Fancomican54

Ранним утром Ваня Александров снаряжал магазины для автомата Калашникова, доставшегося ему от покойного отца. Ваня ненавидел всё, что связано с коррупцией и обманом собственных граждан. С детства его семья жила скромно, но терпимо: отец работал на заводе, мать шила на заказ. Сам Ваня с юных лет увлёкся музыкой, играл на гитаре, а в подростковом возрасте начал писать «свободные» песни, бичующие власть за равнодушие и воровство. К девятнадцати он уже состоял в анархической группе таких же единомышленников.

Ненависть стала его кислородом после того, как его родители перешли дорогу семье местных олигархов — Тийкунов. На них повесили долги и микрозаймы, которые невозможно было выплатить. В 1999 году отца и мать забрала полиция. Они скончались в тюрьме — официально от «неудовлетворительных условий содержания». Неофициально — потому что кому-то очень мешали.

С тех пор Ваня окончательно разочаровался в стране, власти, людях в дорогих костюмах. Он обвинял семью Тийкунов и их банк, будто опутавший город невидимой паутиной. И решил расплатиться за долги кровью — их кровью.

Зарядив последний магазин, он натянул потёртую кожаную куртку, на спине которой было выведено белой краской: «СМЕРТЬ КОРРУПЦИИ». Надел разгрузочный жилет, уложил в него железные рожки с патронами. Взял в руки автомат — старый, с исцарапанным прикладом, будто вобравший в себя всю тяжесть прошедших лет. В зеркале на него смотрел не юноша, а призрак — боец за справедливость, мститель, готовый очистить мир от продажных и склизких тварей, готовых душу продать за копейку.

Оскалившись своему отражению, Ваня вышел из дома. Он шёл в сторону «МоноБанка» — всего пятнадцать минут пешком. Утро было серым, холодным, будто сама погода пыталась остудить его пыл. Воздух обжигал лёгкие. Он шмыгал носом и представлял, как вонзит штык-нож, примотанный к стволу, в живот тому, кто решил, что ему всё позволено. Как выпустит очередь за очередью, пока справедливость не восторжествует.

Банк возник перед ним — стеклянный, холодный, бесчувственный. Ваня вставил магазин, передёрнул затвор. Звук щелчка отозвался внутри него металлическим эхом. Он осмотрелся под ногами — на асфальте лежал кирпич, тяжёлый, почти символичный. Поднял его, глубоко вдохнул и со всего размаха швырнул в витрину.

Хруст разбитого стекла прозвучал, как симфония. Осколки брызнули внутрь и на тротуар. В зале люди вздрогнули — кто ахнул, кто замер. Ваня шагнул внутрь через зияющий пролом. На него уставились десятки глаз — растерянных, непонимающих, испуганных. На пару секунд воцарилась тишина, густая и давящая. Потом кто-то отшатнулся. Кто-то попятился к стене.

Он перевёл автомат на автоматический огонь. Его взгляд был пуст и тяжёл, как свинец. Эти люди — невинные? Возможно. Но они были винтиками в системе, которая убила его родителей. Они молчали. Они пользовались банком. Они позволяли этому происходить.

Первая очередь ударила по потолку — предупреждение или срыв? Вторая — уже по людям. Грохот выстрелов оглушил пространство. Крик, паника, бегство. Кто-то упал, кто-то бросился к служебной двери. Воздух наполнился запахом пороха, крови и страха. Ваня двинулся вглубь зала, методично переходя от одного островка касс к другому. Это было только начало.

В настоящее время.

Слово, выкрикнутое в рацию охранником на первом этаже — «Стрелок!» — пронеслось по служебным каналам, а потом, как электрический разряд, ударило по всем сотрудникам. В открытом офисе операционистов воцарилась мгновенная, оглушающая паника. Люди засуетились, натыкаясь на столы и друг друга. Гулкие выстрелы внизу становились всё ближе, обрастали эхом коридоров. Из-за поворота лестничной клетки уже доносились не просто крики, а истерзанные, надрывные мольбы о пощаде.

Мария схватила Веронику за руку — тонкую, почти детскую, уже влажную от пота.
— Сюда, — прошептала она, почти не узнавая собственного голоса, и потянула девушку за собой в лабиринт кабинетов для подписания договоров.

Их дыхание, сбившееся в унисон, казалось, заполнило весь узкий коридор. Мария нервно прикусывала губу, до боли, чувствуя на языке солоноватый привкус страха. Вероника шла за ней, прижавшись плечом к стене, как тень. Её глаза были широко распахнуты, в них читался один и тот же, навязчивый вопрос: «Неужели опять?»

На повороте Мария краем глаза заметила Владимира. Сердце её ёкнуло — это был её Володя. Он не метался, а действовал быстро и чётко: пригнувшись, помогал упавшей стажёрше, указывал направление к чёрному ходу, вталкивал растерянных людей в боковой коридор. Его лицо было бледным, но собранным. Их взгляды встретились на долю секунды. В его глазах она прочитала животный страх, который он пытался скрыть. Звать его она не посмела. Стиснув зубы, она протащила Веронику дальше.

