Modik

Modik

Пикабушник
поставил 17716 плюсов и 55 минусов
отредактировал 0 постов
проголосовал за 0 редактирований
Награды:
5 лет на Пикабу
82К рейтинг 49 подписчиков 14К комментариев 26 постов 10 в горячем
156

Это было тридцатое октября

Я уже почти не помню его. Мы жили в нашем городке-оборванце, в городке Нигде, семь долгих лет — с родителями и братом. Но после переезда, когда меня окружила нормальная, совсем обычная городская жизнь, целые куски памяти стали куда-то пропадать. Городок Нигде стал походить на сыр в огромных дырах. Тёмный парк на месте сгоревшей туберкулёзной больницы, где мы играли в футбол. Где был кирпичный подвал, в котором кто-то из старших нашёл человеческий череп с куском позвоночника. Есть парк, но нет ничего за ним — что там видно? Косые чёрные избы, вросшие в землю, с резными наличниками и грязными, мутными окнами — как картонки. Облупленные заборы, а за ними ничего. Путь в школу по утрам — зимой, в кромешной мёрзлой темени. Бледный зайчик от фонарика скачет по щербатой красной стене. Снег блестит. Кулинария в кирпичном доме, очень старом, царских ещё времён. Только фасад. Что там, внутри? Горячий запах свежего хлеба, искорки лимонада на нёбе.

Не помню.

Помню, как сгорела школа. Сосновые брёвна старого корпуса, где ютились начальные классы, труды и сторожка, все в каплях смолы. Туалетом там служила уличная пристройка из деревянных железнодорожных шпал, насквозь пропитанных мазутом. В тёплое время мелкота сновала между старым и новым корпусом, как муравьишки — в наш цивилизованный сортир и обратно. Но в холода им волей-неволей приходилось бегать в пристройку.

Той осенью я пошёл в девятый класс, а всей школе отменили уроки из-за урагана. Ветром срывало кровлю, воротило заборы, а над пристройкой замкнуло оборванные провода, и она вспыхнула, как спиртовая салфетка. От неё загорелась старая школа. Выгорела целиком — и книги, и парты, и мастерская, и вещи сторожа Нади Юрьевны. Остался только бетонный фундамент, а на нём — бесформенные груды обугленных шпал, закопчённых железных каркасов да горелой дранки с кусками штукатурки.

В школе в тот день была одна Надя Юрьевна, она вылезла из окна своей сторожки на первом этаже, когда проснулась от плотного едкого дыма и гула пламени. Так что никто не пострадал, и многие вообще-то даже радовались. Особенно в третьих-четвёртых классах — муравьишки решили, что уроков не будет, раз школа погорела. Но не тут-то было. Трудов у старших классов и правда больше не было — очень долго, больше года, пока не купили новые инструменты в мастерскую. Но начальные классы никто распускать не собирался. Их просто запихнули в наш корпус.

Теперь все учились сдвоенными классами. Выходило ненамного лучше, чем учить горбушу в консервной банке. И, разумеется, уже на второй день нововведений тесные классы превратились в притоны, кабаки и подпольные казино. Учителя могли заниматься лишь с теми, кого видели, а видели они два первых ряда из десяти человек каждый. На задних партах резались в карты и фишки — с покемонами, рейнджерами и голыми фотомоделями. Втихомолку хрустели чипсами и «Читос» — шуршание пакетов заглушал негромкий, но явно различимый гул перешёптываний, переругиваний и сдавленного смеха, а найти и наказать кого-то в этой маршрутке в час пик было чистой фантастикой. Кто-то торчал в телефонах, загоняя несчастного мотоциклиста вверх по отвесной стене. Целые кинотеатры собирались вокруг редких счастливых мажоров, которым родители купили новые телефоны и оплатили интернет. Смотрели «Симпсонов», ютьюб, иногда порнуху.

Некоторые занятия, где не надо было выходить и решать на доске, как на математике, шли в актовом зале. Директриса обозвала их лекциями. На лекцию можно было согнать сразу всю параллель. Так у нас появились лекции по истории, литературе, биологии, физике. Вызванные к доске попадали с корабля на бал. Им приходилось стоять на низенькой сцене перед аудиторией в сотню скучающих рож, повествуя о фотонах, Бурбонах и капитанской дочке в древний, как сами Бурбоны, и хрипящий от натуги микрофон.

Но настоящий библейский Содом начинался на физкультуре.

Начинался он, как подобает хорошему театру абсурда, с вешалки. В светлую голову директрисы пришла отличная идея: всё-таки физкультурная программа не так сильно различается от класса к классу, так почему бы не выкроить время для других уроков и не согнать в спортзал сразу несколько параллелей? Сказано — сделано. С тех пор мужская раздевалка стала филиалом ада. Я не бывал в женской, но сомневаюсь, что у них было как-то иначе.

Раздевалка не была просторной горницей и в прежние, лучшие годы. Всегда перед твоим лицом маячил чей-то зад, всегда по рыжему дощатому полу стелились ароматы пота, кишечных газов и выдержанных не хуже доброго Кьянти носков. Но те времена вспоминались теперь со светлой грустью. Сколько мальчиков может быть в двух классах? В «малине», когда на десять девчонок по статистике полторы калеки — человек, скажем, пятнадцать. В хорошем трудовом коллективе казарменного типа наберётся и тридцать, и даже сорок. Но всё это бирюльки. Качественно новая, невиданная доселе раздевалка каким-то образом вмещала две полные параллели — все восьмые и девятые классы. Девяносто потных гогочущих туш.

На первой же физкультуре я увидел Лизу Корзину из восьмого «А».

Её фамилия была Корзина. С ударением на «о». Но учителя запомнили этот нюанс не сразу, и даже подруги постоянно звали её Корзина или Корзинка, с ударением на «и». Впрочем, в шутку, не обидно. У тех, кто хотел её обидеть и достать, шутки были в основном генитально-порнографические. На такой лад всех местных гениев-сверхчеловеков настраивала Лизина тонкая фигурка, милое лицо и броская манера одеваться.

Мать Лизы работала кем-то серьёзным, то ли судьёй, то ли нотариусом, и должна была быть, на наш оборванский взгляд, не беднее Абрамовича и арабских шейхов. Дома Лизе никогда ни в чём не отказывали, наверное, у неё первой среди всех моих знакомых появился домашний интернет. Ей покупали то, чего не было ни у кого. Она всегда выглядела белой вороной. Всегда подкрашивала чуть присыпанное блеклыми веснушками курносое лицо, как делали только самые старшие или совсем городские, приезжавшие к родне из областного центра, девчонки. Всегда одевалась вычурно, в наряды, которые я снова увидел гораздо позднее, когда давно уже жил в большом городе, и такие же наряды вдруг стали появляться на всех девочках-подростках в округе. Носила и безразмерные брендовые кофты, и китайские ожерелья-чокеры, и анимешные гольфы, и бейсбольные бомберы, как в американском кино — мы, дети рынка и трёх полосок, отродясь не видали ничего подобного.

Она покрасила волосы в розовый. Что такого, вроде бы? Но кое-что такое тут было. Во всей нашей школе никто не красил волосы в неестественные цвета. Их вообще мало кто красил, разве что в блондинку. И даже это было событие. Нет, не так даже: за все семь лет в нашем городе я ни у кого больше не видел ни зелёных, ни синих, ни розовых, ни каких-нибудь ещё «не таких» волос. За розовые волосы Лизина мать ходила к директрисе три раза. Не знаю, что за ультиматум ей там выдвинули, но после третьего захода Лиза перекрасилась в более-менее нормальный рыжеватый оттенок.

Наверное, при другом раскладе её травили бы без жалости. Она выделялась на нашем фоне так же, как выделялись плазменные телики в стариковских квартирах с красными дисковыми телефонами и половиками из шерсти динозавра. Как пришелец. Самых нищих, самых тёмных, самых хлебнувших жизни не могло не злить это яркое, нахальное сияние чужого бабла.

Но к Лизе Корзиной всегда можно было сходить поиграть в ГТА и морталкомбат. У неё всегда находились новые диски с играми, музыкой и киношками. У неё можно было занять сто рублей до когда-нибудь — то есть, в большинстве случаев, до никогда. Она без проблем покупала на всех чипсы, газировку, пиво, а иногда приносила из дома совсем уж невообразимые яства, которых наш медвежий угол, застрявший в девяностых, знать не знал — то «Доктор Пеппер», то «Тоблерон». На школьную дискотеку, выпускной наших девятых классов, она пронесла итальянское полусладкое шампанское. Оно стоило целое состояние – почти тысячу рублей. Все сперва даже трогать его побаивались, просто глазели, как на неведомый артефакт с другой планеты. На её телефоне всегда можно было «позыбать видосы» с ютьюба. Да чёрт бы с ним — она первая открыла всей параллели волшебный мир сайтов с ГДЗ. Мы забыли, что значит делать уроки. Нет, Лизу Корзину никто не травил. Ей весело и жадно пользовались, словно рогом изобилия или порталом в другое измерение, а она и рада была стараться. Не знаю, считала ли она, что её взаправду обожают за глубокий внутренний мир. Может, она всё понимала. Может, её просто устраивало, как всё сложилось. Со всей этой блестящей мишурой она сияла в тысячи раз ярче всех своих подруг, да и всей женской половины нашей школы, но помоев ей доставалось ничуть не больше.

Хуже было с нездоровым вниманием.

Мы строились, как моногород вокруг большого металлургического завода. В перестройку завод начал хиреть, медленно гнил заживо, а в начале двухтысячных остановился совсем. Вместе с ним остановился город. Из градообразующих предприятий в нём осталась железная дорога, китайские харчевни да магазинчики азербайджанцев. Теплоцентраль, грузная, как огромный чугунный утюг, несуразно большая для нашего городка, когда-то питала завод, а после его кончины превратилась в городскую котельную. Её колоссальная труба вздымалась над городом по соседству с последней уцелевшей заводской, кирпичной – все металлические понемногу разобрали на лом. Зимой труба котельной подпирала столб густого белого пара. Огромная, в несколько этажей, дыра в грязно-бордовой стене зияла всегда, сколько я себя помнил. Никто её не заделывал. На это требовались деньги, а денег не было.

Прямо под моим окном стоял двухэтажный барак, покрытый жёлтой штукатуркой. В бараке жила семья барыг. Марина Цыганочка и Ваня Цыган. Они снабжали какой-то парашей всю окрестную нечисть. Часто жуткие серые рыла, поставившись, валялись прямо под нашим балконом. Это знали все.

Часто на улице, особенно около вокзала, стояли улыбчивые люди в меховых кепках. Выпускники прошлых лет, которых все знали по имени, которых многие помнили бесштанными карапузами. Дети соседей и знакомых. Воспитанники нашей доброй Алевтины Николаевны. Они ждали Антошу. Антоша тоже раньше учился у Алевтины Николаевны. Антоша приходил, и люди в меховых кепках садились с ним в старенькую «камри». Они всегда куда-то ездили. Отчим нашего одноклассника, Латыпова, был должен Антоше очень много денег за дом. Однажды ночью Антоша и другие ученики Алевтины Николаевны приехали к отчиму Латыпова, увезли телевизор, сказали, что в другой раз увезут Латыпова с сестрой. Это тоже знали все.

Всё, что случалось в огромной деревне, ни для кого не было секретом. Кто бы ни пропал, кто бы ни повесился, кто бы ни сел за выставленную хату в шестнадцать лет, как другой наш одноклассник.

Старшие в школе иногда собирали с нас деньги. По мелочи, с кого десять рублей, с кого пятьдесят, сто. На грев. На зону. А любой шестилетний пацан, которому в школу на будущий год, хоть и не умел пока читать, но зато мог без запинки объяснить, что значит «чёрт», «красный», «опустить», «спрос», «положенец», «бродяга» и «людское».

