FlyFoxy

Мир не взорвался. Он просто стал хрупким.

Лёня проснулся от того, что кровать жалобно скрипнула, накренившись на три градуса. За окном (где раньше был двор с качелями) теперь висел чужой балкон — аккуратный, с ящиками рассады, — а под ним зияла матовая пустота, похожая на замёрзшее стекло. Лёня привык. Он натянул шерстяные носки, сунул ноги в тапки и аккуратно, стараясь не делать резких движений, прошлёпал на кухню.

В коридоре пахло борщом. Это значит, что соседка снизу, тётя Света, снова варила на всех.

— Лёнь, забери! — раздался приглушённый голос из дыры в полу, которую они теперь называли «внутренним двором». Тётя Света жила этажом ниже, но после того, как лестничная клетка откололась и уплыла в неизвестность, их плиты соединились по вертикали деревянной лестницей, которую смастерил дядя Витя из обломков чужой веранды.

Лёня опустил на верёвке кастрюльку, поднял полную. Борщ был настоящий, с мясом, которое они добывали из «мясного осколка» — куска продовольственного склада, застывшего в трёхстах метрах над их домом. До него можно было добраться по шаткой связке из балконных плит и автобусной остановки, но ходили туда только группой.

— Спасибо, тёть Света. Дядя Витя как?

— Да ровно. Спит. Опять ночью на краю дежурил, смотрел, не прибьёт ли к нам чего.

Это был их быт. Люди никуда не делись. Вернее, некоторые исчезали — уходили в пустоту или просто переставали быть, оставляя после себя аккуратный силуэт на обоях, — но большинство держалось. Вокруг, в стеклянном небе, висели другие «плиты»: куски многоэтажек, перевёрнутая школа, целый троллейбус с пассажирами, которые так и сидели внутри, застыв в вечном ожидании, — но жилые кластеры постепенно сращивались, люди наводили мосты, торговали, ссорились и даже играли свадьбы.

Лёня работал «смотрителем». Он обходил свою плиту — бывшую двушку на седьмом этаже, — проверял края на осыпание, фиксировал, какие новые осколки прибило к их миру, и докладывал общему сходу. Работа была нервная, но спокойная. Сегодня он заметил, что к их дому примкнул новый кусок — чья-то лоджия с велосипедом и целой полкой книг. Книги были сухими, не стеклянными, и Лёня, обрадовавшись, перетащил их в общую кладовку, которую они с тётей Светой оборудовали в самой надёжной комнате без внешних стен.

Там стояли старые кресла, горела гирлянда на батарейках (батарейки меняли из найденных в «офисном осколке»), пахло сушёными яблоками и нагретым деревом. Это был их «уютный угол», место, куда собирались вечерами все, кто ещё держался на их плите: тётя Света с дядей Витей, их внучка Алиса, дед Саша с третьего этажа (он был стеклодувом — делал из осыпавшейся крошки посуду), и иногда заходили «чужие» с соседней плиты, если перекидывали мост.

Ночью, когда все спали, Лёня иногда слышал, как края их плиты тихо осыпаются с мелодичным звоном, похожим на челесту. А иногда — голоса. Не живые, а те, что остались в трещинах между мирами. Однажды он шёл по коридору и услышал, как из стены, где раньше была соседняя квартира, доносится разговор: женщина уговаривала ребёнка съесть кашу, а ребёнок плакал. Лёня постучал — голоса стихли, а на стене проступил влажный отпечаток ладони, который потом не вытирался три дня.

Исчезновения были хуже. Не все исчезали сразу — иногда человек сначала становился прозрачным, как будто его вымывало из реальности. Прошлой зимой пропала женщина с пятого этажа, которая торговала вязаными вещами. Она просто не проснулась. Осталась кровать, смятая простыня в форме тела, и тихий звон, как от бокала, который лопнул от высоких нот. Лёня тогда долго сидел на её кухне, допивал её чай, потому что так было принято: забирать вещи и память, чтобы они не пропали в пустоте вместе с человеком.

