Четыре часа подряд Мария монотонно стучала кончиками пальцев по краю стола. Это не было волнением — скорее, глухим, нарастающим напряжением, которое копилось с того самого дня, с того самого офиса, где погибла её сестра. Мысли путались, возвращаясь к одному и тому же, и каждый раз она с силой прикусывала нижнюю губу, пытаясь физической болью заглушить боль внутреннюю. Ещё одна капля — и, казалось, её нервная система даст сбой, оборвётся, как перетянутая струна.
Её резко выдернул из мрачного ступора прикосновение — большая, тёплая рука легла ей на плечо. Мария вздрогнула и обернулась. Над ней склонился Владимир Янов, его лицо было искажено беспокойством.
— С тобой всё в порядке? — тихо спросил он, присаживаясь на край соседнего стула. Его голос прозвучал как вызов из другого, здравомыслящего мира.
— Всё… Всё в порядке, — она автоматически отодвинулась, делая вид, что снова погружается в проверку отчётов. — В полном, просто… Если честно, неважно.
Владимир бросил на неё сомнительный, полный тревоги взгляд, тяжело вздохнул. Молча, он подвинулся к своему компьютеру, забрал с её стола половину папки с бумагами и принялся их подписывать, помогая ей справиться с нагрузкой. Несколько минут в тишине слышалось только шуршание бумаги и щелчки мышей.
— Слушай, я понимаю, что тебе тяжело, — наконец заговорил он, не поднимая глаз от документа. — После… после того, что случилось с твоей сестрой… Я правда соболезную. Но не думаешь, что хотя бы на работе нужно стараться держаться? Не давать этому съедать себя целиком?
Мария резко повернулась к нему, и в её глазах вспыхнули колкие искры обиды.
— Может, я сама разберусь, что с этим делать? Я, конечно, ценю твою заботу, Вова, но не обязательно тыкать мне в лицо, что я стала слегка… не в себе, — её голос дрогнул. Она отвела взгляд, не зная, куда его деть, и он упал на его пальто, накинутое на спинку стула. «Опять весь в снегу, идиот», — промелькнуло у неё в голове.
Словно желая замять неловкость, она подкатилась к нему на своём кресле и начала счинять снег с его плеч, затем поправила воротник. Их лица оказались совсем близко, и на щеках обоих выступил лёгкий румянец, который они старательно игнорировали.
— Будь в следующий раз повнимательнее, хорошо? Выглядишь как растрёпанный воробей, — сказала она уже мягче, её пальцы на мгновение задержались в его волосах, а губы невольно коснулись его щеки в лёгком, стремительном поцелуе. — Иди по делам, я тут сама справлюсь. Скоро, наверное, Вероника придёт.
Владимир лишь смущённо улыбнулся, кивнул и, поднявшись, направился в другой отдел. Мария проводила его взглядом и снова уставилась в экран, но цифры и строки расплывались в одно цветное пятно. Она так глубоко ушла в себя, что не заметила, как к ней бесшумно подкралась Вероника Калашникова.
— Ну, и чего уставилась в монитор, как в космос? Глаза не высохли? — её весёлый, чуть насмешливый голос заставил Марию вздрогнуть.
Вероника сияла, смотря на подругу с самым довольным и любопытным видом. Было ясно, что её интересует только одна тема.
— Ну, так чтооо? Чего он тут делал? — протянула она, подмигивая.
— Ничего особенного. Просто поинтересовался, как дела.
— И всё? Серьёзно? — Ника фыркнула, не веря ни слову.
— А что? Мы по-твоему должны были тут в слюни пуститься от страсти? — огрызнулась Мария.
— Ой, ну ты и зануда, Маш.
— А у тебя как с тем ментом? — перевела тему Мария.
— Да так… Скучный он и немножко туповатый, — Вероника сделала безразличное лицо.
— А чего ты тогда с ним возишься? Обычно таких ты бросаешь на раз-два.