Ворвавшись в ближайший кабинет, она захлопнула дверь и повернула ключ. Глухой щелчок прозвучал невероятно громко. Обернувшись, она увидела, что Вероника уже сидит на полу, прислонившись к стене, и трясущимися пальцами набирает номер.
— Полицию… пожалуйста, скорее… — всхлипывала она в трубку, зажимая ладонью рот. — Он в здании… стреляет… «МоноБанк»… Да, лейтенанта Астафьева, позовите лейтенанта Астафьева, он знает план здания…

— Ника, тише, — Мария опустилась рядом, вытирая платком слёзы и размазавшуюся тушь с её щёк. Весь воротник блузки Вероники был в чёрных разводах. — Нам надо сохранять спокойствие. Нельзя шуметь, хорошо? Всё будет хорошо. Слышишь меня? Всё будет хорошо.

Она повторяла это как заклинание, одной рукой успокаивая подругу, а другой сжимая канцелярский нож, который успела схватить со стола. Её взгляд не отрывался от двери. Она пыталась сама сохранять спокойствие, хотя внутри всё сжималось от леденящего ужаса. Ужаса, что отправится вслед за сестрой, погибшей в подобной же мясорубке два года назад.

Ваня методично прочёсывал офисы. Тишина здесь была иной — гулкой, настороженной, нарушаемой только жужжанием невыключенных компьютеров. Он двигался медленно, ствол автомата скользил вдоль перегородок, заглядывал под столы. Казалось, все, как тараканы, разбежались по щелям.

Острая, жгучая боль в плече заставила его вздрогнуть. Кто-то с силой ткнул его ножом для бумаг со спины. Ваня, рыча от боли и ярости, резко развернулся и ударил прикладом. Послышался глухой удар, грохот падающего монитора и хруст пластика. На полу, опрокинув кресло, лежала девушка лет двадцати трёх в рабочей жилетке. Из её носа текла кровь, а в руке она всё ещё сжимала окровавленный канцелярский нож.

— Тварь! — прошипела она, пытаясь подняться.

Ваня уже прицелился, но она с нечеловеческой отчаянностью вновь бросилась на него, ухватившись за ствол автомата. В короткой, безмолвной схватке он неосознанно нажал на курок. Очередь ударила в потолок, осыпая их душным облаком бетонной пыли и гипса. Собравшись с силами, Ваня ударил её ногой в живот. Девушка согнулась, отлетев к стене, и в этот момент он сделал шаг вперёд.

Он не просто ударил. Он вонзил примотанный к стволу штык-нож ей в живот, всадив его почти по самую рукоять. Девушка словно ахнула, но не от крика, а от захлестнувшего её воздуха. Её глаза, широкие от шока, встретились с его пустым взглядом. Затем Ваня, не вынимая штыка, нажал на спуск. Короткая, на три-четыре пули, очередь дёрнула её тело и оборвалась. Он грубо выдернул клинок, и тело безвольно сползло на пол, оставляя за собой широкий, мокрый след.

Ваня фыркнул, стиснув зубы от боли в плече, и сменил магазин. Металлический щелчок затвора прозвучал в гробовой тишине опустевшего офиса. В воздухе висела взвесь из пыли, пороховой гари и тяжёлого, медного запаха крови. Он двинулся дальше, вглубь коридора, к следующим дверям. Обратив внимание на туалеты, Ваня подошёл к ним, дёрнул ручку — дверь не поддалась. «Попались», — пронеслось в его голове. Отойдя на шаг-два назад, он от бедра расстрелял дверь. Распахнув её, он увидел два трупа, лежащих друг на друге. Соседняя кабинка тоже не поддавалась. Ваня решил не тратить патроны попусту и выстрелил пару раз в замок, после чего дверь открылась. Там сидел Владислав Тийкунов. Какое везение, — подумал Ваня и, взяв того за шкирку, прижал к стене.

— Смотри! Это всё твоя вина! Вина вашей семьи и ваших денег! Вы отняли у меня всё! Моих родителей! — сквозь злобу говорил он ему, показывая на трупы людей, которых убил. Это была вина Тийкунов, не иначе, думал Ваня. Дав тому опомниться, Ваня швырнул Владислава на пол. Взведя автомат, он нацелился на него и начал стрелять. Все тридцать патронов вошли в тело Владислава, тот скончался на месте. Лишь цокнув языком, Ваня продолжил бродить по банку в поисках новых жертв. Вдалеке уже слышались сирены милиции и скорой помощи.

Тем временем Егор Астафьев мчался на машине. Его мысли были только о Веронике, об их вчерашней ссоре и о вечере, который они должны были провести вместе. Всё это могло оборваться в любой момент. Егор крепко сжал руль и вдавил педаль газа, стараясь приехать как можно скорее. «Ника, дорогая… Я уже буду скоро», — промелькнуло у него в голове.

Подъехав к банку, четверо полицейских вышли из машины, взяв автоматы и ружья. Не став дожидаться приезда ОМОНа «Стрела», Егор и его группа вошли в здание. Их потрясло количество трупов у входа — целая гора… Одного из полицейских стошнило от ужасной картины. Обойдя алые лужи, группа двинулась вглубь банка. Раздались выстрелы в их сторону. Первые двое полицейских упали сразу же, сражённые очередью из автомата Вани, который уже занял позицию и выцеливал их.