Философия их мира рождалась из этих трещин.

Дед Саша, бывший учитель физики, говорил, что реальность — это натянутое стекло, а люди — это тяжесть, которая его удерживает. «Чем нас меньше, тем тоньше становится мир, — рассуждал он, выдувая очередную чашку из стеклянной пыли. — Но пока мы здесь, пока мы едим, спорим, любим, — мы держим края». Лёня слушал и чувствовал, как уютный свет гирлянды согревает щёку. Это было странное счастье: сидеть в кресле-мешке, слушать бормотание деда, жевать сушёное яблоко и знать, что за стеной кто-то есть.

Сегодня к ним пришла беда поменьше, но неприятная.

К их плите прибило не просто мусор, а *живой* осколок — кусок стеклянного леса, где деревья были как кристаллы, а между ними двигались фигуры, похожие на людей, но слишком медленные, слишком плавные. Такой осколок мог начать «петь», и его песня заставляла людей забывать, кто они, и выходить на край. Такое уже было на соседней плите: трое услышали звон и шагнули в пустоту, думая, что идут на свет.

Лёня собрал сход. Тётя Света предложила перетащить вещи в глубь плиты и не подходить к краю. Дядя Витя — старый охотник, который ещё помнил ружьё, — хотел выстрелить в осколок, чтобы отколоть его. Дед Саша сказал, что стрельба может вызвать резонанс и расколоть их собственную плиту. Алиса, девочка лет двенадцати, спросила: «А если они просто хотят поговорить?»

Лёня посмотрел на лес. Стеклянные ветви тихо звенели, и в этом звоне ему почудилось что-то знакомое, будто мать зовёт его по имени. Он помотал головой.

— Мы его оттолкнём, — сказал он. — Дядя Витя, у нас есть те шесты, которые мы нашли в спортзале? Встанем по краю и будем давить, пока он не отойдёт.

Это была рискованная работа. Стеклянный лес мог рассыпаться от прикосновения, и тогда их плиту засыпало бы осколками, которые режут не хуже бритвы. Но если оставить его — песня заберёт кого-нибудь.

Выходили всем миром. Шесть человек, привязанных друг к другу верёвкой, с длинными шестами, обитыми тряпками. Лёня шёл первым. Под ногами был их родной, уютный кафель, а за ним — чужое стекло, которое хрустело, как наст. Он упёрся шестом в прозрачный ствол и нажал. Дерево застонало басом, и Лёня почувствовал, как его память дёрнулась: на секунду он забыл, как зовут Алису, и сердце пропустило удар.

— Давим! — крикнул дядя Витя.

Они налегли все вместе. Стеклянный лес вздохнул, словно живое существо, и медленно, с противным скрежетом, начал отодвигаться. Край их плиты осыпался, посыпалась стеклянная крошка, кто-то вскрикнул — у Алисы поцарапало щёку, но верёвка удержала. Осколок отделился и поплыл прочь, тихо звеня на прощание.

Лёня сел на пол, тяжело дыша. Тётя Света молча сунула ему в руку кружку с тёплым компотом. Алиса прижалась к нему плечом.

— А они могли быть людьми? — спросила она.

— Могли, — честно сказал Лёня. — Но если бы мы их впустили, мы бы перестали быть собой.

Вечером они собрались в кладовке. Дед Сасса включил старый проигрыватель, который они нашли в одной из прибитых машин. Пластинка заедала, но они уже привыкли и подпевали в такт. Дядя Витя чинил лестницу, тётя Света штопала дыру в куртке, а Лёня смотрел на огонь в печурке. Он думал о том, что мир, возможно, когда-нибудь расколется полностью, превратится в стеклянную пыль, но эти минуты — когда рядом дышат люди, когда пахнет борщом и старыми книгами, когда гирлянда мигает в такт песне, — они, наверное, и есть то, ради чего стоит держать края.