Тогда ещё нигде не гремели всякие словечки и аббревиатуры, «АУЕ» и прочее. Не было слышно ничего подобного и у нас. У нас это называлось повседневный быт. Так что, думаю, я не оставил больно уж много пробелов и недосказанности. Ясно, что у нас был за городок.

Большей части тех, кто учился в нашей школе, было достаточно ништяков, что сыпались из Лизы, чтобы не досаждать ей больше прочих. Ну, «Корзина, будешь без резины», ну, «Корзина пёхается со старшаками» нацарапать ножиком в сортире. Велика печаль. Кто в юные годы ни на одном заборе не побывал лохом, гондоном или шалавой, тот жизни не видел. Каждому ведь ясно. В таких городах это, считай, ветрянка.

Большей части хватало того, что Лиза давала погонять, дарила, выклянчивала у родителей. Но не всем.

Диму Ростика из девятого «В», из параллельного класса, я видел на каждой перемене. Его фамилия была, вроде бы, Ростовцев. Но его звали только «Ростик» или «Дима». Второе имя я слышал только в двух вариантах: учительском и раболепно-заискивающем. Когда о чём-то упрашивали.

Ростик был костлявый и рябой, с железным зубом, очень близко посаженными глазами и бритой под ёжик рыжей башкой. Он всегда носил один и тот же полосатый сальный свитер, одни и те же полосатые треники, одни и те же рваные кроссовки. От него пахло паршивым табаком и гнилыми зубами. Много позже, в стенах универа, я пытался представить такого Ростика идущим по коридору. И мне виделся обычный бич, которому не хватало только пакетика с клеем в руке. Жалкое зрелище представлял бы Ростик в белоснежных, светлых, только что отремонтированных коридорах, которые видят дети в нормальных школах. Но наша школа не была нормальной. Она была местечковой преисподней, а Ростик служил в ней Сатаной.

Ни я, ни мои друзья не тянули в этой преисподней даже на мелких бесов. Мы были обычными детьми из обычных семей, которые, впрочем, не были обычными для нашего городка. Например, у каждого из нас были оба родителя. Никто из наших родителей не сидел. Никто из наших родственников не кололся, никто не был алкоголиком (кроме дяди Паши, разве что, но он жил в другом городе и потому не в счёт). Никто не повесился и не зарезался. Никто из наших родственников не был бандитом. Этого хватало с лихвой, чтобы оказаться в меньшинстве.

Отец Ростика умер давным-давно. Мать Ростика не просыхала. Дядя Ростика вышел, когда мы перешли в шестой класс. Вышел после шести лет, и вышел не впервые. Ростик был тем самым подавляющим, обычным для наших краёв большинством. Судьба Ростика от самого Ростика зависела мало и была высечена в граните ещё до его рождения.

Я не раз видел, как Ростик в коридоре шлёпает кого-нибудь из девок по заднице или хватает за грудь. Обычно мне было плевать. Строго говоря, половина школы то и дело шлёпала по чьей-то заднице или получала по заднице и давала пинка в ответ. Отличие было одно: Ростику никто пинка не давал. Ростик общался с пацанами с Верхней, общался с пацанами с посёлка. Общался с Антошей.

Внезапно не плевать мне стало на первой общей физре.

Физкультуру вёл Обоссаныч. Фёдор Александрович. Слепой и глухой ко всем чертям дед, который тренировал юных футболистов, когда ещё, наверное, не было теликов, чтоб посмотреть футбол. Если кто-то громко, но невнятно звал его «Обоссаныч», он не возражал. Он, скорее всего, слышал только «Фёд Саныч».

Обоссаныч не обращал внимания вообще ни на что. Он более-менее видел бегущие по кругу колонны, и этого ему хватало.

Я засмотрелся на Лизу Корзину. Она выделялась и на физкультуре — спортивной майкой, как в рекламе кроссовок или дезодоранта. Такие никто из девчонок не носил. Носили форму «Барселоны», Аргентины, носили обычные футболки. Тогда я ещё не знал, как её зовут — наши пути с восьмыми почти не пересекались, а мы с пацанами редко торчали в школе на переменах. Я поворачивал голову каждый раз, когда колонна восьмого «А» оказывалась против нашей, на другой стороне бегущего кольца.

Обоссаныч остановил нас, задал «вольную программу». Подразумевалось, что каждый должен заниматься в меру своей прыти и способностей — крутиться на турнике, отжиматься, браться за единственную в зале гирю, развивать гибкость и ловкость. На деле это означало десять минут анархии и идиотизма. На «вольной программе» Обоссаныч бегал в сортир, оставляя нас одних.

Это была первая физра, когда в зале без учителя осталось сразу двести тупых голов. Жалкое подобие порядка закончилось, стоило Обоссанычу захлопнуть дверь. Кто-то и правда повис на турнике, кто-то схватил гирю, основная же масса делала то же, что и обычно.

Меня отвлек Антоха, мой горшочный друг из садика. Лучший друг. Он что-то показывал мне на экране мобильника, когда мимо нас поездом пронеслись четыре восьмиклассника. Один из них задел Антоху плечом. Телефон вылетел из руки.

Рывком схватив его с пола не хуже ястреба, Антоха осмотрел экран. Экран был цел. Антоха тяжёлыми шагами побежал за восьмиклассником, крича на ходу «слышь, чушка, постой минуточку, пояснить пару вещей хочу». И тогда, не отвлекаясь больше, я осознал, что творится неладное.

Лиза в слезах, почему-то помятая, выходила из спортзала. Все, кто был поближе к дверям, смотрели на неё. А на том месте, где она стояла минуту назад, теперь стоял Ростик.

Скоро вернулся Обоссаныч. Отсутствия одной ученицы он даже не заметил. Мы снова побежали кольцом.

Я незаметно перестроился, обгоняя бегущих впереди и меняясь с ними местами. Я продвигался ближе и ближе к голове, пока передо мной не выросла спина Кости Быстрых. Он видел, по крайней мере, часть.

На моменте, который привлёк его внимание, всё уже началось. Ростик уже был рядом с Лизой и резко, как камни, бросал какие-то рубленые фразы. Лиза смотрела в пол, потом он подошёл ближе, Лиза выставила руки перед собой и упёрлась ему в грудь. Он резко отбросил её руки от себя, что-то сказал. Лиза вдруг ударила его в плечо, он обеими руками толкнул её так, что можно было стену пробить. Лиза упала на мат, а Ростик повалился на неё сверху и изобразил несколько незамысловатых движений тазом. Лиза завизжала, стала отбиваться ногами, Ростик поднялся и повозил средним пальцем по её губам, пока она поднималась с пола. «Чё, будешь сосать?» — это Костя услышал отчётливо, остальное не разобрал. Спектакль разворачивался под дружное ржание со всех сторон. Таких фокусов со своими, местными не выкидывал даже Ростик. За местных могли спросить братья, отцы, соседи. Но Лиза была богатая и с другого района. За неё постоять было некому.

Я сорвался с места, не обращая внимания на дурацкий свисток Обоссаныча. Я подбежал к колонне девятого «В», прямо к Ростику. Я выдернул его за шиворот, опрокинул на землю и бил, бил, хлестал костяшками кулаков, пока на пол не полетели кусочки щёк, похожие на красное желе. Так бил сам Ростик. Я видел это много раз.

Конечно, всё это я проделал только у себя в голове. Но и этого хватило, чтобы ужаснуться своему внезапному приступу бессмертия и крепко задуматься о его причинах.

Через десять минут физра закончилась. Ещё не отдавая себе полностью отчёт в том, что и зачем делаю, я поискал Лизу в кабинете, где у восьмого «А» и восьмого «Б» намечалась литература. Поискал в столовой, в женском туалете и даже в мужском.

Нашёл я её под лестницей, у пожарного выхода. Она всхлипывала, свернувшись зародышем. Не веря в собственную самоубийственную храбрость, стараясь не думать о последствиях, которые непременно наступят, если кто-то узнает о моих словах, я сказал ей, что Ростик чушка зафаршмаченная, и ещё кое-кто на «д» и на «п». И не стоит вообще-то обращать на него много внимания, потому что его мать заделала по пьяни, вот и выпал дурачком. Не помню, что она говорила. И что ещё я говорил. Я помню, как в какой-то момент она подняла на меня большие, влажные карие глаза и улыбнулась, а я удивился и почти что умер. Странное чувство. Я узнал, что её зовут Лиза Корзина, но не корзина, а Корзина. А она узнала, как зовут меня.

Продолжение в комментариях.

https://mrakopedia.net/wiki/Это_было_тридцатое_октября

Показать полностью
66

Музей восковых убийц

1
- Наподдай ему, Джаред! Пудовый кулак устремился Мартину между глаз - парень успел рассмотреть кровь на сбитых костяшках, прежде чем те врезались ему в переносицу. Взгляд Марти затуманился и резко пополз вверх - теперь перед ним простиралось небо: безоблачное, синевой подобное морю. В следующую секунду чудесный вид загородила ехидная физиономия Джареда.

- Ну что, гомик, хватит с тебя? - усмехнулся он и наградил Мартина смачным плевком. Бедняга хотел утереть слюну с лица, но руки не слушались - одеревенели, точно у брошенной марионетки.

-Держу пари, ему это нравится! - загоготал Вуди. Рифленая подошва кроссовка опустилась Марти на руку и отдавила пальцы. Парень издал мышиный писк - на большее сил не хватило. Джаред сел перед ним на корточки.

- В следующий раз выпускай свою шавку без намордника, - вымолвил он, - Может, хотя бы она умеет драться?

Марти ничего не ответил - да и не смог бы: казалось, губы сшиты толстой нитью. Джаред подождал еще немного, но видимо понял, что диалога со своей жертвой у него не выйдет. Наконец, мерзавец убрал кроссовок с пальцев Мартина, подобрал спортивный лук и побрел к своему пикапу.

- Она уже ничего не сумеет! - прошипел Вуди, пнув бездыханное тело Красавицы, - Сучка сдохла! Ты чертов Робин Гуд, приятель!

Прихвостень Джареда засеменил следом, кинув напоследок что-то оскорбительное. Шона и Минди, которые со скучающим видом наблюдали за избиением одноклассника и убийством его собаки, составили живодерам компанию.

"Ненавижу" - промелькнула в мозгу Мартина единственная мысль, прежде чем он провалился в забытье.

2
"Новая выставка! Европейское искусство за гранью разумного! Не пропустите потрясающую коллекцию людских пороков!" - гласил громадный баннер, вывешенный над музеем истории.

Зал, где раньше стояли стенды с доспехами, почти год пустовал после разрушительного пожара. Ни один из экспонатов толком не уцелел, так что экскурсии прерывались на демонстрации орудий пыток времен зверств Инквизиции - а за полусожженными закрытыми дверьми гремели кувалды и жужжали дрели. Казалось, стоит распахнуть их - и взору предстанут не ремонтные работы, а реконструкция Преисподней.

Но вот настал торжественный момент, когда двери в отреставрированный зал были готовы вновь распахнуться перед посетителями. В маленьком городке, где развлечениями считались танцульки для пожилых ковбоев и концерты христианских рок-групп, весть о людских пороках, выставленных на показ, распространилась подобно чуме. Толпы зевак хлынули в величественное здание музея, построенное еще в девятнадцатом веке. Ребятишки в праздничных нарядах, расфуфыренные кокетки, работяги, обычно спускающие деньги на выпивку и карты, угрюмые старики в потертых пиджаках - всех интересовало, чем же их будут удивлять на этот раз?