— Пошли нахуй отсюда, твари коррупционные! Я вас всех перебью до последнего, за родителей! — воскликнул Ваня и, как следует прицелившись, начал стрелять в них, отходя на второй этаж, чтобы продолжить искать «винтиков системы», а может, ещё кого-нибудь из Тийкунов. Егор же с оставшимся напарником стреляли ему вслед, уже не решаясь идти вперёд. Егор вспомнил план здания и решил проникнуть через пожарную лестницу в другой части здания. Как раз к этому времени должны были подъехать оперативники и подкрепление.

Ваня, поднявшись на второй этаж, застал группу из трёх человек, которые юркнули в кабинет и заперлись. Тот лишь оскалил зубы и ринулся в их сторону быстрым шагом, осматриваясь назад. И в этот момент ему прямо в живот пришёлся удар железной трубой. Это был Владимир Янов, который вступил в схватку с Ваней. Ваня, агрессивно рыча, начал что-то говорить:
— Ты, сука… Я же тебя сейчас… убью, тварь…
Ваня достал из-за голенища нож, который привязал на всякий случай, и попытался ударить Владимира, но тот опередил его, врезав ему в лицо. От неожиданного удара нож Вани пришёлся не в шею, а лишь вбок. Владимир, ахнув и застонав от боли, отлетел от пинка Вани назад. Встав, шатаясь, Ваня уже хотел нажать на спусковой крючок, как в коридор вломился Егор и открыл по нему огонь. Ваня попытался ответить, но автомат предательски заело. Лишь через пару секунд, перезарядив затвор, он начал вести ответную стрельбу. К тому времени Янова уже оттащили к стене.

— Ты живой, герой? — спросил Егор, поглядывая за угол и следя за Ваней, который пытался открыть дверь в кабинет с людьми.

— Переживу… Чёрт… Жжёт, — Владимир истекал кровью, его белая рубашка просачивалась алым пятном, которое становилось всё больше. Егор лишь взял руки своего напарника и прижал их к ране Владимира.
— Держи крепче… а то он реально умрёт. Мне не нужны ещё потери среди гражданских, — сказал Егор, одновременно выглядывая из-за укрытия. Вани как будто не стало — похоже, он добрался до тех троих в дальнем коридоре.

Ваня уже вломился в кабинет главы банка Геннадия Тийкуна. Кабинет был в полном беспорядке: везде валялись листы бумаги, папки, мебель была опрокинута. Они были здесь — сам Геннадий и его два подчинённых.
— Выходите. Живо, — прозвучало холодно из уст Вани.
Никто не вышел. Услышав шуршание бумаги за шкафом, Ваня выстрелил туда пару раз. Тело упало замертво с глухим стуком. Оставшиеся двое вышли. Тийкун был напуган, помят, весь в поту, смешанном с грязью и пылью. Он смотрел на Ваню со страхом, будто перед ним была сама смерть — что, в общем-то, так и было.

— Ты и твоя семья с этим банком отняли у меня всё… Моя семья умерла из-за ваших хотелок в тюрьме, как свиньи в загоне. Вы даже забрать их тела мне не позволили, коррупционные твари. Катитесь все к чёрту, вы, и ваш банк, и вся эта Федерация Нубов! Правосудие пришло, и пора платить по долгам, Тийкун. За грехи твоей семьи. За свободу. За жизнь.
Закончив свой монолог, Ваня лишь прицелился и, глубоко вздохнув, нажал на спусковой крючок. Гильзы от патронов, словно монетки, посыпались на пол. Запах пороха ударил в ноздри. Он уже ничего не чувствовал. Он достиг своей цели, он покарал настоящего преступника. Осталось дело за малым — уйти живым или мёртвым из здания. Закончив стрелять, Ваня плюнул на труп Тийкуна и начал проверять, сколько магазинов осталось. Четыре рожка с патронами. Сирены слышались уже за окном — полиция приехала полным составом. Пора дать отпор системе с новой силой.

Через пятнадцать минут в здание начал заходить отряд специального назначения «Стрела» — спецназ, который специализируется на таких событиях. В здание вошли семь человек — взрослые мужчины в зелёной камуфляжной форме, шлемах и бронежилетах, с оружием наготове. Ваня уже наблюдал за ними сверху, сжимая рукоять автомата и ощутимо нервничая. Когда в зоне видимости оказались три бойца, Ваня высунулся из укрытия и прицельно дал короткую очередь. Двое погибли сразу от выстрелов в голову и шею, третьему повезло больше — он отделался тяжёлым ранением плеча. После этого в сторону Вани открыли шквальный огонь.