За окном (теперь там снова был чужой балкон с ящиками рассады) что-то тихо звякнуло. Лёня не обернулся. Он знал, что если обернётся, то увидит, как далеко в пустоте проплывает силуэт — человек или отражение, — но сейчас ему не хотелось проверять.

Он просто налил себе ещё компота, пододвинулся ближе к теплу и закрыл глаза.

Я вышел из седьмой палаты, сжимая в кулаке часы. Стрелка так и застряла между двенадцатью и единицей. Тиканье продолжалось — ровное, навязчивое, будто у меня в голове поселился механический сверчок.

В коридоре было пусто. Обычно в пять утра санитарка уже катит тележку с завтраками, но сегодня — ни звука. Только лампы гудели чуть громче обычного, и этот гул въедался в виски.

Я дошел до поста медсестер. Пусто. На столе остывала кружка с чаем, на экране монитора горела заставка. Будто все просто встали и вышли.

— Есть кто? — крикнул я в пустоту.

Эхо пробежало по коридору и затерялось где-то в районе реанимации.

Я достал телефон. Попытался набрать старшую — «нет сети». Попытался вызвать такси — «нет сети». Экран показывал полные пять палочек, но интернет не работал, звонки не проходили.

Тогда я пошел к выходу.

Главный вестибюль встречал рассветом. Сквозь стеклянные двери пробивался серый, болезненный свет. Я толкнул створку — заперто. Толкнул сильнее — ноль реакции. Замок был электронный, но лампочка на считывателе не горела. Ни питания, ни кода, ничего.

Я вернулся к служебному выходу. Та же история.

Пожарная лестница? Заблокирована.

Окно в ординаторской? Заклеено намертво, рамы не открываются, стекло пуленепробиваемое — знаю, потому что сам ругался, когда ставили.

Я обошел все отделение. Три этажа, подвал, даже морг. Ни одной живой души. Только койки, мониторы, капельницы, и этот бесконечный гул ламп.

И тиканье.

Часы в моей руке не останавливались.

***

Я сидел в ординаторской и пил уже холодный кофе, когда услышал шаги.

Не осторожные, не крадущиеся. Обычные, тяжелые шаги уставшего человека. Шаркающие, с волочением правой ноги — так ходят те, у кого болят суставы.

Я вышел в коридор.

По направлению к седьмой палате шел мужчина. Лет пятьдесят, в мятом больничном халате поверх пижамы. Тапки шаркают по линолеуму. Он нес в руке подушку, прижимая ее к груди, как ребенка.

— Эй, — окликнул я. — Вы откуда?

Он остановился. Повернулся ко мне. Лицо обычное — отечное, невыспавшееся, с мешками под глазами. Типичный пациент кардиологии.

— Из пятой, — сказал он. — Переселяют.

— Куда?

— В седьмую. Сказали, место освободилось.

У меня внутри все похолодело.

— Кто сказал?

— Сестра. Ночная. Сказала: иди, там кровать готовa.

— Ночная сестра — это я, — сказал я. — И я никого не переселял.

Он посмотрел на меня долгим, мутным взглядом.

— Так вы не сестра. Вы — это вы. А сестра — она в седьмой ждет. Стоит у окна.

Я рванул к седьмой палате. Влетел внутрь.

Пусто.

Кровать Часовщика была застелена свежим бельем. Того, первого новенького, тоже не было. Только синий свет, только гул, только запах старости.

И у окна — никого.

Я обернулся. Мужчина с подушкой стоял в дверях и смотрел на меня.

— Садитесь, — сказал я. — Ложитесь. Я сейчас разберусь.

Он кивнул и прошел к кровати. Лег, положил подушку, закрыл глаза. Через минуту дыхание стало ровным — он уснул. Обычный пациент. Живой. Настоящий.

Я вышел в коридор и замер.

Постов медсестер больше не было.

Вообще.

Вместо него — глухая стена, окрашенная в тот же больнично-зеленый. Я провел рукой по штукатурке. Холодная. Влажная. Будто ее только что нанесли.