Первыми выставку покинули самые слабонервные. Одной почтенной старушке стало плохо, и ее пришлось выносить на воздух. Разъяренные мамаши вытаскивали за руку плачущих детей, понося на чем свет стоит администрацию музея. Их мужья грозились пустить в ход кулаки, если деньги за билеты не будут возвращены в карманы честных трудяг. В ответ на резонный вопрос, что же они собирались увидеть на выставке людских пороков, невежи огрызались еще сильнее. Обстановка накалилась до предела. В конце концов, готовых к бою выпивох усмирял шериф Мэйнард Крисп с помощниками.

- Эй, Мэйнард, просто зайди туда и поймешь, чего народ взбеленился! - крикнул кто-то из местных.

Шериф жестом приказал ему успокоиться.

- Что там у вас, Ленни? Коммунистическая пропаганда? Или гейские штучки? - спросил он у билетера - рыжеволосого паренька с дурацкой бабочкой.

Тот пожал плечами.

- Сэр, я еще ни одного экспоната не видел вживую. Их выставили ночью, а я сижу тут с утра.

- Не против, если я сам посмотрю?

- Конечно, билет на взрослого стоит... то есть я хотел сказать: добро пожаловать!

Люди расступились, чтобы дать шерифу - немолодому мужчине с габаритами гризли, пройти в зал с людскими пороками. Чеканная походка гулом отдавалась в помещении - точно Крисп шел в последний бой. Мартин, который наблюдал за всем этим со стороны, лишь усмехнулся.

Шериф отсутствовал около минуты. За это время никто и и не пикнул - обескураженные местные ждали развязки. Наконец, Крисп вернулся. Красный лоб шерифа блестел от пота.

- Мистер Бассет, можно вас на пару слов? - позвал он хранителя музея.

Долговязый кудрявый старик, похожий на дирижера, обменялся с шерифом рукопожатиями.

- Что-то не так, Мэйнард?

Крисп указал большим пальцем через плечо, в сторону злополучного зала.

- Буду откровенен, Альберт - этому в нашем городе не место. Я такое дерьмо только в 'наме видал, когда разгребал останки гуков после бомбежки.

- Не преувеличивай, Мэнни... там было гораздо хуже.

- Возможно. Но здесь подобные вещи не нужны. Я не хочу, чтобы наш город пользовался дурной славой. Нас итак поминают добрым словом каждый раз, когда речь заходит о сожжениях ведьм и угнетении черномазых.

Бассет всплеснул руками, словно собирался толкнуть речь, но Крисп не собирался слушать.

- Нет, Эл. Завтра вы отошлете все экспонаты обратно в гребаную Европу. И давай считать эту тему закрытой.

Крисп развернулся и зашагал прочь из музея, сопровождаемый одобрительными возгласами. У самого выхода шериф встретился глазами с Мартином.

- А с тобой что? - прищурился Крисп.

- Упал с велосипеда, - отшутился Мартин и обнажил щербатые зубы.

Он прекрасно знал, что выглядит не ахти. Лицо казалось вылепленным из пластилина - опухшее, разноцветное. Нос вдвое прибавил в толщине, травмированные пальцы были перебинтованы, а ребра болели так, точно по ним прошлись дубинкой. Но Марти надеялся, что у Криспа и без него сейчас хватает проблем.

- Понятно... На днях загляни ко мне в кабинет. И маму с собой захвати.

С этими словами шериф похлопал Мартина по плечу и отправился восвояси. Убежденные в своей правоте люди тоже разошлись. Бедняга Бассет расплатился с Ленни, поцокал над выручкой в пару баксов, и бросил удрученный взгляд в сторону зала с людскими пороками.

- Молодой человек, я могу быть вам чем-то полезен? - спросил Бассет у Мартина - тот отирался неподалеку с "полароидом", - Боюсь, наша выставка закрывается раньше времени...

- Все в порядке. Я просто хотел сделать пару фотографий, если вы не против конечно.

Бассет просиял.

- Да-да, чувствуйте себя как дома! Приятно, что хоть у кого-то из местных осталось чувство вкуса!

Старик вручил Мартину один из ключей.

- Будьте так любезны закрыть зал, как закончите со снимками. Если что - я наверху. Мне предстоит долгий разговор с компанией грузоперевозок...

Бассет зашагал по крученой лестнице на второй этаж, но на полпути остановился.

- Скажите, а вы не хотели бы поработать здесь? Хотя бы на эту ночь. К сожалению, я не могу обещать вам хороших денег, но в ваши года я довольствовался и меньшим.

"Все складывается как нельзя лучше, а?" - мысленно подбодрил себя Марти.

- С удовольствием, сэр. У меня как раз туговато с финансами. Значит, сегодня музей полностью в моем распоряжении?..

3
- Да говорю тебе, детка, все будет отлично!

Джаред усадил Минди на капот пикапа и принялся покрывать ее поцелуями. Девушка отстранилась, чтобы слегка поубавить пыл ухажера, но тот был неумолим.

- Соглашайся, ну же! Вокруг никого!

- Я не смотрю! - подал голос Вуди, который во всю лобызался с Шоной в кабине.

Вдруг Джаред отпрыгнул от Минди, как кролик от змеи.

- Вот черт - это шериф!

Машина Криспа остановилась напротив пикапа. Боковое стекло опустилось, и шериф козырнул подросткам.

- Джаред Ирвинг и Вуди Майлз. Мои любимые школьнички. Вашим подружкам уже исполнилось шестнадцать, парни?

- С-сэр, мы ничего не делали... - пролепетал Вуди, - Только болтали о том, о сем.

- Майлз, ты бы ширинку застегнул для начала. Спиртным или дурью сегодня баловались?

"Только бы не заглянул в бардачок" - взмолилась про себя Минди.

Она то помнила, что вечером вся ее компашка собиралась выкурить по "косячку". И Вуди, чертов проныра, заранее закупился по такому случаю "травкой".

- Никак нет, сэр! - выпалил Джаред.

В присутствии властей, он всегда превращался в дисциплинированного кадета - зато потом храбрился за троих.

- А вчера?.. - ухмыльнулся Крисп.

Джаред замялся, но шериф уже переключился на другую тему.

- Что там произошло с Оуэнсом, а? Признавайтесь - вы его так обработали?

- Это Марти что ли? Да мы его пальцем не трогали! - заверил Вуди.

- Не верьте ему, он вечно строит парням подлянки! - добавила Шона.

"Бедняга... А ведь он их не выдал..." - подумала Минди.

Ей было жаль Мартина. Если бы не желание встречаться со звездой футбольной команды, девушка точно бы не сидела сложа руки, когда в собаку Оуэнса целились из лука. Кто же знал, что чертов Джаред Ирвинг спустит тетиву!

- Я одно скажу, ребятки... Узнаю, что это вы сделали - не видать вам колледжа, как своих ушей. Это понятно?

- Так точно, сэр!

Боковое стекло поползло вверх, и машина шерифа тронулась с места.

- Старый ублюдок, он у меня однажды схлопочет по роже! - буркнул Джаред, когда Крисп отъехал на приличное расстояние.

- Знаешь, а ведь это наш дружок Мартин его навел... – вымолвил Вуди.

- Черта с два! Сопляк бы не решился!

- А вдруг у Криспа просто нет доказательств? - предположила Шона.

- Да ладно вам, ребята! Его и так избили, зачем ему наживать себе новые проблемы? - вступилась Минди за Оуэнса.

Джаред прижал ее к себе.

- Детка, ты не знаешь трусов!

"Одного знаю..." - чуть не фыркнула Минди.

- Ленни говорил, что видел его в музее. Наведаемся к нему? - спросил Вуди.

Джаред расплылся в ухмылке.

- Да... Нанесем ему дружеский визит!

4
Солнце уже садилось, когда пикап с четырьмя подростками остановился возле музея.

"Надо же - прямо в срок!" - изумился Марти.

Все было по его сценарию. Череда дьявольски просчитанных совпадений складывалась в формулу идеальной мести. Осталось только насладиться представлением.

Мартин сидел за мониторами, на которые транслировались изображения со всех камер в музее. Рядом храпел Бассет - парень заварил ему чай со снотворным. Старик был не при чем - и Марти надеялся, что тот проспит до рассвета, когда все завершится.

В конце концов, учесть каждую случайность не получится.

Взгляд Мартина вернулся к залу, где должно было развернуться главное представление. В объектив попадали затянутый в костюм из человеческой кожи Эд Гейн и угрюмый Карл Панцрам. Та половина его лица, что уместилась в кадр, напоминала волчью морду. Всего лишь восковые фигуры. Интересно, заметит ли кто-нибудь надписи на еврейском у них на затылках?

Изображение сместилось. Теперь взору Марти предстала безногая обнаженная женщина, подвешенная на крючьях. Она была сделана так натурально, что из культей, казалось, вот-вот потечет всамделишная кровь. Внизу стоял тучный лысый амбал с туфелькой, поднесенной к носу – фетишист Джерри Брудос. Чуть дальше расположилась экспозиция, посвященная Джо Боллу и его аллигаторам-людоедам.

Несмотря на угрожающий вид всех этих товарищей – равно как и двух дюжин их коллег, они были не опаснее вывесок: «Осторожно! Злая собака»! Впрочем, всему свое время.

Надо лишь запастись терпением.

5
- Жуть...

Минди поежилась, представив, как игла со стенда вонзается ей в плоть. Раньше так вычисляли ведьм: искали у них на теле родинку или отметину, прокалывали ее, и если кровь не шла - разводили очередной костер. Суровые были нравы, ничего не скажешь.

"Интересно, а куда подевались другие экспонаты?" - изумилась она.

Когда девушка была тут в прошлый раз, на стенах висело куда больше орудий. Весь арсенал бесследно исчез.

- Эй, Марти! Ну где ты там? - звал Оуэнса Джаред.

Под спортивной курткой он прятал биту. А когда убедился, что в музее никого нет, принялся крушить экспонаты. Досталось и рыцарским латам, и витрине с копиями украшений вавилонских цариц, и причудливым шлемам самураев и гладиаторов. В пыточном зале Джаред от души влепил по "железной деве", но бита отскочила и треснула его самого по челюсти. Теперь обозленный парень искал Мартина, чтобы поквитаться с ним и за это.

- Джаред, милый, мы обошли уже весь музей! Я устала... Ну нет его тут, завтра увидитесь на улице и все решите! Поехали домой! - захныкала Минди.

Джаред не обратил на нее внимания, и девушка обиженно надула губки.

- Вуди! Эй, Вуди! На втором этаже никого?

- Там все заперто... - раздался скучающий голос.

- Вот видишь? Он узнал, что ты придешь, и сбежал! - решила подластиться к Джареду Минди.

- Черта с два! Я чую дерьмо в его штанах! - последнюю фразу он сказал чуть громче.

Прошагал в следующий зал, оглянулся... и обомлел. Минди вошла следом – и едва не вскрикнула.

- И это в нашем то городишке?.. - пролепетал Джаред, придя в себя.

Нагие дети. Наполовину освежеванные; расчлененные; выпотрошенные; сожженные. Головы, набитые в морозильник. Нагромождение женских тел. Рваные раны на мертвенно-бледной коже. Следы от удавки на хрупкой шее. Гвозди, вбитые в лоб. Стиснутые в ладонях рукояти скальпелей, кухонных ножей, мясницких тесаков, топоров, молотков и мачете. Безумные ухмылки на лицах маньяков. И – словно в насмешку - табличка с надписью: "Экспонаты руками не трогать!".

- Ого! Вот это кошмар! - присвистнул Вуди.

- Меня сейчас вырвет, - сказала Шона.

- Я... - у Минди перехватило дыхание.

- Минди? Эй, ты в порядке? - заволновался Джаред.