Слыша выстрелы в вестибюле, Астафьев, стиснув зубы и сжимая в руке пистолет, гусиным шагом выдвинулся в ту сторону, где в последний раз видели Ваню. Он прислушивался к каждому выстрелу, к крикам спецназа и Вани. Наконец, выглянув из-за угла, он увидел Ваню, который, сидя за бетонной колонной, вытаскивал пустой магазин и вставлял новый, передёргивая затвор. Краем глаза Ваня всё же заметил его и, прицелившись, открыл по Егору огонь. Тот был как зверь в клетке, которого загоняют в угол. Егор выжидал подходящего момента, и вдруг очередь стихла. Он уже собирался выглянуть из-за угла, как резкая боль в лице заставила его откинуться назад так, что пистолет вылетел из рук. Открыв глаза и держась одной рукой за разбитый нос, Егор увидел перед собой Ваню с штык-ножом в руке и автоматом за спиной. Ваня был зол или напуган — его эмоции не читались на искажённой гримасе. Слыша, как спецназ внизу мешкается и ждёт, Егор понял, что схватки не избежать. Он лишь цокнул от досады, наклонился с полуприседа и сбил Ваню с ног. Выбив нож из его рук, Егор начал бить его по лицу — то правым, то левым кулаком. Всё переменилось, когда Ваня ударил его в бок. Егор скукожился от боли, и лидирующую позицию мгновенно занял Ваня, который принялся отыгрываться на Егоре. Весь в крови и ссадинах на лице, Ваня что-то бормотал:

— Вы, суки, отняли у меня всё… Моих родителей и моё будущее. Вы все виноваты в этом… Убью каждого, каждого, твари! — вскрикнул он, и на его лице показались слёзы. Его можно было понять, но простить такое деяние — нет.

Егор почувствовал, как его шею обхватили грубые ладони и начали сдавливать. Кислорода поступало всё меньше и меньше… лицо Вани казалось затемнённым, звуки становились глухими. Резкий щелчок — и хватка Вани ослабла. Услышав и почувствовав, как тело Вани рухнуло на пол, Егор жадно вдохнул воздух. Потирая шею, он увидел Марию с дрожащими руками, в которых она держала пистолет. Она убила Ваню. Она застрелила его. Посмотрев на тело стрелка, Егор увидел лежащего на боку Ваню с остекленевшими серыми глазами, с дырой от пули в голове и растущей красной лужей на полу. Кошмар закончился. Убийца был остановлен, но урон был нанесён чудовищный.

— В результате сегодняшней трагедии в центре города погиб 21 человек. Среди них — сотрудники банка, клиенты и четверо полицейских, первыми прибывших на место. Подозреваемый, 19-летний Иван Александров, также убит при задержании. По предварительным данным, юноша действовал в одиночку, движимый желанием мести семье местных предпринимателей Тийкунов, которых он считал виновными в гибели своих родителей. Эксперты уже называют произошедшее одним из самых кровавых нападений за последние годы в регионе. Мы передаём слово нашему корреспонденту на месте событий.

Корреспондент, молодая женщина в строгом пальто, стоит перед фасадом банка, изрешечённым пулями. За её спиной — полицейская лента, спецтехника и мрачные лица спасателей.
— Да, Ирина. Картина здесь и вправду ужасающая. За этими стёклами, которые ещё утром были символом стабильности и процветания, разыгралась настоящая трагедия. Следствие уже работает на месте, начался сбор свидетельских показаний. Раненых, среди которых есть и тяжело пострадавшие, доставили в больницы города. У многих до сих пор шок, они не могут говорить. Те, кто решаются, описывают стрелка как «спокойного, почти отрешённого человека», который «стрелял методично, без криков и истерик». По нашим сведениям, у него не было судимостей, он не состоял на учёте у психиатра. Обычный парень из обычной, но, как выясняется, глубоко травмированной семьи. Власти обещают тщательное расследование и помощь всем пострадавшим. Но главный вопрос, который сейчас витает в воздухе: как такое стало возможным? Ирина, назад в студию.

Ведущая в студии снова появляется в кадре, её лицо скорбно и серьезно.
— Спасибо за репортаж. Конечно, эта трагедия заставляет задуматься о многих острых проблемах: о социальном расслоении, о доступности правосудия для обычных граждан, о том, в какие тупики может завести человека отчаяние и чувство безнаказанности тех, кого он считает своими обидчиками. В социальных сетях уже бурлит полемика. Одни называют стрелка «монстром» и «террористом», другие, что особенно тревожно, — «мстителем» и «жертвой системы». Следственный комитет уже возбудил уголовное дело по целому ряду статей, включая теракт и убийство. Все обстоятельства произошедшего будут изучены самым тщательным образом.

Прошла неделя. Город, потрясённый до глубины души, пытался жить дальше. На площади перед банком, который теперь был наглухо закрыт металлическими щитами, люди несли цветы, мягкие игрушки, зажигали свечи. Возник стихийный мемориал: фотографии погибших, детские рисунки, записки. «Простите нас, что не уберегли», «Почему?», «Вечная память». Среди венков лежала и скромная, чуть помятая фотография молодой пары — родителей Ивана Александрова, принесённая кем-то анонимно.

Мария навещала Владимира каждый день. Он вышел из комы, но был слаб и подавлен. Они молча держались за руки. Разговор об убийстве Вани они откладывали на потом. Возможно, навсегда. Её вызывали на допросы, вели проверку по факту применения оружия. Следователь, усталый мужчина лет пятидесяти, сказал ей в конце последней беседы: «По закону ваши действия будут признаны необходимой обороной. Вы спасли жизнь сотрудника полиции и, вероятно, не только его. Но… вам с этим жить». Он вздохнул. «Живите. Лучше, чем он», — кивнул он в сторону папки с делом на столе.

Егор и Вероника сидели на кухне в его квартире. За окном шёл мелкий, назойливый дождь. Они уже не ссорились. Тишина между ними была тёплой и уставшей. Вероника всё ещё вздрагивала от резких звуков. Егор просто обнимал её, когда это происходило.
— Я подал рапорт об отставке, — тихо сказал он, глядя на кружку с остывшим чаем.
Она лишь кивнула, прижавшись к его плечу. Иногда слов и не нужно.