Я пошел обратно к седьмой палате. Дверь была закрыта. Я толкнул — заперто.

— Эй! — закричал я. — Откройте!

Тишина.

Я колотил в дверь, пока не содрал костяшки. Потом просто сполз по стене на пол и сидел, слушая тиканье.

***

Он открыл глаза.

Над ним был синий потолок. Ровный, без трещин, без ламп — только ровное синее свечение, от которого не спрятаться.

Он попытался сесть и понял, что не может. Руки пристегнуты к кровати мягкими ремнями. Ноги тоже.

— Очнулся? — спросил голос справа.

Он повернул голову. Рядом стояла медсестра. Молодая, уставшая, в мятом халате. Она смотрела на него с любопытством.

— Где я? — спросил он. Голос был хриплый, чужой.

— В седьмой палате, — сказала она. — Вы поступили сегодня ночью. Бессонница, дереализация, частичная амнезия. Помните, как вас зовут?

Он задумался.

Имя было где-то рядом. Оно вертелось на языке. Но когда он пытался его поймать, оно ускользало.

— Не помню, — сказал он.

— Бывает, — кивнула сестра. — Пройдет. Вы главное не волнуйтесь. Тут хорошие условия.

— А вы? — спросил он. — Как вас зовут?

Она улыбнулась. Странная улыбка — без тепла, без иронии. Просто движение губ.

— Меня зовут так же, как звали всегда, — сказала она. — Но я не помню, как именно. Мы тут все немного забывчивые.

Она вышла.

Он остался лежать, глядя в синий потолок. Тишина была такая плотная, что он слышал, как стучит его сердце.

Ровно. Спокойно. Как часы.

И вдруг он понял: он же не спит. Он никогда не спит. И не спал уже очень давно.

Просто забыл.

***

Я открыл глаза.

Я лежал на холодном полу в коридоре. Надо мной нависал синий свет. Я сел. Руки болели — костяшки содраны в кровь.

Передо мной была дверь седьмой палаты.

Я встал, толкнул ее.

Внутри на кровати лежал тот самый мужчина с подушкой. Он спал, и лицо у него было спокойное. Рядом стояла тумбочка. На тумбочке — стакан воды и маленькие механические часы с треснутым стеклом.

Я подошел, взял их.

Они не тикали.

Я поднес к уху — тишина.

В этот момент мужчина открыл глаза. Посмотрел на меня. И сказал:

— Вы спите.

— Нет, — ответил я. — Я на работе.

Он улыбнулся. Той самой улыбкой.

— Но вы все равно спите. Только не замечаете этого.

Я хотел ответить, но вдруг понял, что не помню, как меня зовут.

Совсем.

Имени не было. Оно ушло.

Я опустил взгляд на часы в своей руке. Стрелка дернулась и сдвинулась на одно деление.

Было ровно пять утра.

Продолжение следует...

В три часа ночи больница пахнет иначе.

Днем здесь хозяйничает хлорка, лекарства и человеческий страх — резкий, потный, липкий. К ночи запахи оседают. Остается только одно: старость. Тяжелый, сладковатый дух высохшей кожи, залежалого белья и тех болезней, у которых нет названия, потому что они просто ждут, когда время истечет.

Я знаю этот запах. Я работаю в ночную смену в городской больнице уже восемь лет. И если дневные медсестры еще верят, что лечат людей, то мы, ночные, знаем правду: мы просто сторожа. Смотрим, чтобы никто не ушел раньше времени. И чтобы никто не пришел.

— Седьмая палата, — сказала мне старшая сестра, когда я заступил на смену. — Там новенький.

Я кивнул, хотя внутри кольнуло.

Седьмая палата — это не просто номер. Это место, куда стараются не заходить без надобности даже врачи. Там лежат «хроники». Те, кто живет в больнице годами. У кого нет родственников или родственники давно перестали приезжать. У кого болезни, которые нельзя вылечить, но можно поддерживать — зачем-то, по инерции, потому что так положено.