Взгляд девушки был прикован к звериной гримасе, скрытой под тоннами грима.

- Да что с тобой? - удивился Вуди.

- У нее коулрофобия, - поняла Шона.

- А по-человечески?

- Боязнь клоунов.

Шона взяла Минди за руку.

- Пойдем, милая. Выведу тебя на воздух.

- Нет-нет, я в порядке... Это же просто восковая фигура.

- Эй, а я его знаю! - воскликнул Вуди, - Джон Уэйн Гейси!

- Кто-кто? - переспросил Джаред.

- Ну тот педофил, который сфоткался с Розалин Картер! Неужели не слыхал о таком?

Джаред фыркнул.

- Вот этот клоун якшался с женой президента?

- Ага! А еще выступал на детских праздниках!

- Может, уйдем отсюда? - предложила Шона, - Если Крисп узнает, что вы тут устроили, нам всем не сдобровать!

Вуди отмахнулся.

- Погоди, я хочу и другие экспонаты посмотреть!

- Мой отец сел в тюрьму за изнасилование. Не хочу думать, что когда-нибудь сюда поставят и его восковую копию, - буркнул Джаред.

- Не надейся, приятель. Тут ребята из высшей лиги, - усмехнулся Вуди.

- Будь моя воля - расколошматил бы им физиономии! - воскликнул Джаред, взмахнув битой, - Один на один они бы точно спасовали перед моей алюминиевой подружкой! Только и могут, что слабых доставать!

Мартин аж подпрыгнул перед экраном от подобного лицемерия.

Джаред все петушился, и прекращать явно не собирался. Вуди фыркнул и зашагал вперед. Минди пошла следом – лишь бы уйти подальше от Гейси.

Со всех сторон на нее пялились детоубийцы и людоеды, садисты и психопаты. Кого-то она знала по документальным фильмам, о ком-то просто слыхала – ей не составило труда распознать в невысоком русоволосом очкарике Джеффри Даммера. Угрюмый косматый брюнет с пентаграммой на приподнятой ладони был Ричардом Рамирезом. Симпатичный мужчина, чья улыбка одновременно располагала к себе и пугала до чертиков – Тедом Банди. Аккуратно причесанный тип с внешностью нацистского офицера – Питером Кюртеном.

- Надо же! Как живые! - восхищался Вуди.

Он подошел к низенькому толстячку, вооруженному револьвером.

"Дэвид Берковиц" - гласила табличка над плешивой головой маньяка.

- Хм... - пробормотал Вуди.

Осторожно вытащил из восковой ладони оружие, взвесил в руке, осмотрел.

- Настоящий! - изумился Вуди, - Тут даже патроны есть!

- Эта штуковина тоже не из воска! - хмыкнул Джаред, крутанув биту.

Шона протяжно вздохнула.

- Рада, что вы нашли себе игрушки. Можно теперь отправиться по домам? А то мне не по себе…

- Хочу сыграть в бейсбол, - осклабился Джаред.

- Не надо, ты и так уже достаточно... - начала было Минди.

Но Джаред уже занес биту над головой какого-то психа.

И в этот миг раздался вопль Вуди.

Все обернулись к нему. Джаред от ужаса выронил биту.

Вуди валялся на спине, пытаясь отползти подальше от кошмара наяву. Левой рукой он сжимал поломанное запястье.

- Нехорошо брать чужое, - прошипел Берковиц, направляя дуло револьвера на Вуди.

- Нет, пожалуйста!.. - только и успел прокричать тот.

Палец толстяка сдавил спусковой крючок. Раздался оглушительный выстрел - Минди закрыла уши, в которых зазвенели колокола.

Там, где только что была нижняя челюсть Вуди, осталась бесформенная кровавая масса. Язык вывалился наружу, и закачался, как маятник.

- Промазал, - вздохнул Берковиц, и всадил в лицо Вуди еще одну пулю.

Зал пришел в движение. Маньяки всех мастей зашевелились.

- Бежим! - завизжала Шона и ринулась к дверям.

Дорогу ей преградила очередная восковая фигура. Пожилой джентльмен в старомодном костюме, шляпе-котелке - и с холодными глазами убийцы.

- Потрясающе, - вымолвил он.

Скуластое лицо исказилось в ухмылке.

- Негритосок я еще не пробовал.

Но Шона не растерялась.

- Отвали от меня! - разозлилась она и от души влепила старику между ног.

Тот даже не пошатнулся.

- Боль я люблю, милая. И запах мокрого влагалища тоже. Иди к дядюшке Фишу!

Шона попятилась и наткнулась на Джареда. Бедолага трясся, как смертник, усаженный на электрический стул.

Минди находилась дальше всех от выхода, и чувство обреченности сразу лишило ее способности к сопротивлению. Девушка съехала вниз по стене и плюхнулась на задницу. Больше ей не на что было надеяться.

- Не бойся, девочка. Никто тебя не тронет, - раздался елейный голос.

Маньяки расступились, пропуская к Минди чертового клоуна. В руках он сжимал биту Джареда.

- Ты уж прости меня, красотка, но я больше по мальчикам. Будь так любезна, опусти головку, чтобы я проломил твой череп.

Девушка повиновалась. Краем глаза она заметила объектив камеры, направленный прямо на нее.

- Прости, Мартин! Я не хотела, чтобы все так случилось! - взмолилась она, но страшный удар по макушке отправил ее в небытие...

6
Бассет кивнул в сторону кровавой лужи.

- И когда это успели разлить? Я же предупреждал, чтобы банки с сиропом не трогали раньше времени!

- Ничего, мистер Бассет. Я все уберу, - заверил Марти.

«Какой хороший парень!» - подумал Бассет с гордостью.

- Ну и коллекция у вас тут! - присвистнул грузчик.

- А толку то? - вздохнул Бассет, - Все равно ее придется возвращать на родину.

- Джимбо, ты глянь! - окликнул грузчика приятель, - Готов поклясться, что этих парней лепил какой-то псих! Тут мужик напялил лицо черномазой вместо маски! Придумают же такое…

- Эй, Марко, займись лучше делом! - огрызнулся Джимбо.

Но его коллега так заинтересовался восковыми фигурами, что позабыл обо всем на свете.

- Кажись, про этого я читал... Роберт Хансен, во! А разве он не на девок охотился?

Бассет прищурился. Худощавый очкарик, вооруженный луком, держал под пятой отрезанную голову какого-то бедолаги. Оба глаза были пробиты стрелами.

- Честно говоря, я в этом совсем не разбираюсь. А вот Мартин у нас настоящий спец!

Джимбо подошел к Бассету с какими-то бумагами.

- В смете указано, что отрубленных конечностей будет восемь. А здесь их раза в два больше! У аллигатора в пасти рука застряла! И в морозилке лишняя голова!

- Наверное, Ленни что-то напутал, - предположил Мартин, - Он рассеянный.

Бассет хлопнул себя по лбу.

- Кстати, ты не видел, куда делась книга по Кабалле? Она пропала со стенда!

- Все в порядке, мистер Бассет, я взял ее почитать, пока вы спали. Не волнуйтесь, верну в целости и сохранности.

- Ну слава Богу, а то я решил, что кто-то украл ее. Очень ценная вещь знаешь ли!

- Знаю, - улыбнулся Мартин, - Бесценная.

Мракопедия.

Показать полностью
233

Пикабу поэтический

#comment_194495123

Пикабу поэтический Юмор, Комментарии на Пикабу, Стихи
Показать полностью 1
76

Инцест - дело семейное

Инцест - дело семейное Комментарии на Пикабу, Скриншот, Инцест

#comment_192192581

Показать полностью 1
615

Она ела

Я тогда работала в риелторском агентстве. Показывала людям квартиры, которые они могли бы снять, и имела с этого неплохой процент. Работать старалась честно и на совесть, никого не обманывала, подыскивала максимально соответствующие запросам клиентов варианты, особо не навязывала выгодные мне. Так что репутация у меня была хорошая. По сарафанному радио от друга к соседу шла слава о моей хорошей работе, так что на отсутствие клиентов я не жаловалась.

Не знаю, как у других риелторов, а у меня был список «несдавашек». Есть такие квартиры, которые трудно сдать, а если и сдаешь — люди съезжают буквально через два-три месяца. Причины такой непопулярности жилья обычно самые прозаичные: соседи — буяны-алкоголики, или район неблагополучный, или от остановки далеко. Иногда нет ремонта как в самом доме, так и в квартире. В общем, понятно все. Польстятся люди на низкую стоимость, пожадничают, а жить в тех условиях, что за эту стоимость предложены, невозможно. Вот и сдаёшь жильё снова и снова, каждый раз разным людям.

Но есть и исключения.

В моем списке «бракованного» жилья была пара квартир замечательных, как ни посмотри: в хорошем районе, светлые, просторные, с дорогим ремонтом. Дешёвые, что опять же приятно. Живи — не хочу. Но люди в них почему-то не задерживались. Хозяева менялись чаще, чем у развалюхи с тёткой-алкашкой по соседству. Такое положение вещей ставило меня иногда в тупик, но особенно я никогда над этим не задумывалась. Не живут и не живут, бог с ними.

Квартир, которые не сдавались вопреки своему качеству, тогда у меня было две. Одна — двушка новой постройки в спальном районе и трёхкомнатная, шикарная, в самом центре города. Старый фонд, но с очень хорошим ремонтом и застеклённой лоджией. У друзей-знакомых находилась тысяча и одна мистическая причина такой странной текучки. Да и коллеги шептались иногда «о всяком таком, страшненьком». Я же всю эту чушь, как я тогда думала, пропускала мимо ушей и ни во что такое не верила. Но один страшный пугающий случай заставил меня сильно призадуматься и переосмыслить свои взгляды на непознанное.

Появилась у меня одна клиентка. Странная немного. Рыженькая, худенькая, глаза, как два прожектора — большие и зеленющие. На вид лет 18, по паспорту — около 30 (видела, когда договор оформляли). Придирчивая жутко, но как-то ненормально придирчивая. Ох и перебрали мы с ней вариантов! Причём конкретных требований она не выставляла. Всё было предельно просто: к центру поближе, транспорт рядом и ремонт нормальный. В стоимости меня не ограничивала. Казалось бы, почти любая квартира из моей базы подойдет, но ничего подобного. Что ни посмотрим, всё не нравится.

— Не то, — говорит.
Спрашиваю: «А что надо? Вы скажите, что хотите от квартиры — я такую найду».
— Не знаю, но увижу, что вот оно, моё, и скажу.
— Ну скажите, что не понравилось, исключим подобные варианты.
— Да всё нормально. Просто не моё. Давайте дальше смотреть.

Вот и весь разговор. Так и искали с ней «то». Она всё смотрела, выбирала. Да как-то странно очень смотрела. Ходит по квартире, оглядывается, озирается. Точно кошку в новое жильё запустили — настороженно так. Разве что не принюхивается. Нормальные-то люди как квартиры смотрят? Краны покрутят, батареи потрогают. Проверят, не сыпится ли где штукатурка, нет ли пятен на потолке. Такие вот вещи. Обычные. Проверяют жильцы — жить можно или нет? А не в кладовках сидят. А эта странная найдет в квартире кладовку, зайдет, закроется изнутри, постоит минут пять. Выходит — лицо недовольное. Все понятно, опять новую квартиру надо искать. Не понравилась, значит. Когда она в первый раз так сделала, я чуть у виска не покрутила. Потом плюнула, мало ли какие у людей причуды бывают? Ох, лучше бы я гнала ее взашей. Лучше бы я сумасшедшей ее посчитала.