На окраине города, на заброшенном кладбище, где хоронили нищих и безродных, появилась новая могила. Без имени, только номер. Никто не пришёл её навестить. Только вечерний ветер гнал по ржавой оградке сухие листья и обрывки газет с заголовками о той страшной бойне. В одной из статей, посвящённой анализу причин трагедии, психолог писал: «Это история не об одном озлобленном юноше. Это история о том, как боль, оставленная без внимания, не найдя выхода в законе и справедливости, превращается в порох. А одиночество и чувство безысходности — в детонатор. Мы все, как общество, должны спросить себя: где мы были, когда этот детонатор тикал?»

Надпись «СМЕРТЬ КОРРУПЦИИ» на куртке Вани давно смыли вместе с его кровью с плитки перед банком. Но тень от этих слов навсегда легла на мостовую и на души всех, кто так или иначе прикоснулся к этой истории.

За окном бушевал ливень. Потоки воды яростно хлестали по старым, пыльным стеклам, за которыми мир растворился в серой, размытой пелене. Окна были закалены изнутри — не столько для защиты от внешних угроз, сколько для того, чтобы запереть себя подальше от невыносимой реальности.

На втором этаже заброшенного летнего дома, в глубоком кресле, словно в скорлупе, сидела женщина. Веронике Казаковой было тридцать шесть, но в ее потухшем взгляде и осунувшемся лице угадывалась старость, наступившая не по годам, а по горя. Бывший ветеран войны Нубианского Союза и NETO, некогда гордость Нубианского Десантного Корпуса — элитнейших войск того времени. Когда-то эти слова означали силу, честь и сталь воли. Теперь они были просто пыльной табличкой в архиве истории. Ее личная война была проиграна.

Все рухнуло в огне. Сначала она потеряла Игоря — мужа, не успевшего выйти из горящего дома. Потом началась трехмесячная агония за жизнь их сына, Антона. Она отдала все — деньги, связи, последние силы, умоляя врачей клиники «Восток» совершить чудо. Но чудес не бывает. Неделю назад ее хрупкий мирок, державшийся на одной лишь надежде, был добит одним-единственным лаконичным письмом. Не «соболезнуем», а «скончался от полученных ожогов». Холодные чернила на официальном бланке убили в ней все, что оставалось.

С тех пор Вероника не выходила на улицу, не следила за собой, отрезала все контакты с внешним миром. Ее боевой дух, ее внутренний воин, который когда-то не боялся ни пуль, ни высоты, был сломлен. Он отчаянно боролся со слезами, сжимая горло стальным обручем, приказывая взять себя в руки. Но тщетно.

В ее руках была старая, потрепанная фотография. На ней — счастливые люди. Игорь обнимал ее за плечи, а маленький Антон смеялся, щурясь от солнца. Это было другое время, другая жизнь, от которой теперь остался лишь жгучий пепел в душе.

Тихие, неконтролируемые слезы медленно текли по ее щекам, оставляя соленые дорожки на сухой коже. Она машинально вытирала их тыльной стороной ладони, но они набегали снова и снова. В груди стояло тяжелое, паршивое онемение, перемешанное с острой болью. Она не рыдала, не стонала — она просто тихо растворялась в своей боли, под аккомпанемент бесконечного дождя, барабанившего по стеклам ее добровольной тюрьмы.

Внезапно ее тело напряглось. Сквозь шум дождя прорвался новый звук — скрежет ломаемого замка. Потом — грубые голоса и тяжелые шаги.

— Чисто! — прокричал хриплый голос. — Тащи все ценности!

Их было одиннадцать. Банда мародеров, воспользовавшихся непогодой. Среди мужских голосов слышался и резкий женский.

Апатия Вероники исчезла. Движения стали точными, отработанными. Она подошла к старому комоду, отодвинула свитер и достала оттуда свой РВК. Руки сами нашли тяжелый магазин. Затвор с громким щелчком дослал патрон. Это был звук возвращения. Звук мести.

С пулеметом на перевес она вышла в коридор. Внизу, в гостиной, копошились тени. Один из грабителей уже поднимался по лестнице.

Он поднял голову и замер. В полумраке стояла она. Бледное лицо. Холодные глаза. И легкая ухмылка в уголках губ.

— Стоять! — крикнул он.

Два выстрела прозвучали почти одновременно. Пули ударили его в грудь. Он упал на ступени. Прежде чем тело замерло, Вероника выпустила очередь. Пули оставили на стене кровавый след.

Внизу началась паника.

Вероника двинулась вниз. Ее шаги были тяжелыми и размеренными. Она охотилась. РВК рычал короткими очередями. Двое, пытавшиеся бежать через зал, были скошены. Еще двое спрятались под роялем — короткая очередь, и из-под инструмента потекла кровь.

В это время в гардеробной, в большом шкафу, сидели двое — Анна и Андрей. Они были новичками в банде. Анна дрожала, слыша крики за стеной.

— Я не хочу умирать... — шептала она.

Андрей нашел ее лицо в темноте. Его ладонь легла на ее рот.

