Глава первая. Те, кто не спит⁠⁠

В три часа ночи больница пахнет иначе.

Днем здесь хозяйничает хлорка, лекарства и человеческий страх — резкий, потный, липкий. К ночи запахи оседают. Остается только одно: старость. Тяжелый, сладковатый дух высохшей кожи, залежалого белья и тех болезней, у которых нет названия, потому что они просто ждут, когда время истечет.

Я знаю этот запах. Я работаю в ночную смену в городской больнице уже восемь лет. И если дневные медсестры еще верят, что лечат людей, то мы, ночные, знаем правду: мы просто сторожа. Смотрим, чтобы никто не ушел раньше времени. И чтобы никто не пришел.

— Седьмая палата, — сказала мне старшая сестра, когда я заступил на смену. — Там новенький.

Я кивнул, хотя внутри кольнуло.

Седьмая палата — это не просто номер. Это место, куда стараются не заходить без надобности даже врачи. Там лежат «хроники». Те, кто живет в больнице годами. У кого нет родственников или родственники давно перестали приезжать. У кого болезни, которые нельзя вылечить, но можно поддерживать — зачем-то, по инерции, потому что так положено.

До вчерашнего дня в седьмой лежал только один — Чеслав Францевич. Я звал его про себя Часовщиком. Не потому что он чинил часы — руки у него давно не двигались. А потому что он смотрел на время. Всегда. Он лежал на спине, уставившись в потолок, и его глаза двигались слева направо, слева направо, будто он следил за маятником, которого никто не видел.

Сколько он здесь? Я не знаю. До меня работали другие ночные. Говорят, он уже лежал так, когда больницу только построили. Врут, конечно. Но приятно думать, что есть вещи постоянные.

Теперь в седьмой положили второго.

Я зашел туда около четырех утра, с обходом. В палате горел только синий ночник — дежурный свет, при котором лица кажутся мертвыми, даже если ты дышишь.

Часовщик лежал как обычно. Глаза открыты, взгляд движется слева направо. Я протер ему лицо влажной салфеткой — он не реагирует, никогда не реагирует. Кожа сухая, как пергамент. Если провести пальцем по щеке, остается белая полоска.

Новенький сидел на кровати.

Это было странно само по себе. В четыре утра все спят. Даже те, кто не может спать, обычно лежат, смотрят в потолок, как Часовщик. Но этот сидел. Прямая спина, руки на коленях. Молодой. Лет тридцать, не больше. Темные волосы, темные глаза, очень бледное лицо — такие лица бывают у людей, которые долго не видели солнца.

Он посмотрел на меня.

— Вы не спите, — сказал я. Глупость, конечно. Очевидность. Но иногда очевидность помогает начать разговор.

— А вы спите? — спросил он.

Голос у него был странный. Не хриплый, не больной. Слишком ровный. Будто он не спрашивал, а констатировал факт.

— Я на работе, — ответил я. — Мне нельзя.

— Но вы все равно спите, — сказал он. — Только не замечаете этого.

Я промолчал. Мало ли что говорят пациенты ночью. У ночных пациентов свои демоны.

— Как вас зовут? — спросил я, чтобы сменить тему.

— Меня зовут, — ответил он. И замолчал.

Я ждал. Тишина была такая плотная, что я слышал, как движутся глаза Часовщика. Слева направо. Слева направо.

— Меня зовут так же, как звали всегда, — наконец сказал новенький. — Но я не помню, как именно.

Я кивнул. Посттравматическая амнезия, бывает. В карточке посмотрю утром.

— Ладно, — сказал я. — Спите. Если что — кнопка вызова рядом.

Я уже повернулся, чтобы уйти, когда он сказал:

— Я не сплю уже сорок лет.

Я замер.

— Сорок лет? — переспросил я. — Вам на вид тридцать.

— Я не сказал, что мне сорок лет. Я сказал, что я не сплю сорок лет.

Я обернулся. Он сидел все так же прямо. Темные глаза смотрели сквозь меня, на Часовщика.