Заколебала она меня, конечно, но что делать. Работа есть работа. Да и сезон был тихий — клиентов мало, времени много. А у меня зарплата от договоров зависит. В общем, добрались мы с ней и до моей не сдающейся трешки. А квартира эта — моей двоюродной тетки. Живет она в другом городе, так что по-родственному да по дружбе договор аренды от её имени я всегда заключала. В общем, приехали, разулись, зашли. Девушка эта и десяти минут не проходила. Даже в кладовку свою любимую не залезла. Подлетает ко мне, беру, говорит. «Вот прям то, что надо, всё очень нравится». А у самой глаза горят и улыбка во все тридцать два. Даже жутко немного. Ну, думаю, и слава богу. Может, хоть эта тут будет жить, раз такая у неё к этой квартире любовь с первого взгляда. Заключили тут же договор, рассчитались.

У меня от этой квартиры хранились две пары ключей. Одну-то я ей сразу отдала, а вторую дома оставила. Не догадалась захватить. Не думала, что так удачно сложится и квартиру сдать получится. Дура, одним словом. До сих пор себя проклинаю. Договорились мы с этой рыжей, что ключи я ей через пару дней завезу. Через четыре дня, в среду, у меня образовались дела недалеко от того места. Ну и решила, чего по городу туда-сюда мотаться? Освобожусь и закину ключики.

Звоню в этот день утром — телефон отключен. Ну, думаю, спит, может быть. Возьму ключи с собой и позвоню. С делами я разобралась уже ближе к вечеру, часов около семи. А зима была, темнело рано. Не кромешная ночь, конечно, но плотные такие сумерки. Звоню на сотовый — всё ещё отключен. А мне ещё раз специально ехать не хочется. Лениво, да и бензин, опять же, дорогой. Тут и родился в моей голове редкий по своему идиотизму план. А дай, думаю, я ключи занесу и с запиской оставлю. Дверь-то там по хлопку закрывается. Зайду, ключи на стол положу и выйду.

Приехала, еще раз позвонила на сотовый — отключён так же. Окна в квартире тёмные, значит, дома никого нет. Поднялась. В дверной звонок звоню (на всякий случай) — тишина. Не работает. Думаю, может, свет отключили? Хотя странно, в подъезде лампы горят. Постучала для подстраховки. Ноль реакции. Точно дома никого нет. Открываю дверь ключом, захожу. Выключателем пощёлкала — темно, как было. И правда, электричества нет. Ну, думаю, ясно все. Разулась, прошла в зал. Это самая дальняя и самая большая комната в квартире. Я бы так далеко не пошла, но мебели хозяйка оставила мало. Стол был только в зале. Не на пол же мне было ключи с запиской кидать? Уж лучше бы кинула…

Зашла я, ключ выложила, выдрала листок из блокнота. Стою спиной к двери, роюсь в сумке, ручку ищу. Слышу — за спиной шорох какой-то и шаги. Оборачиваюсь, думаю, хозяйка, что ли, вернулась? А как дверь хлопает, я вроде и не слышала. Может быть, она в спальне на диване спала, что ещё в темноте делать? А я такая красивая, припёрлась без приглашения. Повернулась… И увидела, Господи, что я увидела… До сих пор мурашки по коже, как вспомню.

Стоит напротив меня нечто. Высокое, почти под потолок. С крученной-перекрученной шеей. Глаза как две черные дырки, само бледное до синевы. Тощее — кости все видно, сутулое, голое. Стоит и покачивается. Люди так стоять не могут. Так по-змеиному. Стоит, на меня смотрит и улыбается жуткой улыбкой. В полумраке ой как хорошо все было видно. До каждой мерзостной детали. У меня душа в пятки ушла. Хочу кричать, а горло сдавило — вместо крика какой-то сип выходит. Мне бы бежать — а я как к месту приросла. Стою, ни жива, ни мертва. Сумку в руках сжимаю. А этой штуке на меня смотреть, видимо, надоело — оно свою дряблую синюшную руку ко мне протянуло. Вот тут-то нервишки у меня и сдали. Я в обморок — шмяк. И нет ничего.

Сколько так лежала, не знаю. Очнулась от странного звука. Вроде бы чавкает кто-то. Дети так маленькие едят, пока за столом себя вести еще не научились. Мне жутко так стало. Никогда так страшно больше не было и никогда, дай бог, больше не будет. Не меня ли, думаю, кушают? Хотя мне не больно, вроде бы, и не трогает никто. Лежу себе.

Наконец, набралась смелости, приподнялась на локтях. Думала, монстр мой. Не монстр. Мама дорогая, там спиной ко мне сидит рыжая клиентка моя на корточках и что-то ест. Вроде бы куча какая-то перед ней. Она сидит и жует себе. У меня от облегчения, что чудовища нет, в голове все смешалось. Даже мысль в голову не пришла: почему девушка ест в такой странной позе, да ещё и в темноте? И что? И почему она не обратила никакого внимания на валяющуюся посреди комнаты меня? Тогда я просто рада была, что человек знакомый рядом. Рано обрадовалась…

Я что-то говорить начала, а она раз — и обернись. ЭТОГО Я НЕ ЗАБУДУ НИКОГДА. ДО СТАРОСТИ БУДУ ПОМНИТЬ, ДО ГРОБА. Она повернулась, а глаза у нее как у кошки, в темноте светятся, а под ними — чернющие круги. Лицо вытянулось, заострилось. Черты стали какими-то странными, чёткими. И зубы… Не было у неё таких зубов! Мелкие, острые, да много так! Пригляделась я к той куче, что рядом с ней — а это мой монстр. Валяется, смятый, как тряпка.
Подёргивается.
А ОНА ЕГО ЕСТ.

Наполовину заглатывает, наполовину втягивает, как воздух. Жрёт. Аж давится от жадности. Я заорала и, себя не помня, вылетела из квартиры. Как поднималась, как бежала — не помню. Сумку так там и бросила. Туфли тоже. Хорошо, раздеваться не стала. Ключи от машины и квартиры в кармане остались (у меня они в одной связке). Домой я просто неслась! Как ни в какую аварию не попала — до сих пор удивляюсь. Я же невменяема была. У себя дома я включила весь свет и врубила телевизор.

Всю ночь до утра лечилась коньяком, который купила, чтобы добавлять в кофе по утрам. Пила, не закусывая. Уснула только, когда начало светать. И очень жалела, что живу одна. Что ни с кем не встречаюсь и не держу дома хотя бы кота. Ох и трясло меня. Еле отошла от этого ужаса. Долго ещё спала с ночником и вздрагивала от каждого шороха.

А через пару недель приходит эта краля рыжая в мой офис. Сумку мою с туфлями мне отдаёт и говорит: «Спасибо за ключи, только в следующий раз предупреждать надо заранее, когда зайти захотите. Мало ли, чем люди заняты…». Смотрит на мою побледневшую вытянувшуюся рожу, улыбается так мило и выходит себе спокойненько.

Вот что это было? Мать вашу, что?

После этого прожила эта девушка в квартире полгода ещё и съехала. Больше никаких странностей я за ней не наблюдала. Да я и не рвалась. Меня к этой дамочке калачом было не заманить и под пулеметом идти не заставить. Договор расторгали в офисе. Я даже проверять не поехала, всё ли на месте в квартире и в порядке. Отделалась — и ладно.

Но вот что странно, после этой девушки квартиру сняла молодая семья с ребёнком. И там они живут до сих пор. Более того, квартиру эту они выкупили и рады были очень. И это после того, как в ней жильцы менялись чуть ли не каждые два месяца. Вот и возникает вопрос, что съела эта странная девушка? И кто или что она такое? Что это вообще было?

Хотя я об этом стараюсь не думать. Так спокойнее. Я просто принимаю теперь как данность — странное есть. И стараюсь не вспоминать. Просто принять, как факт, научиться с этим жить и забыть. Вот есть же львы в Африке? Вот и призраки тоже где-то есть. Я молюсь об одном только — чтобы это «где-то» было подальше от меня.

Мракопедия.

Показать полностью
146

Ад - это вода

Ад — это не огонь. Ад — это вода. Безграничность черного моря, без перерыва играющего горькими мускулами волн. Первобытный хохочущий великан одной рукой запросто вскидывает корабль так, что его нос почти упирается в зенит, а потом, гулко ухнув, чудовище бросает игрушку, и все летит в бездну — палуба под ногами, сумеречный свет иллюминаторов, старое фото среди карт на стене. А собственный желудок упирается в горло. Затем — удар, и корабль захлестывает с бортов. И так — каждую минуту — десять секунд покоя, полминуты на подъем, судорожный миг на вершине, и — полет. Шестьдесят раз в час. Тысячу четыреста сорок раз в сутки. О годе — страшно думать. Но именно этими перекатами вахтенные меряют время: треснувший немецкий хронометр мертв уже восемьдесят пять лет.

А день не наступает. Из года в год черная ночь сменяется штормовым сумраком совершенно произвольно — сводя с ума, выбивая из души последнюю стабильную опору, как волны — палубу из-под ног. Ночная буря бесконечна. И это их ад. Больше полувека вода раскачивает корабль, и уже непонятно — взлетает он на волну или падает с нее: верх и низ заменила вода. Порой кажется, что даже если машины и набрали бы мощности, достаточной, чтобы судно взлетело с гребня очередного вала, то реальность поменялась бы местами, и полет превратился бы в очередное падение. Просто без переломной секунды.

Мрак, сырость, качка, многолетняя борьба со штормом. Люди превратились в тени. С глухим отчаянием выходят на вахту, борются, работают... А потом — молча расползаются по своим углам и словно исчезают во мраке. Можно было бы сойти с ума, но безумие — рай, здесь этой роскоши нет. А вот боль разума от вечного балансирования на грани сумасшествия — сколько угодно. Это часть ада. Эрнст назначает вахты и следит, чтобы все на них выходили. Пресекает ссоры и отчаянные драки сходящих с ума людей. Требует следить за внешним видом и одеждой — моральное падение человека начинается с беспорядка в вещах, с равнодушия к себе. Одно время он пробовал собирать свободных в кают-компании, но затея провалилась: люди слишком отчаялись, чтобы забыться в беседах и песнях. Все почти сорвались, почти обезумели. Эрнст — капитан двух тысяч человек. Он не имеет права на срывы. Это — непозволительная для него роскошь, когда речь идет об экипаже.

Котлы едва набирают мощность — мазут больше похож на отработку. Он, как и все вокруг — отвратительного качества. Лампы — едва светят, огонь — почти не греет. Одежда — всегда полусырая и холодная. Еда без вкуса, и ее куски стынут в горле. Никто из коков не виноват — это тоже часть ада. И каждое утро любой матрос просыпается, дрожа от холода в мраке. Каждый матрос с отвращением глотает безвкусную тушенку со стылой лапшой. Каждый матрос, чуть разогнав работой кровь, целый день летит к черному небу и падает с него. Чтобы через две отбитые рынды снова при камбузе проглотить свою порцию, и, упав под сырое одеяло, спасительно отключиться.

Порты бывают редко. Там также вечная ночь и сырость. И также негде согреться, нет яркого света. Лишь день отдыха от волн, чтобы залить в цистерны новый дрянной мазут и загрузиться провизией. На новости надежды нет. У всех одна и та же вечная буря. И капитаны других судов молча пожимают плечами при встрече. А у портовых работников свой ад — не лучше.

Лишь иногда можно услышать о встрече с Иными, для которых ад — вполне себе комфортная жизнь после земной. Здесь они и черти, и ангелы, и помощники, и каратели. Да вот только даже в них не верится. Быть может это — лишь спасительные байки для ломающегося разума, этакаяя религия в аду. Лично Эрнст за восемьдесят пять лет не встречал ни одного, хотя наслышан предостаточно. Редкие портовые байки об Иных... А еще — куда более редкое слово... Искупление...