— Тихо, — прошептал он. — Молчи.

Они сидели, затаившись, когда шаги остановились у их двери. Кто-то дернул ручку. Анна затряслась. Ладонь Андрея впилась в ее губы. Шаги отошли.

Тем временем Вероника нашла лидера — женщину с короткими волосами. Та отстреливалась из пистолета. Вероника ответила длинной очередью. Стена покрылась дырами, за ней раздался короткий крик.

Последнюю, раненую в ногу девушку, Вероника нашла в кабинете. Та пыталась доползти до выхода. Вероника дала ей доползти до самой двери, потом — один точный выстрел.

Воцарилась тишина. Вероника стояла среди тел, тяжелый пулемёт дымился в её руках.

Вдруг снаружи послышались сирены. Яркие лучи фар выхватили из темноты фасад дома.

— Полиция! Выходи с поднятыми руками!

Но для Вероники это были новые враги. С рыком она выбила стекло прикладом и открыла огонь по силуэтам в форме. Строй полицейских рассыпался. Она стреляла, пока не кончились патроны.

Прошло несколько часов. На смену участковым прибыл ОМОН «Стрела» . Они вошли в дом, залитый кровью. Веронику нашли в углу комнаты. Она сидела на полу, смотря в стену с пустым взглядом . Рядом лежал пустой пулемёт. Она не сопротивлялась, когда на нее надели наручники.

При обыске в гардеробной нашли Анну и Андрея. Они были в шоке, не реагировали на свет и голоса. Их вывели вместе с Вероникой и отвезли в полицейский участок .

Так для Вероники Казаковой закончилась одна война и началась другая. Для выживших мародёров — пожизненная травма. Вероника ожидает суда.

Сидя в полицейском участке Москнубы, Егор Астафьев за своим столом разбирал бумаги, связанные с делами Райман Егоровой и Владимира Кольцова. Два террориста, оставивших после себя как минимум семнадцать трупов. У одной — слепая месть бывшему возлюбленному, у второго — искаженная месть за «развал Великой Державы», выплеснувшаяся ненавистью к богачам из небоскреба Хайг-Райз. Оба добились своего: она выпустила в Сергея тридцать восемь пуль, он убил как можно больше «нубийских» нуворишей.

Егор тяжело вздохнул, отодвинул стопки папок на край стола и откинулся на спинку кресла, закрыв глаза. Он просидел так минут пять, пока резкий звонок служебного телефона не врезался в тишину. Неохотно подняв трубку, он выдавил:

— Алло?

На другом конце провода молчали. Егор уже хотел бросить трубку, списав всё на чью-то глупую шутку, как вдруг в ухе ударил женский голос, до боли знакомый. Это была Вероника Калашникова.

— Привееет! Егорушка, как ты? ~ — прозвучало сладко и нараспев. — Ещё работаешь? Я думала, ты уже с дежурства ушёл.

Егор снова вздохнул, предчувствуя долгий разговор, и снова откинулся в кресле.

— Я... всё ещё разбираю дела тех стрелков. Слишком много в них нестыковок и белых пятен. А у тебя как дела, Ника?

— Всё так же скучно... Куча бумаг и отчётов в этом банке. Благо, тут хотя бы Маша, с ней веселее, хи-хи ~ — Вероника захихикала в трубку, и Егор не смог сдержать лёгкую улыбку.

— Маша? Та самая, у которой роман с тем... Владимиром? Ты вроде что-то рассказывала.

— Всё верно! Это она. Ой, ой! Смотрю, он уже вышел от неё. Пойду, разузнаю, о чём это они так оживлённо беседовали. Ладно, целую, целую!

— Я тебя тоже, Ник. И... ещё кое-что. Прости за вчерашнее, что нагрубил. Я правда не подумал, не хотел.

Вероника снова захихикала. Егор не мог понять, сердится она или нет.

— Всё в порядке. Я уже не злюсь с утра. Но очень рада, что ты извинился. Встретимся сегодня вечером? ~ — её голос снова зазвучал сладко и монотонно.

— Да! Конечно! — Егор воспрял духом.

Как только она сбросила трубку, он потянулся, встал, поправил портупею с кобурой и вышел в общий зал налить себе кофе. Он не спал с прошлой ночи, а после ссоры с Вероникой не находил себе места. Теперь же, получив прощение, на которое он едва надеялся, он безмятежно, почти по-домашнему, подошёл к кофемашине. Спустя минуту он уже сидел за столом, с наслаждением потягивая горький чёрный кофе. Усталость будто отступала, тело понемногу оживало.

Его недолгое спокойствие резко прервала группа офицеров, с грохотом пробежавшая в сторону арсенала.

— К чему спешка? И зачем столько оружия? — спросил Егор, видя их встревоженные, возбуждённые лица.

— Лейтенант! Поступило сообщение о стрелке в «МоноБанке»!

У Егора похолодело внутри. В этом банке работала Вероника. Чувство, будто мир провалился у него под ногами, длилось лишь мгновение. Вскочив со стула и на ходу натянув полицейский берет, он рванул к выходу вместе с тремя коллегами. Вскоре их машина с воем сирены вылетела на улицу. Егор вжал педаль газа в пол, резко переключая передачи.

«Держись, Ника... Я уже еду... Пожалуйста... Держись...»


