Kotbebeka

Летом дождь всегда приходил издалека.

Сначала становилось тихо. Даже воробьи на заборе вдруг переставали спорить между собой. Воздух густел, листья на яблонях выворачивались светлой стороной, а бабушка, выглянув в окно, говорила:

— Бельё...

И мы уже знали, что сейчас начнётся.

Она снимала простыни с верёвки быстро, почти не глядя вверх. Мы помогали, сколько могли. Один край всё время падал на траву, а ветер норовил снова его развернуть. Было смешно. Казалось, дождь играет с нами и нарочно тянет время.

Потом налетал первый порыв.

Он пах не водой. Мокрой землёй тоже ещё не пах. Он приносил какой-то далёкий запах реки, молодых листьев и чего-то такого, чему я тогда не знала названия. Сейчас тоже не знаю.

Мы всё равно выбегали за калитку.

Очень хотелось увидеть первую каплю.

Не вторую, не десятую, а именно первую. Будто если успеешь её заметить, то узнаешь какую-то маленькую тайну, о которой взрослые давно забыли.

Но она всегда оказывалась быстрее.

Появлялась уже на щеке. Или на голой коленке. Или тёмным кружком на пыльной дороге.

А потом дождь становился настоящим.

Он шумел по листьям смородины так громко, что не было слышно собственного голоса. В жестяном тазу, оставленном возле сарая, вода подпрыгивала и брызгала через край. Куры торопливо прятались под крыльцо, а наш пёс почему-то оставался сидеть посреди двора, щурился и терпеливо мок под дождём. Никто так и не понял, почему он никогда не убегал.

Когда становилось совсем холодно, бабушка открывала дверь.

— Ну, герои... — говорила она, улыбаясь.

На веранде уже ждало большое льняное полотенце. Оно было шершавым и пахло солнцем. Бабушка растирала нам волосы так старательно, будто хотела согреть не только голову, но и всё лето сразу.

Потом мы сидели у окна.

На стекле медленно ползли капли. За ними расплывались яблони, крыша сарая, мокрые георгины. Мир становился совсем другим — не хуже и не лучше, просто тише.

А когда дождь уходил, никто не спешил выходить.

Мы знали, что он ещё здесь.

Он капал с крыши в старую бочку.

Качал тяжёлые ветки.

Оставлял на дорожке босые следы наших ног.

И почему-то казалось, что завтра всё обязательно повторится.

Летом ведь дождям тоже нравится возвращаться домой.

Мне захотелось попробовать придумывать к картинам свои маленькие закадровые истории — то, что могло случиться за минуту, час или день до того мгновения, которое художник оставил на холсте.

Будто картина — это финал маленького рассказа, последняя сцена, а всё самое живое и трогательное произошло чуть раньше: кто-то испугался, кто-то засмеялся, кто-то что-то спрятал, придумал, пожалел или полюбил.

Не судите строго — это просто попытка поиграть с воображением, увидеть знакомые картины немного иначе и подарить себе на отпуск тихое, доброе занятие. Первая пробная версия под названием «Две девочки наряжают котенка при свечах» и написана британским художником Джозефом Райтом из Дерби около 1768–1770 годов.

Котёнок при свечке

Весь вечер дождь стучал по крыше,

Темнела мокрая сирень.

Сестра сказала: «Тише, тише…

Котёнок плачет у сеней».

Его внесли — дрожал бедняжка,

В платок закутали скорей;

И даже кукольная чашка

Нашлась ему среди вещей.

«Не говори об этом няне —

Пусть будет только нашей тайной.

Она прогонит за порог,

А он замёрзший, как комок».

Нашли у куклы чепчик белый,

На лапы ленточки надели;

Он щурил круглые глаза

И чуть ворчал: «Нельзя-нельзя».

Свеча стояла в тёмной плошке,

Дрожали тени на рубашке,

И кот сидел, смешной такой,

Почти нарядный, но живой.

Одна к порогу обернулась,

И тень у щёк её качнулась:

«Сейчас увидят — заберут,

Назад на холод унесут».

Другая гладила упрямо

Его взъерошенный бочок:

«Не бойся, я не выдам маме,

Ты наш, ты маленький дружок».

Так в тёмной комнате остались

Две девочки, котёнок, свет:

Одна испуганно смеялась,

Другая прятала секрет.

А кукла рядом не дышала,

Свеча горела на столе,

И детство тихо наряжало

Свою находку в полутьме.

Бога не видно, но я Его вижу:
в зрелости яблок, в спелости вишен,
в ливне и стуже, в огнях у заката —
Бог не на сцене, Он рядом, за кадром.
Бога не видно — но слышится в малом:
в маминых «тише», в ладони усталой,
в детской улыбке, в домашнем «ну здравствуй»,
в том, как прощают. И в том, как не сдаться.
Бога не видно — и видно не станет
тем, кто привык только к цифрам и планам.
В дальних поездках, в простых остановках,
в нежных касаниях — лёгких и робких,
в боли, в надежде, в коротком «мы сможем»,
в маленьком шансе, что снова поможет.
Бога не видно? О, не соглашайтесь —
Он отвечает, когда вы не прячетесь.
Бог открывает для каждого двери.
Те, кто не верил, однажды поверят.
Не напоказ, не «назло» и не громко —
светом в окно и дыханием тонким.
Бог говорит с нами — вишней и летом.
Бога не видно… но есть Он. И в этом.

Метель утихла, что мела,
И в схожий вечер
Одна Звезда волхвов вела
В путь бесконечный.
И где-то в малом закутке,
Простом овечьем,
Тишайшим Чудом на Земле
Рождалась встреча —
Грядущих и былых веков,
Надежды часа;
Склонялись головы волхвов
Пред ликом Спаса.
А Он на Мать светло глядел
И улыбался,
И луч, пронзивший Вифлеем,
Её щеки касался.
Святое делалось земным,
Земное — вечным,
Но не гадали Мать и Сын
О быстротечном.
А друг у друга так тепло
И просто были,
И небеса звездой одной
Для них светили.
И мир — огромный, шумный, сложный —
На миг стал тише возле нас.
И весть летела по двору,
И хлев проснулся,
И ослик к ясному челу
Как мог тянулся.