Но сутки заканчиваются, и корабли снова уходят в многомесячную болтанку. Этого не избежать. Пожелай они искать порт раньше времени — просто не нашли бы его. Да и просто искать его — не выходит. Порт сам негаданно появляется по курсу, когда горючее и припасы на исходе. Или — когда давно закончились. И лучше не пытаться все истратить быстрее, в расчете на скорую встречу. В первый год так и сделали. Порт не появился и голодный экипаж три месяца мерз у остывших котлов, а потерявший ход корабль болтало куда больше и наполовину затопило. Дезертиров нет. Эрнст допрашивал — кто-то сознавался в намерении сбежать в порту, но, как они все говорили, всегда их планы просто вылетали из головы по прибытии.

Ад оставался адом. Ничего нельзя изменить и ни к чему нельзя привыкнуть.

Корабль глух и слеп. Сняты вахтенные с радиодальномера и все связисты. Радиосвязь не принимает даже помех и бесполезно что-то передавать в мертвый эфир. Это приводит дежурных в отчаяние. Пришлось дать им вахты матросов, чтобы уберечь от срыва. Акустиков же, напротив, не загонишь к наушникам. Это стало понятно в первую же неделю пребывания здесь. Ребята отказываются работать на шумопеленгаторе, но связно объяснить ничего не могут. По их рассказам, вместо шума течений они слышат крики — надрывные, бессвязные... Иногда в многоголосом хоре боли кто-то начинает выкрикивать их имена, просит, проклинает, требует капитана... Беднягу Гюнтера хватило на одни склянки, потом он сутки рыдал в углу, все повторяя: "это не вода! Мы не по воде плывем! Это не вода! Она знает нас! Это не вода!" Впрочем, колбасник оказался крепким малым — скоро оправился и даже сумел сам убедить себя, что ему померещилось. Но к наушникам все равно не подходит. Эрнсту совершенно плевать — что это за вода и вода ли вообще. Здесь обо всем можно только гадать. А у него другие заботы — на нем экипаж. Все две тысячи парней, которые еще чего-то ждут.

Вахта в капитанской рубке — опостылевшая рутина. Ничего нового из года в год — только бесконечные горбы морских валов. И Эрнст вздрогнул, увидев на носу чужака. Почти сотню лет никто новый не появлялся на корабле. И неоткуда ему было бы взяться в такую бурю. А этот спокойно держится одной рукой за леер и глядит по курсу. Внутри Эрнста все рухнуло и ноги предательски подкосились впервые за все время здесь — Иной. Не так много ходило о них слухов, но этот был описан точно — средний рост, непокрытая голова, военная куртка непонятно какой страны. И тонкие языки пламени, непрерывно струящиеся по одежде и коже. Отчего-то было понятно, что этот огонь не будет греть, сколько не тяни к нему руки, но при касании оставит незаживающий ожог. Волны сторонились чужака, а летящие брызги испарялись, даже не успев зашипеть.

Палач. И помощник. Нет имени — только клички. Одни называли его Лютым, Злым, Мясником, другие — Солдатским Ангелом. В одной байке говорилось, что даваным-давно один из Падших Богов назвал его Светлячок. За что и был растерзан Иным.

Сейчас он просто держался за ограждение борта, а старый корабль трепетал и гудел каждым бронелистом, готовый по воле пришельца превратиться в пиратское судно, в плавучий таран, в легкий бриг, и лететь туда, куда прикажет хозяин.

Эрнст одернул китель и, спустившись с рубки, уверенно двинулся к пришельцу, стараясь не поскользнуться на мокрой палубе. Что бы ни сталось потом — это его корабль и его команда. И если придется — он прикажет чужаку покинуть борт. Невзирая на последствия. Ведь собственное достоинство — это то единственное, что еще держит на плаву их разум, что еще оставляет в душе горсть веры друг в друга.

Иной обернулся, и Эрнст вздрогнул, столкнувшись взглядом с пустыми белками чужих глаз. Губы пришельца растянулись в довольном оскале...

---

— "Гузно в мыле, грудь в тавоте, но, зато — в торговом флоте!" — бесконечно повторяет Андрей замшелую остроту. Она изрядно надоела, но Пашка с ней согласен. Флот, зарубежная командировка, романтика африканских морей... Это домашние дебилушки бы намечтали. По факту — духота, жара, от блеска нагретого металла болят глаза, да пересушенная солью кожа лопается на руках. "Не ходите дети в Африку гулять!" Ибо чего в этой самой Африке смотреть? Море и порты везде одинаковы, а кедровые рощицы да бомжацкие деревушки на берегу и в первый день восторга не вызвали. Да и все это, сказать по чести, видно только тогда, когда после работы разогнешься. А ее, родимой, на судне всегда с избытком! Ибо этот мелкий самоходный перегружатель строили еще при Сталине, износили при Хрущеве, на ремонт заявку отправили при Брежневе, хрен на нее забили при Андропове, а плавает у побережья "братской" республики Сомали до сих пор. А экипаж еще и сократили.

"Ваше благородие" Федор Игнатьевич — капитан. Редкостная скотина. говорить по-человечески вообще не умеет. Дружит только с рулевым, с которым же и надирается в порту. Рулевой Александр Залипало (Пашка про себя зовет его немного иначе). Он же радист. Кто сказал, что так нельзя? За два оклада — можно. А за три он бы еще и бычьим гинекологом подработал. А если что случается — виноват кто угодно, только не он. Моторист Андрей — пошляк, хохмач и доминошник. Этот хотя бы человеком быть умеет. И еще Федька-мозголюб. Тезка капитана. И матрос, и крановщик в одном флаконе. Человек абсолютно "дивный". Имея за плечами сельскую школу и ПТУ, уверен, что знает все. И очень любит этими знаниями делиться — и про плоскую Землю, и про "новую хронологию", и про тайный еврейский заговор, и про мировое правительство, и про инопланетное вторжение. Очень любвеобильный до мозгов человек. Ну, и вот — сам Пашка, второй матрос, он же юнга, он же кок, да за один оклад. И до конца контрактика не сорваться...

— Так я тебе и говорю: Австралия — не континент, а часть Америки!

— Федька! Отлюбись уже! — машет на бездельника Андрей, продолжая ковыряться в клапанах лодочного мотора.

— Не, ну ты сам скажи! — не отстает Мозголюб — Ты сам сам Австралию когда-нибудь из космоса видел?

— Можно подумать, что ты видел!

— Я умных людей читал. Они все нормально объяснили...

— Ты этих умных людей у пивного ларька нашел?

— Дурак ты, Андрюха! Тебе "серые" жиды мозги промыли, вот ты им и веришь! А я, пока сам не увидел — ни во что не верю!

— Слышь, Федяра, а ты мозги свои когда-нибудь видел? Нет? Так с чего ты решил, что они у тебя есть? Вдруг это жиды тебя обманывают?

— Да пошел ты! — Федька вскакивает, и, увидев проходящего Пашку, радостно бросается его просвещать.

— Слышь, Мозголюб! — останавливает его Андрей — я очень люблю свой мозг, и очень не люблю, когда его любит кто-то кроме меня! И для Пашки сейчас дело есть!

Пашка же быстро соображает, что может быть хуже, и покорно идет к движку.

— Прокладку смени, крышку надень, да закрути! — указывает Андрей и уходит.

Крановщик ушел еще раньше.


— "Снова к делу приставили?" — звучит в голове знакомый мягкий голос

— Привет! — здоровается Пашка с уже давно привычной "шизофренией".

Новая паронитовая прокладка туго надевается на шпильки и не очень удобно садится на место.

— Я так и не понял тогда, почему я могу тебя только слышать, а увидеть или пощупать — нет?

— "Да, честно сказать, ты меня и не слышишь. Это вроде радиосвязи. Мы на одной частоте и можем друг с другом говорить. Принимать сигналы, точнее."

— Телепатия?

— "Я никогда не слышал этого слова..."

— Забей.

— "Ну, так вот... А попытаться стать материальным... Ну, мы знаем, что в твоем организме есть тепло, а сера — легковоспламеняющийся материал. Сумеешь зажечь спичку ладонью?"

— Только если тереть долго.

— "Не сумеешь. Для нас обрести плотность так же неимоверно тяжело, как для тебя поднять температуру тела до возможности зажечь спичку. Хотя, конечно, пример тут не очень удачный. Иногда мы можем обрести плотность. Ненадолго. И это занимает столько сил, что большинство из нас почти сразу гибнет..."

— Призраки гибнут? Вы же мертвые.

— "Перестаем существовать вообще. Даже в виде души... Нет! Гайки на шпильках не по кругу надо заворачивать, а по-диагонали! Иначе один край будет выше, не обожмет прокладки!"

— Ага! Так а вы там все после смерти обитаете?

— "Нет. Там где я, только неприкаянные. Какое посмертие у других — я не знаю."

— Что за неприкаянные?

— "Преступники. Только не маньяки..."

— Отморозки?

— "Кажется, да. У нас такого слова еще не было. Ты меня сбил."

— Извини.

— "Ничего. Вот... Может, где-то есть и другие места для посмертия. Я не знаю. Не встречал. Кому-то, быть может, рай. Кому-то — индийское перерождение. А кому-то — ничтожество..."

— Что?

— "Ну, полное небытие. В общем, нам за свой круг не выйти, потому не знаю".

— А медиумы вызывают духов, чтобы те им про все рассказывали.

— "И сразу видно шарлатанов! Откуда же духам знать больше вашего, если мы заперты каждый в своем аду?! И нас попросту никак не вызвать оттуда! лентяи зарабатывают ложью на дураках! Впрочем, в мое время было так же... ничего не меняется. Количество обманщиков и дураков, ведущихся на обман — во все времена величина постоянная."

— Кстати, о дураках. Ты с Федькой не общался?

— "Глупая шутка. Общаться можем только ты и я. Вроде радио. Я же говорил..."

— Ладно, не обижайся. Все-таки ты — зануда.

— "Мне очень долго было не с кем говорить о чем-то новом..."

— Как долго?

— "Очень долго."

Голос замолчал. Пашка только, было, распрямился, как собеседник коротко указал:

— "Заверни на шпильки контргайки и подтяни их друг к другу."

— Зачем?

— "Выбрация разболтает гайки."

— Ты техник?

— "Нет, просто ходил в плаванье..."

— Ясно. Ты не обижайся. Складывается мнение, что мне пора к доктору обратиться с нашими разговорами.

— "Н-да? — в голосе послышалась насмешка — ну, давай попробуем."

— Что попробуем?

— "Травмы головы, приступы головокружения, внезапные головные боли, отказ зрения или слуха — были?"

— Да нет, только от жары, бывает, жбан раскалывается...

— "Случаи лунатизма, потери памяти, временный паралич?"

— Нет. О чем ты?

— "Значит, серьезных патологий мозга быть не должно. Теперь иначе. Мысли о суициде?"

— Нет.

— "Уверенность, что мир грядет к катастрофе, и что ты избранный в войне добра и зла?"

— Что за ересь?

— "Значит, не манихейский бред, а потому онейроидный синдром исключается. А приступы непреодолимого страха, уверенность, что кто-то неотвязно тебя преследует? Или, что твои эмоции и мысли — проекция чужой воли?"

— Никогда такого не замечал...

— "Значит, не параноидальная шизофрения. А ведь именно она чаще всего сопровождается галлюцинациями. При паранояльном синдроме, например, они не встречаются".

— Убедил уже!

— "Прости, старался тебя успокоить, покуда ты не навнушал чего-то себе до настояящего сумасшествия. Самодиагностика всегда чревата подобным."

— Ты был судовым доктором?