— Он тоже не спит, — сказал новенький, кивнув на старика. — Только он забыл, что не спит. Думает, что видит сны. А на самом деле он просто смотрит. Сорок лет смотрит на этот потолок.

— Откуда вы знаете?

Новенький перевел взгляд на меня. И впервые за весь разговор улыбнулся. Очень странная улыбка. Без тепла. Без иронии. Просто движение губ.

— Я слышу, — сказал он. — У него в голове тикают часы. Вы разве не слышите?

Я прислушался. Тишина. Только гул ламп дневного света в коридоре, только далекий скрип тележки, только дыхание старика — редкое, сухое.

— Нет, — сказал я.

— Странно, — сказал новенький. — Обычно медики слышат. Вы же работаете со смертью. У смерти всегда есть звук.

— Какой?

— Тиканье. Когда время заканчивается, оно тикает громче. У этого, — он снова кивнул на Часовщика, — времени осталось на один удар. А он все тикает и тикает. Упрямый.

Я хотел сказать, что он бредит, что надо позвать врача, что у него, наверное, температура. Но вместо этого я спросил:

— А у вас?

— Что у меня?

— Сколько времени осталось?

Новенький посмотрел на свои руки. Белые, тонкие пальцы. Красивые руки. Руки пианиста или хирурга.

— Я не знаю, — сказал он. — Я уже сорок лет жду, когда оно кончится. А оно все не кончается. Наверное, я просто забыл, как это — заканчиваться.

Он поднял голову и посмотрел мне прямо в глаза. И тут я впервые заметил: у него нет зрачков. Совсем. Глаза были черные, целиком. Как две глубокие ямы.

— Вы не боитесь, — сказал он. — Почему вы не боитесь?

Я не знал, что ответить. Потому что правда — я не боялся. Мне было странно, тревожно, неуютно. Но страха не было.

— Может, потому что вы тоже не спите, — сказал он. — Может, вы тоже забыли.

Я вышел из палаты. Закрыл дверь. Прислонился спиной к стене и стоял так минут пять, слушая, как стучит сердце.

Оно стучало ровно. Спокойно. Как часы.

Я закурил, хотя в больнице нельзя. Смотрел на дым, который уходил в вентиляцию, и думал: когда я спал последний раз?

Не помню.

Честно. Я не мог вспомнить, когда в последний раз закрывал глаза и проваливался в сон. Я приходил на смену, уходил домой, пил кофе, читал книги, смотрел телевизор. Но спал? Был момент, когда сознание выключалось?

Я попытался вспомнить хоть один сон за последние годы. И не смог.

Вообще ни одного.

В четыре сорок пять я зашел в ординаторскую, налил себе еще кофе. Руки слегка дрожали. От кофе, решил я. Просто от кофе.

В пять часов я снова пошел на обход. Седьмая палата была последней.

Я открыл дверь.

Синий свет горел. Часовщик лежал на спине, глаза открыты, взгляд движется слева направо.

Кровать новенького была пуста.

Простыни смяты, но еще хранили тепло. Я подошел, потрогал — горячие. Будто он только что встал. Будто он был здесь секунду назад.

Я обошел палату. Заглянул под кровати. В шкаф. В туалет.

Никого.

Я вернулся к кровати новенького и тогда заметил: на подушке что-то лежит. Маленькое, темное.

Я взял в руки.

Это были часы. Старые, механические, с ремешком из потертой кожи. Стекло треснуто. Секундная стрелка дергалась, но не двигалась — застряла между цифрами «12» и «1».

Я поднес часы к уху.

Они тикали.

Ровно, спокойно. Как сердце.

Я стоял посреди седьмой палаты, слушал это тиканье и вдруг понял, что глаза у меня закрыты. Я не помнил, когда закрыл их. Я не помнил, когда вообще закрывал их в последний раз.

— Вы спите, — сказал кто-то сзади.

Я обернулся.

Никого.

Только Часовщик смотрел в потолок. Только его глаза двигались слева направо. Слева направо.

И вдруг — остановились.

Он посмотрел на меня.

Впервые за сорок лет.

Его губы шевельнулись, и я услышал:

— Передайте... ему... что время... все-таки... вышло.


Продолжение следует....))