— Ой, отстань! — Ника надула губки и принялась завивать прядь волос на палец, глядя в сторону. — Там… всё немного сложнее, понимаешь?
— Да, понимаю. Понимаю, что ты просто дура, — усмехнулась Мария и снова взялась за бумаги.
Вероника лишь театрально вздохнула и закатила глаза, делая вид, что тоже погружается в работу. Но их привычную, размеренную рутину внезапно разорвал оглушительный, резкий звук бьющегося стекла. Где-то в районе клиентской зоны.
— Слышала, Ника? — Мария замерла, её пальцы инстинктивно вцепились в край стола.
— Ага… Похоже, в наше окно кто-то кинул камень. Или что-то потяжелее, — в голосе Вероники пропала вся игривость, осталась только настороженность.
Напряглись не только они. Весь отдел замер, прислушиваясь. Наступила тревожная, звенящая тишина, которая длилась не больше минуты. Её нарушил топот ног и дикие, срывающиеся на крик вопли их коллеги из приёмной. Он ворвался в отдел, его лицо было белым как мел, глаза выпучены от ужаса.
— Прячьтесь! — закричал он, захлёбываясь. — Прячьтесь все! Вызывайте полицию! В банке… в банке СТРЕЛОК!
Воздух сгустился, наполнился леденящим душу страхом. На секунду воцарилась мёртвая тишина, а затем её сменили первые приглушённые вскрики, звук падающего стула и панический шепот. Ловушка захлопнулась.
2 дня до этого
Мария пробиралась по тёмной улице к своей панельке, закрывая лицо от колючей метели. Пальцы замерли настолько, что чувствовалось лёгкое, но противное покалывание. От мороза её лицо раскраснелось, особенно нос и щёки, горевшие огнём.
Шёл поздний вечер, улицы давно поглотила тьма, и только жёлтый свет старых фонарей пробивался сквозь белые завесы снега, освещая путь. Дойдя до подъезда, она ухватилась за старую, облезлую деревянную ручку и потянула её на себя. Дерево было ледяным и таким хлипким, будто готово было рассыпаться в руках. «Ну, в этот раз точно оторвется», — мелькнула у неё в голове мысль. Но ручка, как ни в чём не бывало, с привычным скрипом поддалась.
Как только Мария зашла внутрь и захлопнула дверь, в лицо ударило долгожданное, пьянящее тепло. Она замерла на секунду, растворившись в этом блаженном ощущении, позволив теплу разлиться по окоченевшему телу. Но сил радоваться долго не было — впереди был четвёртый этаж. Подниматься было невыносимо тяжело. После второго пролёта ноги стали ватными, будто не свои, напоминая о том, что весь день она почти не присаживалась.
Тяжело вздохнув и собрав волю в кулак, она доплелась до двери. Сунула руку в сумку, начала лихорадочно рыться в ней, ища ключи. Их не было на привычном месте. Сердце ёкнуло от досады.
— С... Сука.. Где же вы?! — прошипела она сквозь зубы, уже начинала беситься.
Стиснув зубы, она продолжила поиски, и вот — на дне сумки пальцы наткнулись на холодный, резной металл. Да! Вздохнув с облегчением, она быстрым движением достала ключи и с первой же попытки вставила их в замок. Провернула пару раз, вытащила и, наконец, толкнула дверь.
Переступив порог, она едва успела закрыть за собой дверь, как силы окончательно оставили её. Мария буквально рухнула на пол в прихожей, не в силах сделать ни шага.
Из-за угла коридора выглянул Владимир. Его лицо было наполовину покрыто белой пеной для бритья, а на себе он был только в поношенной футболке и трусах.
— О, ты уже вернулась? Я как раз собирался ставить чайник. Как рабочий день? — спросил он, оглядев её усталую фигуру на полу.
Мария лишь устало посмотрела на него, потом, собрав последние силы, поднялась и начала снимать с себя пальто и шапку, пытаясь одновременно что-то ответить.
— Так себе... Опять навалили отчётов и других бумаг. У тебя как?
