Глава вторая. Смена⁠⁠

Я вышел из седьмой палаты, сжимая в кулаке часы. Стрелка так и застряла между двенадцатью и единицей. Тиканье продолжалось — ровное, навязчивое, будто у меня в голове поселился механический сверчок.

В коридоре было пусто. Обычно в пять утра санитарка уже катит тележку с завтраками, но сегодня — ни звука. Только лампы гудели чуть громче обычного, и этот гул въедался в виски.

Я дошел до поста медсестер. Пусто. На столе остывала кружка с чаем, на экране монитора горела заставка. Будто все просто встали и вышли.

— Есть кто? — крикнул я в пустоту.

Эхо пробежало по коридору и затерялось где-то в районе реанимации.

Я достал телефон. Попытался набрать старшую — «нет сети». Попытался вызвать такси — «нет сети». Экран показывал полные пять палочек, но интернет не работал, звонки не проходили.

Тогда я пошел к выходу.

Главный вестибюль встречал рассветом. Сквозь стеклянные двери пробивался серый, болезненный свет. Я толкнул створку — заперто. Толкнул сильнее — ноль реакции. Замок был электронный, но лампочка на считывателе не горела. Ни питания, ни кода, ничего.

Я вернулся к служебному выходу. Та же история.

Пожарная лестница? Заблокирована.

Окно в ординаторской? Заклеено намертво, рамы не открываются, стекло пуленепробиваемое — знаю, потому что сам ругался, когда ставили.

Я обошел все отделение. Три этажа, подвал, даже морг. Ни одной живой души. Только койки, мониторы, капельницы, и этот бесконечный гул ламп.

И тиканье.

Часы в моей руке не останавливались.

***

Я сидел в ординаторской и пил уже холодный кофе, когда услышал шаги.

Не осторожные, не крадущиеся. Обычные, тяжелые шаги уставшего человека. Шаркающие, с волочением правой ноги — так ходят те, у кого болят суставы.

Я вышел в коридор.

По направлению к седьмой палате шел мужчина. Лет пятьдесят, в мятом больничном халате поверх пижамы. Тапки шаркают по линолеуму. Он нес в руке подушку, прижимая ее к груди, как ребенка.

— Эй, — окликнул я. — Вы откуда?

Он остановился. Повернулся ко мне. Лицо обычное — отечное, невыспавшееся, с мешками под глазами. Типичный пациент кардиологии.

— Из пятой, — сказал он. — Переселяют.

— Куда?

— В седьмую. Сказали, место освободилось.

У меня внутри все похолодело.

— Кто сказал?

— Сестра. Ночная. Сказала: иди, там кровать готовa.

— Ночная сестра — это я, — сказал я. — И я никого не переселял.

Он посмотрел на меня долгим, мутным взглядом.

— Так вы не сестра. Вы — это вы. А сестра — она в седьмой ждет. Стоит у окна.

Я рванул к седьмой палате. Влетел внутрь.

Пусто.

Кровать Часовщика была застелена свежим бельем. Того, первого новенького, тоже не было. Только синий свет, только гул, только запах старости.

И у окна — никого.

Я обернулся. Мужчина с подушкой стоял в дверях и смотрел на меня.

— Садитесь, — сказал я. — Ложитесь. Я сейчас разберусь.

Он кивнул и прошел к кровати. Лег, положил подушку, закрыл глаза. Через минуту дыхание стало ровным — он уснул. Обычный пациент. Живой. Настоящий.

Я вышел в коридор и замер.

Постов медсестер больше не было.

Вообще.

Вместо него — глухая стена, окрашенная в тот же больнично-зеленый. Я провел рукой по штукатурке. Холодная. Влажная. Будто ее только что нанесли.

Я пошел обратно к седьмой палате. Дверь была закрыта. Я толкнул — заперто.

— Эй! — закричал я. — Откройте!

Тишина.

Я колотил в дверь, пока не содрал костяшки. Потом просто сполз по стене на пол и сидел, слушая тиканье.

***

Он открыл глаза.

Над ним был синий потолок. Ровный, без трещин, без ламп — только ровное синее свечение, от которого не спрятаться.

Он попытался сесть и понял, что не может. Руки пристегнуты к кровати мягкими ремнями. Ноги тоже.

— Очнулся? — спросил голос справа.

Он повернул голову. Рядом стояла медсестра. Молодая, уставшая, в мятом халате. Она смотрела на него с любопытством.

— Где я? — спросил он. Голос был хриплый, чужой.

— В седьмой палате, — сказала она. — Вы поступили сегодня ночью. Бессонница, дереализация, частичная амнезия. Помните, как вас зовут?

Он задумался.

Имя было где-то рядом. Оно вертелось на языке. Но когда он пытался его поймать, оно ускользало.

— Не помню, — сказал он.

— Бывает, — кивнула сестра. — Пройдет. Вы главное не волнуйтесь. Тут хорошие условия.

— А вы? — спросил он. — Как вас зовут?

Она улыбнулась. Странная улыбка — без тепла, без иронии. Просто движение губ.

— Меня зовут так же, как звали всегда, — сказала она. — Но я не помню, как именно. Мы тут все немного забывчивые.

Она вышла.

Он остался лежать, глядя в синий потолок. Тишина была такая плотная, что он слышал, как стучит его сердце.

Ровно. Спокойно. Как часы.

И вдруг он понял: он же не спит. Он никогда не спит. И не спал уже очень давно.

Просто забыл.

***

Я открыл глаза.

Я лежал на холодном полу в коридоре. Надо мной нависал синий свет. Я сел. Руки болели — костяшки содраны в кровь.

Передо мной была дверь седьмой палаты.

Я встал, толкнул ее.

Внутри на кровати лежал тот самый мужчина с подушкой. Он спал, и лицо у него было спокойное. Рядом стояла тумбочка. На тумбочке — стакан воды и маленькие механические часы с треснутым стеклом.

Я подошел, взял их.

Они не тикали.

Я поднес к уху — тишина.

В этот момент мужчина открыл глаза. Посмотрел на меня. И сказал:

— Вы спите.

— Нет, — ответил я. — Я на работе.

Он улыбнулся. Той самой улыбкой.

— Но вы все равно спите. Только не замечаете этого.

Я хотел ответить, но вдруг понял, что не помню, как меня зовут.

Совсем.

Имени не было. Оно ушло.

Я опустил взгляд на часы в своей руке. Стрелка дернулась и сдвинулась на одно деление.

Было ровно пять утра.

Продолжение следует...