                     1 день до этого

Глубокий зимний снег плотным ковром укрыл всё вокруг. Егор, расчищая территорию, остановился, чтобы согреть окоченевшие пальцы. Поднеся сложенные лодочкой ладони ко рту, он пытался вдохнуть в них хоть немного тепла.

— Ну и дурачок, стоишь и мёрзнешь без перчаток. На, возьми.

Перед ним возникли его же собственные перчатки. Их держала Вероника, поправляя свою ушанку.

— Ну и навалило же снега. Может, снеговика слепим? — Ника, сунув ему перчатки, с новым энтузиазмом взялась за лопату, сгребая снег в растущий сугроб.

— Спасибо. Идея отличная, я только за, — ответил Егор, надевая перчатки и с лёгкой улыбкой глядя на неё.

Они молча продолжили работу. Снег тихо падал крупными хлопьями, кружась в танце под порывами лёгкого ветерка, который пробирался до костей.

— Слушай, Егор, я бы хотела кое-что с тобой обсудить... Это касается нас, — Вероника после этих слов с силой воткнула лопату в сугроб и остановилась, переводя дух.

Егор насторожился. Вроде бы за день он ничего такого не натворил, что могло бы её разозлить.

— Так что? Я весь во внимании, — сказал он, тоже воткнув лопату в снег.

— Ты бы хотел на мне жениться? — Вероника произнесла это так же спокойно и буднично, как если бы спрашивала о планах на ужин. Её вопрос прозвучал чётко, холодно и обезоруживающе прямо. Егор на мгновение опешил. Он точно не ослышался? Жениться? Сейчас, в такое неспокойное время?

— Ник... Ты уверена? Я не против, конечно, но...

— Что? Если ты о свадьбе и деньгах — ничего этого не нужно. Мы можем просто расписаться в загсе, как все, а потом уехать в Сцолу.

Всё в её предложении устраивало Егора, кроме одного. Уехать в Сцолу? Зачем? В Федерации было не идеально, но жить можно. А Сцола — это бедность, работа за гроши и преступления на каждом углу.

— Ника, я правда очень хочу на тебе жениться. Но в Сцолу мы не поедем. Зачем? Что там есть такого, чего нет здесь? Это бессмысленно и нелогично.

— А ты не подумал, что там мои родители? Мой брат? Что я хочу познакомить тебя с ними? Это моя родина, и я хочу жить там!

Напряжение нарастало с каждой секундой. Вероника начинала повышать голос, а Егор, наоборот, замыкался в себе, становясь холоднее и рассудительнее, что выводило её из себя.

— Ты вообще меня слушаешь? — её голос дрогнул. — Я говорю о семье, о доме, а ты... ты снова включаешь своего внутреннего следователя! Всё должно быть по твоим правилам, всё должно быть «логично»!

— Это не про правила! — наконец вспыхнул Егор. — Это про безопасность! Ты читала сводки из Сцолы? Там каждый день перестрелки, банды берут под контроль целые кварталы! Я не могу позволить тебя туда отвезти! Я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось!

— А здесь безопасно? — язвительно бросила Вероника, и её глаза блеснули от обиды. — Здесь, где в центре города террористы расстреливают офисы? Где ты каждый день рискуешь жизнью, разбирая их дела? Здесь, где я остаюсь одна и не сплю ночами, пока ты на дежурстве? Это твоя безопасность?

Егор замолчал, словно получил удар ниже пояса. Он видел, как дрожит её подбородок, как она пытается сдержать слёзы.

— Я не просила тебя меня спасать, Егор, — прошептала она, и её голос внезапно сник. — Я просила тебя быть со мной. Построить жизнь. Вместе. А ты... ты видишь во всём только угрозы и препятствия. Мне кажется... мне кажется, тебе просто удобно, чтобы всё оставалось как есть. Твоя работа. Твой распорядок. И я... я в него просто вписана.

— Это не так, — тихо сказал он, но защита прозвучала слабо.

— А как же? — она снова повысила голос, и в нём послышались слёзы. — Когда мы в последний раз говорили о нашем будущем, а не о твоих делах? Когда ты в последний раз спросил, чего хочу я, а не рассказывал, почему мои желания «нелогичны»?

— Я пытаюсь нас защитить! — крикнул он в ответ, уже не сдерживаясь.

— Отлично получается! Защитил так, что мне уже страшно даже заводить разговор! — она резко развернулась, отбрасывая лопату. — Знаешь что? Забудь. Забудь о свадьбе. Забудь о Сцоле. Сиди тут со своими протоколами и отчётами. Может, они заменят тебе семью — Сказала Вероника уходя к дому. 

Слова Вероники повисли в морозном воздухе, острые и обжигающие, как льдинки. «Сиди тут со своими протоколами... Может, они заменят тебе семью». Она развернулась и быстрыми, решительными шагами пошла к дому, оставив Егора одного посреди белого, безмолвного поля.

Сначала он просто стоял, сжимая и разжимая онемевшие пальцы в перчатках. Глухая ярость, горькая и несправедливая, кипела у него внутри. Несправедливая – потому что часть его понимала, что она права. Но другая, большая часть, ощетинилась, как раненый зверь. Он пытался её защитить, а она обвиняла его в равнодушии!