— Думаю, так же, как и у тебя, — вздохнул Владимир. — Целая гора. Даже сегодня не справился, пришлось отложить на завтра.
Он усмехнулся и, видя её состояние, тут же подошёл, чтобы взять у неё сумку и пакет с продуктами (который она, судя по всему, тащила в другой руке всё это время).
— Иди, разувайся. Чай уже почти закипел. Сейчас всё отнесём на кухню, — его голос прозвучал ободряюще.
Мария молча кивнула, скидывая промокшие ботинки. Она побрела в комнату и переоделась в домашнюю одежду — обычные шорты и длинную, потрёпанную футболку Владимира, которая пахла им и уютом. Ткань была мягкой, почти стёртой от многочисленных стирок, и она с облегчением прижала её к телу.
Выйдя на кухню, она опустилась за стол и обвила ладонями горячую алюминиевую кружку, в которой уже дымился крепкий чай. Тепло от неё медленно растекалось по застывшим пальцам, возвращая их к жизни.
Из-за угла появился Владимир, уже полностью побрившийся. Без щетины его лицо казалось удивительно молодым и открытым.
— Без щетины ты прям будто студент лет девятнадцати… Хех, — хрипло усмехнулась Мария, смахивая с ресниц заледеневшую каплю.
Владимир лишь блеснул глазами в ответ и развалился на стуле напротив. Он ловко достал из жестяной коробочки на столе аккуратную самокрутку, зажал её между губами и чиркнул зажигалкой. Глубоко втянув дым, он на мгновение замер, а затем медленно выдохнул густое облако, и всё его тело расслабилось, будто с него стряхнули груз дня.
— Чёрт… Кха… Хорошая херня, — его голос стал глубже и спокойнее. — Ты у кого в этот раз брала, Маш?
— У Вероники. Её брат привёз из соседней страны, у нас же своё выращивать — себе дороже, — машинально ответила Мария, следя за причудливыми клубами дыма.
— Надо как-нибудь Нику отблагодарить. Будешь? — Владимир протянул ей тлеющую самокрутку.
Мария молча кивнула, взяла косяк и сделала неспешную, уверенную затяжку. Горячий дым обжёг лёгкие, а затем знакомое волнообразное тепло разлилось по всему телу, смывая остатки напряжения, застрявшие в мышцах после долгого дня.
— Реально… Ахуенная штука… Кха-кха… — она пару раз подавилась, и горьковатое послевкусие тут же записала глотком горячего сладкого чая.
Она откинулась на спинку стула, и тяжёлые веки начали медленно опускаться. Усталость, холод и напряжение дня наконец отступили, уступая место ленивому и приятному состоянию невесомости. Взгляд её стал расфокусированным, она уставилась на потолок, где свет от старой лампы отбрасывал причудливые тени.
Владимир наблюдал за ней с лёгкой ухмылкой. Он видел, как разглаживаются морщинки у неё на лбу, как уходит жёсткая складка между бровей — верный признак рабочего стресса.
— Ну что, отпускает? — тихо спросил он, забирая обратно косяк.
Вместо ответа Мария лишь обречённо вздохнула, и из груди вырвался странный звук — не то сдавленный смешок, не то стон облегчения. Она потянулась через стол, чтобы взять его руку, и переплела свои пальцы с его пальцами. Её рука уже не была ледяной, она стала просто прохладной, и он сжал её в ответ, проводя большим пальцем по её костяшкам.
— Я тут.. В общем, всю свою зарплату я отдам тебе, ладно? — его голос прозвучал глухо, нарушая хрупкое спокойствие. Он сказал это, глядя на их сплетённые руки, а не ей в глаза, будто стесняясь собственного порыва. — Тем более, тебе нужны деньги на похороны сестры... И я хочу тебе помочь, Маш.
Он изо всех сил сжал её руку, пытаясь вложить в это жестокое сжатие всю свою решимость, всю поддержку, которую не могли выразить слова.
