстраиваться под них, а не идти против. Зачем ты вообще кричал? Сдались тебе эти другие. Только разбудил всех», - Сережа повернулся к нему спиной и закрыл глаза, широко зевая на чужую беду.
А пострадавший мальчик взглянул на своего медведя. Ему показалось, что тот тоже стал синим, с неровностями, но все еще улыбался, хотел жить. Миша снова поднял уголки рта ему в ответ и крепко обнял, засыпая на сене от невыразимой усталости.
Когда их разбудили, зовя на обед, Сережа презрительно толкнул приятеля и вырвался вперед, выхватывая медведя и утаскивая игрушку за собой в столовую. Хозяин косолапого помчался за ними, но в первую очередь за едой, понимал, что задира ничего не сделает с ним. Он был злым, но совсем не грубым, не таким, как немцы, державшие их тут. Да и желудок сводил после целого дня без обеда и такого стресса.
Дети ожидали горы сладкого, а получили ломоть хлеба и миску с парой картофелин. Даже Серый застыл, то переводя взгляд с косолапого на приятеля, то с друга на еду.
- «Всё?» - резко выпалил Миша, но тут же осёкся. Строгий взгляд поварихи заставил его съёжиться и послушно сесть за стол.
Наконец, он получил своего медведя обратно. Сначала мальчик прятал его под столом, изредка поднося к игрушечному рту ложку с бульоном или хлеб. Потом, случайно испачкав мордашку, ребенок положил косолапого на стол, усердно начиная вытирать рукавом рубашки, но жир только размазывался по шерсти. Тогда он ринулся к женщине с колпаком.
- «Помогите, пожалуйста, медведь перестал улыбаться!» - прокричал Мишка на всю комнату, протягивая косолапого тете. От такого бесстрашия повариха пришла в ярость.
- «Да как ты смеешь, негодник! Вернись на место, а медведю я твоему помогу. Сегодня же отправится в печь!» - резко выпалила женщина, вцепившись в игрушку ногтями и отбирая ее. Мальчик на место не поспешил возвращаться, он застыл, не до конца осознавая, что произошло.
- «Да ладно тебе, пойдем. И вправду, что ты прицепился к нему?» - тут же подбежал Сергей, стараясь спасти друга от необдуманного решения, но Миша уже не слышал ничего. Собрав последнюю волю в кулак, он накинулся на полненькую женщину, стараясь повалить на пол. Медведя-то мальчик забрал, но пришел в ужас, когда его назначили первым в следующем донорстве. Там были младенцы, которых еще не успели уничтожить, и он.
Лежа в кровати ночью, Миша понял, что терять ему было уже нечего, совсем: отца убили еще в 41-ом на фронте, мать по пути сюда, а смерть уже дышала ему самому в спину. Он осознал, что, если завтра или сегодня ночью не убежит, то больше не увидит друга, неба, птиц, не сможет разгладить шерсть на все ещё крепко державшемся медведе, хоть и испачканном.
Миша повернулся на другой бок.
Тут, услышав плохо различаемые голоса за дверью, мальчик резко вскочил. Половица скрипнула, и пробирался ближе к звукам он уже на цыпочках, стараясь как можно быстрее оказаться у закрытого входа, обходя все койки своих товарищей, пытаясь не разбудить их. Прильнув ухом к щели, зажмурив глаза, Миша, переносясь в ту комнату, в тот разговор, жадно впитывал и разбирал каждое слово, как взрослый, ожидая услышать наконец свой приговор.
- «Он совсем озверел. Представляете, толкнул меня просто так на глазах у всех! И вы говорите, что места нет? Да, если он останется тут живым ещё хоть на день, то всех остальных научит тому же. Вы понимаете, что будет, если дети перестанут бояться?» - голос поварихи слышался отчетливо. Он был возмущенным, злым, явно не жалеющим его, сироту!
Шуршание сзади, такой же аккуратный скрип половиц, и…