До вчерашнего дня в седьмой лежал только один — Чеслав Францевич. Я звал его про себя Часовщиком. Не потому что он чинил часы — руки у него давно не двигались. А потому что он смотрел на время. Всегда. Он лежал на спине, уставившись в потолок, и его глаза двигались слева направо, слева направо, будто он следил за маятником, которого никто не видел.

Сколько он здесь? Я не знаю. До меня работали другие ночные. Говорят, он уже лежал так, когда больницу только построили. Врут, конечно. Но приятно думать, что есть вещи постоянные.

Теперь в седьмой положили второго.

Я зашел туда около четырех утра, с обходом. В палате горел только синий ночник — дежурный свет, при котором лица кажутся мертвыми, даже если ты дышишь.

Часовщик лежал как обычно. Глаза открыты, взгляд движется слева направо. Я протер ему лицо влажной салфеткой — он не реагирует, никогда не реагирует. Кожа сухая, как пергамент. Если провести пальцем по щеке, остается белая полоска.

Новенький сидел на кровати.

Это было странно само по себе. В четыре утра все спят. Даже те, кто не может спать, обычно лежат, смотрят в потолок, как Часовщик. Но этот сидел. Прямая спина, руки на коленях. Молодой. Лет тридцать, не больше. Темные волосы, темные глаза, очень бледное лицо — такие лица бывают у людей, которые долго не видели солнца.

Он посмотрел на меня.

— Вы не спите, — сказал я. Глупость, конечно. Очевидность. Но иногда очевидность помогает начать разговор.

— А вы спите? — спросил он.

Голос у него был странный. Не хриплый, не больной. Слишком ровный. Будто он не спрашивал, а констатировал факт.

— Я на работе, — ответил я. — Мне нельзя.

— Но вы все равно спите, — сказал он. — Только не замечаете этого.

Я промолчал. Мало ли что говорят пациенты ночью. У ночных пациентов свои демоны.

— Как вас зовут? — спросил я, чтобы сменить тему.

— Меня зовут, — ответил он. И замолчал.

Я ждал. Тишина была такая плотная, что я слышал, как движутся глаза Часовщика. Слева направо. Слева направо.

— Меня зовут так же, как звали всегда, — наконец сказал новенький. — Но я не помню, как именно.

Я кивнул. Посттравматическая амнезия, бывает. В карточке посмотрю утром.

— Ладно, — сказал я. — Спите. Если что — кнопка вызова рядом.

Я уже повернулся, чтобы уйти, когда он сказал:

— Я не сплю уже сорок лет.

Я замер.

— Сорок лет? — переспросил я. — Вам на вид тридцать.

— Я не сказал, что мне сорок лет. Я сказал, что я не сплю сорок лет.

Я обернулся. Он сидел все так же прямо. Темные глаза смотрели сквозь меня, на Часовщика.

— Он тоже не спит, — сказал новенький, кивнув на старика. — Только он забыл, что не спит. Думает, что видит сны. А на самом деле он просто смотрит. Сорок лет смотрит на этот потолок.

— Откуда вы знаете?

Новенький перевел взгляд на меня. И впервые за весь разговор улыбнулся. Очень странная улыбка. Без тепла. Без иронии. Просто движение губ.

— Я слышу, — сказал он. — У него в голове тикают часы. Вы разве не слышите?

Я прислушался. Тишина. Только гул ламп дневного света в коридоре, только далекий скрип тележки, только дыхание старика — редкое, сухое.

— Нет, — сказал я.

— Странно, — сказал новенький. — Обычно медики слышат. Вы же работаете со смертью. У смерти всегда есть звук.

— Какой?

— Тиканье. Когда время заканчивается, оно тикает громче. У этого, — он снова кивнул на Часовщика, — времени осталось на один удар. А он все тикает и тикает. Упрямый.

Я хотел сказать, что он бредит, что надо позвать врача, что у него, наверное, температура. Но вместо этого я спросил:

— А у вас?