Мария медленно открыла глаза. Дымчатая лёгкость, в которой она парила, мгновенно рассеялась, сменяясь тяжёлой, знакомой горечью. Она не отдернула руку, но её пальцы внутри его ладони стали напряжёнными, почти одеревеневшими.
Молчание повисло между ними, густое и тяжёлое, как свинец. Оно длилось так долго, что Владимир уже начал чувствовать, как по его спине ползёт холодок сомнения. И вдруг он ощутил на своей коже лёгкую, почти невесомую влагу. Он поднял взгляд и увидел, что по её неподвижному, застывшему лицу медленно, одна за другой, скатываются слезы. Они текли беззвучно, без судорог и рыданий, словно из какой-то неиссякаемой, глубокой скважины горя внутри неё.
— Не... — её голос был едва слышным, сорванным шёпотом. — Не делай этого. Не заставляй меня чувствовать себя должной, когда я... когда я даже чувствовать ничего не могу. Всё внутри... пусто. И эти деньги... они ничего не заполнят.
Она посмотрела на него, и в её глазах, помутневших от слёз, читалась не благодарность, а почти что мука.
— Ты думаешь, это поможет? — спросила она с искренним, горьким любопытством. — Что, вот, заплатим за гроб, за цветы, за поминки... и станет легче? Она... она вернётся?
Владимир замер. Он готов был к отказу, к злости, к усталой благодарности, но не к этой обнажённой, разрушительной правде, вывернутой наизнанку.
Он разжал пальцы, но не отпустил её руку полностью, а просто ослабил хватку, позволив ей выбрать — уйти или остаться.
— Нет, — честно ответил он. — Не вернётся. И легче не станет. — Он сделал паузу, подбирая слова, которые не предали бы ни её боль, ни его желание помочь. — Это... это не для того, чтобы стало легче. Это для того, чтобы ты знала, что тебе не нужно идти одной на это кладбище, выбирать один этот гроб. Чтобы ты знала, что кто-то может взять на себя вот эту... чёрную, бумажную рутину смерти. Чтобы вся эта дьявольская процедура отняла у тебя хоть немного меньше сил. Вот и всё.
Мария смотрела на него, и постепенно напряжение в её пальцах начало уходить. Она не отнимала руку. Она снова вздохнула, и этот вздох наконец-то был не обречённым, а усталым-усталым, но живым.
— Идиот, — прошептала она беззлобно, снова закрывая глаза. Но на этот раз её плечи расслабились, а голова бессильно склонилась на спинку стула. — Полный идиот... Ладно. Спасибо.
Допив чай, Мария с тихим стуком поставила кружку на стол, поднялась и, подойдя к Владимиру, прикоснулась губами к его губам — коротко, нежно и без лишних слов. Так она говорила «спасибо» — и за чай, и за тихое понимание, за то, что он просто был рядом. Владимир в ответ лишь криво ухмыльнулся, пальцем смахнув капельку чая с её губы, и принялся собирать посуду в раковину.
Закончив, он вытер руки об старое, застиранное полотенце, висевшее на гвоздике, и двинулся по коридору. Пятна сырости на потолке, пузыри на обоях — тот самый «бабушкинский» ремонт, который они всё собирались победить, «как только всё наладится в стране». Эта фраза уже стала семейной шуткой, горьковатой и безнадёжной.
Зайдя в комнату, он увидел Марию, распластанную на продавленном диване. Телевизор лихорадочно мелькал картинками: клоуны с одного канала мгновенно сменялись озабоченными лицами новостных дикторов на другом.
«...напоминаем, что именно мы, граждане Федерации Нубов, являемся прямыми наследниками великого Союза! — гремел из динамика пафосный баритон. — И должны проявлять бдительность перед лицом происков враждебных соседей!»
Мария краем глаза отметила его появление и безучастно вернулась к созерцанию экрана. Она не смотрела — она тупела, растворяясь в этом информационном шуме, чтобы хоть на время перестать думать о своём.
Владимир плюхнулся рядом, отчего диван жалобно заскрипел. В его пальцах уже дымилась свежая самокрутка.