— "Нет! — голос откровенно смеялся. — Просто в доме матушки было очень много книг. А я, в юности, был очень любопытен! Кстати, напоследок — галлюцинации всегда навязчивы."

— Тут ты прав. Никогда не командовал мною, и я могу легко от тебя закрыться.

— "А еще, плод шизофрении никогда не знает того, чего не знает больной ею. Ты до сего дня о психиатрии много знал?"

— Черт!

— "Нет. Я к ним не отношусь, и никогда не видел."

— Да, ты говорил... Кстати, ты, значит, тоже преступник?

— "В какой-то мере..."

— И кто же?

— "Никто."

— Не хочешь говорить?

— "Неприятная тема. Скажем так, преступником здесь считается и тот, кто не боролся с преступником. Не боролся — значит соглашался, пассивно поддерживал, соучаствовал. Ну, и прочие, кто поддерживал бесчеловечность правящего режима. Вольный или подневольный был — тут все едино."

— Там у вас, тогда, наверное, девять из десяти людей.

— "Меньше, наверное. Но все равно — много. Я не считал. Впрочем, тем, кто не был идейной мразью, могут дать шанс на искупление."

— А что потом, когда искупаете... Или когда наказание — все?

— "Не знаю... Хороший, конечно, вопрос — есть ли жизнь после искупления? Почти как "есть ли жизнь после смерти". Впрочем, второй, кажется, уже закрыт."

— Ага. Как Андрей шутил — "видимо, в раю хорошо, раз оттуда никто не возвращался, чтобы рассказать". А как случилось, что ты связан со мной?

— "Иногда мы помогаем людям..."

— Как джинн из лампы?

— "Нет. Желаний точно не исполняем. Так — советуем, помогаем..."

— Теперь понимаю. Отец тоже говорил, что его защищает какой-то бешеный японский шиноби.

— "Да. Может быть и так. Ничто не мешает твоему отцу тоже быть связанным с кем-то из мира духов."

— Так, матрос!!! Ты что, уснул над собранным движком?! — Залипало появился в своей обычной манере, то есть сзади и неожиданно.

— Тебе плохо?! В водичку макнуть?! — продолжал он словесный понос, уже стоя лицом к лицу — или тебе делать нефиг? Так ты доложи — я найду, чем тебя занять!

Пашке было что сказать. И даже вырисовывалось направление, куда рулевому следует рулить. Но спорить с любимчиком кэпа не рискнул. Молча сгреб инструменты и понес к рундучку Андрея...

Вообще, судно-перегружатель было обязано всегда находиться в порту приписки или где-то рядом с оным, согласно распоряжению. Но Федор Игнатьевич периодически левачил, то подряжаясь что-то доставить или разгрузить, то шерстил прибрежные воды после шторма, надеясь разжиться чьим-то потерянным грузом.

Вот и в эту ночь судно привычно стояло на якоре далеко от порта, прибыть в который кэп планировал завтра. На вахте был Федька-мозголюб. Он-то и приметил четыре надувные моторки, плывущие к ним от берега. От растерянности он не нашел ничего умнее, чем отчаянно колотить в рынду. На лодках послышался смех с улюканьем и в воздухе протрещали две экономные предупредительные очереди.

— Пираты! — орал Федяра.

Экпиаж выскочил на палубу. Рулевой, оценив ситуацию, тут же куда-то исчез. Мозгоклюй, сочтя работу сделанной, тоже испарился. "Ваше благородие" судорожно глотал воздух, сжимая одеревеневшей рукой табельный "макаров".

— Дай сюда! — Андрей отобрал у него пистолет — отпугнуть попробуем!

— Предупредительный надо... В воздух... — прохрипел Федор Игнатьевич.

— Сам и предупреждай! — прогудел в усы Андрей, выцеливая кого-то, и нажал на спусковой крючок.

С лодок ударила уже совсем не экономная очередь, прошившая стенку кубрика и ногу стоящего перед ним моториста. Капитан, закрывая руками голову, убежал в рубку и Пашка услышал, как хлопнула дверь. С лодок полетели "кошки", и две дюжины негров, ругаясь по-своему, сноровисто залезли на борт.

Пашка шустро втянулся в кубрик и закрыл дверь. В иллюминатор было видно, как полуголая орда потрошит рундучки, вскрывает контейнер, как кто-то протащил мимо собранный им недавно лодочный мотор. А двое самых озлобленных уже забивали ногами раненого Андрея.

— "Так!" — знакомый голос в голове перекрыл шум на палубе. В этот раз собеседник был краток и деловит:

— "Слушай и выполняй! Без геройств! Понял?"

Пашка кивнул, не успев даже подумать, увидит ли призрак кивок. Тот, тем не менее, понял.

— "На секунду выгляни в иллюминатор и пригнись!"

Матрос подчинился. А голос продолжил:

— "Без инициатив! Сейчас быстро бьешь со всей дури по двери, выскакиваешь, толкаешь негра! Потом — швыряешь Андрея в кубрик и запираешь дверь! Не тащишь, а именно швыряешь!На все у тебя только три секунды! Усек?"

— Да, но...

— "Пошел!!!"

Распахнувшаяся дверь ударила пирата, державшего в руках автомат. Оружие у его товарища висело за спиной, и тот успел только что-то проблеять, когда Пашка оттолкнул его от Андрея. Дальше — ухватить раненого за ремень и швырнуть в кубрик! Моторист весил почти центнер, и парень услышал, как от рывка хрустнули все суставы сразу. И Пашка, чуть замешкавшись, уже видел, как разгибается первый пират, как достает грязный "калаш" его напарник, и еще некоторые уже поворачивают головы на шум... Дверной замок успел щелкнуть прежде, чем дверь вздрогнула от удара. Воздух треснул очередью, и в стене появилось два пулевых отверстия.

— "Не опасно! — сказал голос — пули не стальные. те, что пробьют, убойной силы уже не сохранят!"

Ночь накалялась. Озлобленные сопротивлением и скудной добычей пираты лаялись меж собой, и тон их беседы все больше повышался. Стонал, не приходя в сознание, Андрей. Пашка выглянул в иллюминатор. Среди толпы оборванных негров (на одном уже сидел капитанский китель Федора Игнатьевича) выделялся здоровяк, который указывал товарищам на канистры и в чем-то убеждал.

— Подожгут... — у Пашки пересохло горло.

— "Дело дрянь." — печально согласился голос в голове.

— Я это... Не боюсь смерти... Ты оттуда же... Значит не все закончится. Только гореть не хочу — больно это...

Голос молчал. Пашка решил уже, что шоковая встряска от происходящего запоздало вылечила шизофрению. Но тот появился снова, и был очень тихим.

— "Сейчас все хорошо будет. Ты, главное, не пугайся. Ладно?"

И исчез, прежде чем парень успел спросить — чем еще его может напугать эта ночь?

Туман в прибрежных водах Сомали — явление нередкое. Он мешал потрошить суда, но знавшие воды пираты, в целом, его большой помехой не считали. И появившаяся в воздухе взвесь никого не напугала — просто чуть сложнее до берега добираться будет. Только молодой внук деревенского колдуна замер на ходу, к чему-то принюхиваясь. А потом, закинув автомат за спину, скользнул с борта в одну из лодок.

— Эй! Ты испугался воды в воздухе? — окликнул его вожак.

— Не хочу потом вымаливать искупление, — буркнул беглец и завел мотор.

— Должен будешь мне новую лодку! — крикнул ему вслед главарь и кивнул другим — Нам больше достанется!

А туман, между тем, стал совсем густым и непривычно морозным. Где-то вдали загалдела испуганная стая чаек. Люди заторопились, стараясь догрузить добычу, чтобы потом, запалив перегрузчик, уйти невидимыми. С носа раздался крик:

— Тревога!

Пираты разом повернули головы. Серо-синеватая хмарь почтительно расползалась в стороны — от волн до луны. Нечто огромное уверенно шло через туман, и впереди его, низким предупреждающим рыком летел гул работающих паровых котлов.

Вожак собрался отдать команду прятаться, в надежде потом продолжить грабеж, но не успел.

Пашка увидел в иллюминатор, как, разом сбросив хмарный плащ, из темноты вышел огромный корабль. Жесткий, прямой и изящный, как старинный рыцарский меч. И, хотя ни одно из его орудий не было направлено на их судно, пираты вразнобой заголосили и посыпались в лодки. Кряхтя и кашляя заводились моторы. А огромный линкор все наступал, проходя малым ходом почти вплотную к низкому борту перегрузчика.

Пираты устремились через туман в сторону берега. Завтра лишь одна лодка из трех оставшихся благополучно дойдет до земли. Прочие перевернутся стараниями испуганных рулевых.

А линкор, не сбавил и не увеличил ход. Выйдя из ночного тумана, он, не меняя курса, уходил обратно в серую пелену. Мимо Пашки величественно проплывали орудия, спасательные шлюпки, краны, два ряда бортовых иллюминаторов... А у самого борта стоял пожилой капитан с резкими чертами усталого лица и смешными ушами. Увидев Пашку, он виновато улыбнулся и отвел взгляд. Какой-то внутренний толчок развернул голову матроса по направлению к гроту. Там на топе тяжело шевелился отсыревший и линялый флаг со свастикой.

"Ты, главное, не пугайся. Ладно?" — вспомнил Пашка.

Горло сжал спазм, а мысли и чувства заскакали внутри испуганными блохами.

Туман уже смыкался за кормой уходящего корабля.

— Я же говорил! — проскрипел высунувшийся Мозголюб — я же говорил, что фашисты перебрались на базу в Антарктиде! Вот!

— "Прости, малыш... — голос в голове был слаб и едва различим — наверное, я должен был сказать раньше... Не хотел пугать... Мы все давно уже не... Впрочем, не важно..."

---

Капитан остановился в трех шагах от чужака. Спокойное достоинство офицера чуть портила необходимость держаться за трос ограждения. Иной же, напротив, отпустил леер и развернулся полностью, совершенно невероятно удерживая равновесие при штормовой качке. Кошмарный оскал стал еще шире. А затем произошло чудо — Иной чуть заметно склонил голову в приветствии. Сердце капитана замерло на долгую секунду, чтобы потом заколотиться втрое быстрее. Горло сперло судорогой.

— Ис...купление? — едва прохрипел Эрнст.

Чужак уже отчетливо кивнул и довольно расхохотался, заглушая рев волны...

---

Постскриптум.

...Андрей шел на поправку в родном Ярославле. Все грозился приехать к Пашке в Питер и закатить грандиозного морского "гуляя". Федька-мозголюб связался со сталкерами. Благодаря истории о морской встрече быстро завоевал у них авторитет, и теперь активно инстаграмил результаты своих поползновений по заброшенным бункерам. Кэп с рулевым набрали новых дураков в команду и все еще болтались на своем корыте где-то по морям. А Пашка... Пашка просто жил, а жизнь проходила как-то мимо сознания. Не хватало "голоса" — его советов, рассуждений, редкого юмора и постоянного участия. Еще давило странное чувство вины. "Это занимает столько сил, что большинство из нас почти сразу гибнет..." — вспоминал он последний спокойный разговор. Это так невозможно и смешно — быть человеком, который добил карманный линкор 3-го рейха. Потом истерика проходила и становилось стыдно.

— "Ты не против?" — услышал он однажды, и, не поверив, завертел головой, боясь, что дошел до настоящего сумасшествия.

---

Ад — это не огонь. Ад — это вода. Линкор давно пуст, и лишь морские боги ведают, каким образом он живет и слушается команд Эрнста. Бесконечный шторм, иссиня-черное небо, бугры волн до горизонта. Изо дня в день — борьба. Корабль снова прокладывает курс через бурю. Одежда иногда просыхает. Еда бывает горячей и имеет вкус. И эти мелкие радости делают жизнь сносной. Даже приятной. А буря и безлюдие корабля даже нравятся Эрнсту. Кажется, теперь он начал понимать Иных. Тех самых ангелов и карателей, которым жизнь в аду кажется вполне сносной.Быть может, и путь Эрнста не зациклен на вечном штормовом походе.