— Что у меня?

— Сколько времени осталось?

Новенький посмотрел на свои руки. Белые, тонкие пальцы. Красивые руки. Руки пианиста или хирурга.

— Я не знаю, — сказал он. — Я уже сорок лет жду, когда оно кончится. А оно все не кончается. Наверное, я просто забыл, как это — заканчиваться.

Он поднял голову и посмотрел мне прямо в глаза. И тут я впервые заметил: у него нет зрачков. Совсем. Глаза были черные, целиком. Как две глубокие ямы.

— Вы не боитесь, — сказал он. — Почему вы не боитесь?

Я не знал, что ответить. Потому что правда — я не боялся. Мне было странно, тревожно, неуютно. Но страха не было.

— Может, потому что вы тоже не спите, — сказал он. — Может, вы тоже забыли.

Я вышел из палаты. Закрыл дверь. Прислонился спиной к стене и стоял так минут пять, слушая, как стучит сердце.

Оно стучало ровно. Спокойно. Как часы.

Я закурил, хотя в больнице нельзя. Смотрел на дым, который уходил в вентиляцию, и думал: когда я спал последний раз?

Не помню.

Честно. Я не мог вспомнить, когда в последний раз закрывал глаза и проваливался в сон. Я приходил на смену, уходил домой, пил кофе, читал книги, смотрел телевизор. Но спал? Был момент, когда сознание выключалось?

Я попытался вспомнить хоть один сон за последние годы. И не смог.

Вообще ни одного.

В четыре сорок пять я зашел в ординаторскую, налил себе еще кофе. Руки слегка дрожали. От кофе, решил я. Просто от кофе.

В пять часов я снова пошел на обход. Седьмая палата была последней.

Я открыл дверь.

Синий свет горел. Часовщик лежал на спине, глаза открыты, взгляд движется слева направо.

Кровать новенького была пуста.

Простыни смяты, но еще хранили тепло. Я подошел, потрогал — горячие. Будто он только что встал. Будто он был здесь секунду назад.

Я обошел палату. Заглянул под кровати. В шкаф. В туалет.

Никого.

Я вернулся к кровати новенького и тогда заметил: на подушке что-то лежит. Маленькое, темное.

Я взял в руки.

Это были часы. Старые, механические, с ремешком из потертой кожи. Стекло треснуто. Секундная стрелка дергалась, но не двигалась — застряла между цифрами «12» и «1».

Я поднес часы к уху.

Они тикали.

Ровно, спокойно. Как сердце.

Я стоял посреди седьмой палаты, слушал это тиканье и вдруг понял, что глаза у меня закрыты. Я не помнил, когда закрыл их. Я не помнил, когда вообще закрывал их в последний раз.

— Вы спите, — сказал кто-то сзади.

Я обернулся.

Никого.

Только Часовщик смотрел в потолок. Только его глаза двигались слева направо. Слева направо.

И вдруг — остановились.

Он посмотрел на меня.

Впервые за сорок лет.

Его губы шевельнулись, и я услышал:

— Передайте... ему... что время... все-таки... вышло.


Продолжение следует....))

Сразу оговорюсь что совсем не разбираюсь в комнатных растениях. Купила из жалости пару отводок воткнутых в раскисшую землю. Чуть не плакала когда пересаживала, состояние у цветов было плачевным. Вымахали два красавца

Но в этом месяце мы уехали на море, цветы оставили у соседей на полторы недели. Вчера увидела вот это

К счастью только на одном. Подскажите, пожалуйста, что это и как цветку помочь...

Не знаю нормально это или нет, но очень привязалась к этим растениям за два месяца... Беспокоюсь

Для нескольких подписчиков))
Попался водитель со странным поведением, сбежала) Со вчера нахожусь где-то здесь

Надо добраться как-то хотя бы до Уфы, но не могу найти попутку. А ведь тут стоянка дальнобойщиков, и кого не спрошу - всем не по пути)) Боятся меня что ли...