— Опять они свою шарманку про Союз и НЕТО завели? — выдохнул он, вдыхая дым и выпуская густое облако в сторону телевизора, будто пытаясь затуманить назойливые картинки. — И не надоело тебе это каждый день впустую жевать? Всё равно ничего не поменяется. Особенно с границами — их только сильнее на замок запрут.
Мария не сразу ответила, продолжая бубнить что-то себе под нос, глядя в одну точку.
— Мы с Никой должны были на следующей неделе в Сцолу рвануть. К её брату. — Голос её был плоским, уставшим. — А теперь границу наглухо закрыли, «усилили режим». Ника сегодня в отделе ревела... Её брат, тот, что с самогонным аппаратом, жениться собрался. А она пропуск получить не может. Враги народа, блин.
Она наконец повернула голову и уставилась на тлеющий косяк в его руках.
— Нам ещё чертовски повезло, что мы эту траву в прошлом месяце из Сцолы переправили. Сейчас бы нас на границе с таким грузом... — она не договорила, лишь сдавленно кашлянула. — Враги народа, да. Со всеми вытекающими.
Владимир молча протянул ей самокрутку. Она взяла, затянулась глубоко, зажмурившись, и на несколько секунд её лицо расслабилось, морщинки разгладились.
— Да, — на выдохе просипел он. — Повезло. А теперь сидим вот так, в своей «великой наследнице», и смотрим, как по ящику нас убеждают, что наши же друзья — чуть ли не исчадия ада. Удобно, блять. Всем заправляет кучка дедов, которые всё ещё войны прошлые друг с другом выясняют, а страдают normalные люди. Ника не может на свадьбу к брату съездить, а мы тут сидим, как мышки, и боимся лишний раз чихнуть.
Он взял пульт и с раздражением выключил телевизор. Грохот патриотических лозунгов сменился оглушительной, звенящей тишиной, наступившей внезапно, как обвал.
Владимир тяжело откинулся на спинку дивана, выпуская воздух через сжатые зубы. Мария рядом беззвучно обмякла, поджав под себя ноги. Глаза её были закрыты.
— Всё, — сипло произнёс он, и это слово повисло в воздухе, ставя жирную точку на всём — на политике, на проблемах, на долгом дне.
Он потянулся к пледу, скомканному в ногах дивана, и накрыл им сначала её, потом себя. Одеяло было старым, колючим, но знакомым до каждой торчащей нитки. Мария бессознательно закуталась в него с тихим вздохом, повернувшись к нему лицом и уткнувшись лбом в его плечо. Он обнял её, притянул ближе, чувствуя, как холод её ног постепенно отступает под теплом его тела.
За окном стояла глубокая зимняя ночь. Снег валил густой, тяжёлой пеленой, застилая грязные стены панелек и скудный свет уличных фонарей, превращая всё в мягкое, беззвучное движение. Снежинки, словно гипнотические узоры, медленно кружили в чёрном небе, беззвучно прилипая к стеклу. Изредка порыв ветра гнал их целыми роями, и тогда за окном возникал короткий, завывающий вихрь, который тут же стихал, поглощаемый всепоглощающей снежной ватой. Мир снаружи замолк, замер, укутанный в белое одеяло. Ни машин, ни голосов — только тихий, утробный скрип снега под окном, далёкий и успокаивающий.
В комнате пахло остывшим чаем, табаком и теплом их тел. Свет был выключен, и лишь тусклое сияние от заснеженной улицы ложилось на пол синеватыми прямоугольниками, выхватывая из темноты контур дивана, стопку книг на табуретке, их спутанные волосы на подушке.
Дыхание Марии стало глубоким и ровным, её пальцы разжали хватку на его майке. Тело её обмякло, полностью отдавшись тяжести и покою. Владимир чувствовал, как его собственная мысленная жвачка замедляется, распадается на несвязные образы, тонет в тёплой пустоте. Не заметив этого Владимир тоже уснул глубоким сном под вьюгу за окном.