— Помнишь, ты спрашивал про искупление, а я не знал, что ответить? Теперь я знаю. Тогда наша команда заслужила его. Поступок, жертва... А еще — намерение. Этим мы доказали, что изменились, и что заслуживаем теперь иной участи. Знаешь, искупление — это выбор. И каждый сделал свой — блаженство, перерождение, вечный покой...

— "А ты?"

— "А я решил остаться с тобой."


Эрнст зафиксировал штурвал так, чтобы линкор резал волны, не переходя на бортовую качку, а сам мысленно обратился к подопечному:

— Теперь мы снова займемся мореходной астрономией. Насколько время в точке 1715Е отличается от времени Гринвичского меридиана?

И, услышав страдальческий стон Пашки, искренне рассмеялся.

Мракопедия.

Показать полностью
559

Знание - сила

Некоторые говорят, что обнаружь мы его раньше, то всё могло пойти по-другому. Возможно, мы бы даже смогли поставить его себе на службу. Но я в этом сильно сомневаюсь, да и всё уже случилось, как случилось.

Тревогу первыми забили биологи. Пропали образцы бактерий или что-то в этом духе. Не то чтобы сильно важные и нужные, однако это произошло в один день и по всему миру. Не все хватились сразу же, конечно, но всемирный масштаб удалось установить достаточно оперативно. Полиция чесала затылки, специально созданный из ведущих специалистов развитых стран отряд, куда были включены лучшие сыщики и эксперты в области безопасности, чесал затылки в два раза энергичней. Никаких следов, никаких версий. Никакой мотивации. Одна мысль о том, какой могущественной должна быть организация, чтобы провернуть такое, вызывала такую панику у силовых ведомств, что они пустили в ход все свои возможности и поставили на уши всех агентов и осведомителей. Биотеррористов (просто террористов, попавших под руку тоже) вязали пачками и ставили штабелями. Под раздачу попали экоактивисты, защитники окружающей среды. Порядочно перетряхнули партии «зелёных», где они были. Ничего.

Потом пропали черви. Не все, конечно. Но везде. Тут уж стало совсем не до шуток. Правительства закрутили гайки, разрешив полиции вышибать двери и крутить руки практически кому угодно. Армии тоже разрешили. На всякий случай. Сколько бы это продолжалось, не помоги нам случай, сказать сложно.

Все странные сообщения, естественно, проверялись, так что, когда стало ясно, что очередной сигнал о странном и непонятном – это не продукт чьего-то воспалённого воображения (а психически неуравновешенные всех мастей чрезвычайно возбудились на фоне происходящего), то в глухую тайгу, откуда и поступили сведения, помчалось невероятное количество людей со всех сторон света. Машины вязли по дороге, а водители завистливо поглядывали на проезжающие мимо снегоболотоходы. Из последних, тяжело вздыхая, смотрели на проносящиеся сверху вертолёты. На уровне слухов обсуждалось, что за сутки в лесу вырубили огромную площадку, чтобы принимать транспортные самолёты. Хотя это уже, скорее, художественное преувеличение. Сам я его не видел, по крайней мере. Короче говоря, перепугали мы мужика как своим порядочно. Ещё бы: такого количества техники и мундиров разнообразного кроя и пошива испугался бы кто угодно.

Жил он, как вы уже поняли, в лесу, работал егерем и по долгу своей службы много времени проводил в условиях дикой природы. Во время одного из обходов он и нашёл… существо, наверное. Как это ещё обозвать?

Со слов лесника (а его описание, учитывая обстоятельства, было довольно точным) в одной лесных балок он нашёл продолговатое извивающееся существо. Не было похоже, что оно способно причинить какой-то вред, да и вообще толком двигаться, но выглядело оно настолько чужеродно, что наш свидетель вскинул ружьё, прицелился, и выстрелил. Пуля исчезла в теле существа не причинив, похоже, никакого видимого урона. Чертыхнувшись про себя он нажал на спусковой крючок ещё раз. Выстрела не последовало. Идти врукопашную он желанием не горел, так что посчитал лучшим вариантов ретироваться как можно быстрее и сообщить «на большую землю» о произошедшем. Выполнив задуманное, он решил разобраться в причинах неисправности оружия. Долго думать не пришлось: во всех патронах, что у него были отсутствовали пули.

О том, что пули такого же калибра исчезли по всему миру мы узнали немногим позже.

∗ ∗ ∗

Дурачками мы не были и принцип действия существа мы поняли сразу. Как оно работает в физическом смысле понять было непросто (нож крайне специфической формы, изготовленным в единственном экземпляре исчез, стоило лишь попробовать сделать надрез), но в остальном было кристально ясно: как только существо входит в контакт с физическими объектами те мгновенно исчезают из нашего мира.

Дискуссии за тремя кордонами ограждений от существа разразились нешуточные. Во-первых, было непонятно, что значит «из нашего мира»? Только с нашей планеты? Или из известной вселенной? Самые горячие головы предлагали для проверки гипотезы отправить экспедиции на Луну (а где-то в коридорах я слышал и слово «Марс»), но от этого решили отказаться до исчерпания прочих вариантов. Во-вторых, не было понятно, что, собственно, со всем этим делать. А делать пришлось, и быстро.

Этого стоило ожидать, но мы были слишком взбудоражены и возбуждены необычностью происходящего. Так что когда до нас дошла весть, что существо отрастило себе фасеточные глаза и целую кучу ног, а вместе с тем исчез и весь гнус, мы поняли, что действовать придётся быстро.

Самые отчаянные выступали за скорейшее уничтожение существа, утверждая, что от тяжёлых огнемётных систем или даже (были и такие идеи!) тактического ядерного оружия существо защититься не сможет. Мы, впрочем, напомнили им, к какому коллапсу приведёт исчезновение огня из нашей цивилизации.

Другая точка зрения заключалась в том, что мы должны обеспечить максимальную изоляцию существа и не дать ему контактировать с чем-либо. Против этого выступали те, кто боялся, что оно в условиях, где иного вокруг не останется, сможет вычеркнуть из нашей реальности воздух. Или, откачай мы его заблаговременно, уничтожит вакуум. Последствия последнего не мог представить ни один из нас, так что пришлось отказаться и от этой идеи.

Выходит, нам оставалось только одно: скармливать этому чудовищу нашу реальность, крупица за крупицей, пока не будет найдено решение. Если будет найдено решение.

∗ ∗ ∗

Надеюсь, того дурачка, который не смог застрелить эту чёртову сороку (откуда она только там взялась?) расстреляли самого. Если бы не он, то существо не научилось бы говорить и не получило органы слуха.

До этого момента мы справлялись неплохо: учёные и инженеры создавали новые материалы и сплавы, из которых впоследствии изготовлялись всё более чудные и странные устройства, которые мы скармливали существу, лишь бы оно не тронуло что-то действительно важное.

Но из-за халатности бойца, который позволил существу слышать, мы лишились за день английского и немецкого языков. Билингвалы чувствовали себя не так плохо, но те, кто владел единственным языком, глупо хлопали глазами и пытались изобразить что-то руками. Пришлось учить их говорить заново.

Но и это было не такой страшной бедой, как то, что сорокиных мозгов существу, кажется, хватило, чтобы хотя бы на базовом уровне усвоить абстракцию. Это мы поняли, когда предметы вокруг нас перестали блестеть. Скрепя сердце, мы поняли, что пришла пора сменить диету существа. Бурным потоком к нам ринулись специалисты по языкам и когнитивной психологии.

Пока они ехали нам пришлось скормить ему эсперанто и токипону.

Как мы потом поняли, создание одной лишь новой структуры языков было недостаточно длят того, чтобы обезопасить себя. Мы проглядели тот факт, что сообщали существу произвольные, в сущности, слова и, похоже, таким образом помогали ему развиваться. Одним утром ни школьники на уроке геометрии, ни инженеры в КБ не смогли нарисовать круг. Из учебников пропали определения и иллюстрации. Были нужны более сложные абстракции.

∗ ∗ ∗

К нашей чести должен сказать, что мы продержались довольно долго. Пока кто-то предлагал швырнуть в существо учебником термодинамики и на вечном двигателе улететь к Альфа Центавре беседы с изрядно поумневшим комком глаз, ножек и щупалец на наспех выученном языке вели философы.

Античную философию он проглотил довольно быстро, так что мы сменили тактику и сразу перешли к современной. «Что значит быть летучей мышью?» хватило на неделю. «Критика чистого разума» заняла его на несколько месяцев. Одни философы плакали, лишаясь таких вещей, другие, высунув от усердия язык, работали над философским осмыслением происходящего. Часть работ на эту тему мы скормили существу же. Кто-то даже оценил иронию.

Поворотный момент настал, когда один из уважаемых профессоров, беседующих на очередном наспех скроенном языке про Гадамера, просто пропал. Вопрос о том, когда существо сложит одно с другим и заставит исчезнуть весь род людской стоял только в разрезе того, сколько времени ему на это понадобится. Благо, тему индукции в разговорах мы благоразумно обходили.

В изрядно разросшемся лагере царило отчаяние. Кто-то просто плакал, кто-то уничтожал припрятанные до этого запасы спиртного, кто-то звонил родным. «Вот ведь вы дурачки!» – вдруг воскликнул какой-то молодой человек, видимо, аспирант – и зашагал в сторону кордонов с существом. Никто и не думал его останавливать.

Подойдя к разросшемуся за долгое время незваному гостю он внимательно посмотрел в его глаза и, сделав глубокий вдох, произнёс:

— Я мыслю, следовательно, существую.

— Блядь! – только и успело сказать существо, прежде, чем исчезнуть.

Автор: BWBWBWG

Мракопедия.

Показать полностью
229

Оно и видно

Бросив взгляд на часы, Генри Блоджет схватился за голову. Уже два часа ночи! Он раздражённо захлопнул учебник - всё равно ему нипочём не успеть до утра. Чем больше он зубрил геометрию, тем меньше понимал. Математика вообще плохо давалась ему, а уж геометрия! Её даже зубрить невозможно.

Если он завтра провалится, его вышвырнут из колледжа; у него и без того уже три хвоста за прошлые семестры. Ещё один провал - и его отчислят автоматически.

Тогда конец всему: мечтам, карьере. Но сейчас его могло спасти только чудо.

Вдруг он вскинул голову, даже на стуле подпрыгнул. А почему бы не призвать на помощь тайные силы? Генри издавна интересовался магией и даже собрал небольшую библиотечку. В этих книгах простым языком объяснялось, как вызывать демонов и как подчинять их своей воле. До сих пор он не решался попробовать, но сейчас стоило рискнуть. Хуже не будет. Все равно без волшебства геометрию не осилить.

Он подошел к полке, достал самую толковую книгу по чёрной магии, открыл на нужной странице и повторил простые инструкции.

Генри взялся за дело: сдвинул мебель к стенам, мелом нарисовал посреди пола пентаграмму, ступил в неё и произнёс заклинание.

Демон явился. Он был куда страшнее, чем предполагал Генри. Собравшись с духом, Блоджет обратился к сути дела.

- Мне никак не даётся геометрия...

- Оно и видно! - прогремел демон; в голосе его слышалось торжество.

Полыхая пламенем, он вошёл в меловой шестиугольник, который Генри нарисовал вместо пентаграммы.

Фредерик Браун

Показать полностью
-21

Вот тут я и обсрался...

Майкл Джексон

Отличная работа, все прочитано!