Снег хрустел под его сапогами, когда он, наконец, сорвался с места и пошёл следом. Он не мог оставить всё так. Не сейчас. Не после таких слов.

Дверь в дом она не заперла. Он вошел, сбив с ног снег, и почувствовал контраст тепла, который показался ему неестественным, почти враждебным. Вероника стояла спиной к нему у окна, скрестив руки на груди, будто пытаясь сама себя удержать.

— Я не хочу продолжать этот разговор, Егор, — сказала она, не оборачиваясь. Её голос был плоским, выгоревшим.


— А я хочу! — выдохнул он, захлопнув дверь. Гнев снова подкатил к горлу. — Ты решила, что я тебе заменяю семью отчётами? Серьёзно? Вся моя работа, вся эта «логика», как ты называешь, — всё это ради того, чтобы построить нам будущее! Стабильное! Надёжное! А ты это называешь «удобно»?

Она резко обернулась. Глаза её блестели от невыплаканных слёз, но в них пылал огонь.

— Надёжное? В твоей постоянной тревоге? В твоём страхе сделать шаг куда-то, кроме как на работу? Это не надёжность, Егор, это тюрьма! Ты строим не будущее, ты роешь бункер и затаскиваешь меня туда за собой!

— Я пытаюсь уберечь тебя! — его голос сорвался на крик. Он сделал шаг вперёд. — Ты думаешь, я не вижу, что творится в мире? Ты думаешь, мне не страшно каждый раз, когда ты поздно возвращаешься с работы? Я каждый раз представляю худшее! И ты предлагаешь мне добровольно бросить тебя в самый эпицентр хаоса! В Сцолу, где сейчас ад!

— Может, мне нужен не надзиратель, а муж! — крикнула она в ответ. — Который верит в меня, а не только в свои протоколы безопасности! Который готов разделить со мной риск, а не просто запереть меня в клетке!

— Это не клетка! Это наш дом!

— Дом? — она горько рассмеялась. — Дом — это там, где тебя любят и понимают! А здесь... здесь просто стены, которые ты охраняешь, как свой пост!

В этот момент её взгляд упал на его руки. Он всё ещё сжимал и разжимал кулаки, и всё его тело было напряжено, будто перед боем. И её лицо исказилось не страхом, а отвращением.

— Знаешь, что я сейчас вижу? — прошептала она. — Я вижу не мужчину, который борется за нашу любовь. Я вижу полицейского, который ведёт допрос. Который пытается доказать свою правоту. Уходи.

Последние два слова были произнесены с ледяной, неоспоримой чёткостью.

— Что? — не понял он.

— Я сказала, уходи. Вон. Из моего дома. Прямо сейчас.

Он замер, словно её слова были настоящим ударом. Ярость моментально улетучилась, сменившись леденящей пустотой. Он видел её решимость. Это был не шантаж, не театр. Она выгоняла его.

— Ника... — голос Егора сломался. — Я же...

— Вон! — она указала на дверь, и её рука дрожала.

Он посмотрел на неё — на её сжатые губы, на полные слёз глаза, в которых не осталось ничего, кроме боли и непреклонности. Он медленно, как автомат, повернулся и вышел. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком, который прозвучал громче любого хлопка.

Он не помнил, как сел в машину и куда поехал. Сознание вернулось к нему только тогда, когда он уже стоял на пороге знакомой квартиры в спальном районе. Он позвонил в дверь, и через минуту её открыл его друг, Александр Журавлёв, в растянутой домашней футболке и с банкой какого-то энергетика в руке.

— Егор? Что случилось? — удивлённо спросил Саша, сразу заметив его потерянный вид.

За его спиной в небольшой гостиной, заставленной гитарными усилителями и стопками книг, появился второй друг, Глеб Прохоров. Он сидел на полу, собирая на колене сложный пазл из однотонных чёрных деталей.

— Ты выглядишь так, будто только что видел призрака, — без предисловий констатировал Глеб, его спокойный, аналитический взгляд сразу всё считывал.

Егор молча прошел внутрь, рухнул на старый кожаный диван и провёл руками по лицу.

— Мы... мы разругались. Она меня выгнала.

Саша свистнул.

— С Вероникой? Серьёзно? Но вы же... вы же идеальная пара.

— Очевидно, нет, — горько усмехнулся Егор. — Она хочет, чтобы мы поженились и уехали в Сцолу.

Глеб перестал собирать пазл и поднял на него взгляд.

— Рационально, учитывая её семейные связи, но крайне неразумно с точки зрения текущей геополитической обстановки, — произнёс он своим обычным, обезличенным тоном.

— Я так и сказал! — воскликнул Егор, чувствуя, как его снова захлёстывают эмоции. — Но она сказала... она сказала, что я вижу в ней не жену, а объект для охраны. Что я запер её в клетке.

Саша сел рядом и хлопнул его по плечу.

— Ну, братан, женщины... они иногда так видят то, что мы не видим. Может, ты и правда слишком её опекаешь?

— Я её ЛЮБЛЮ! — вырвалось у Егора с такой силой, что даже Глеб вздрогнул. — Я боялся её потерять каждый день! Каждый раз, провожая её на работу, я думал... а вдруг? Вдруг что-то случится? И я не смогу её защитить? А она... она сама хочет броситься в пасть к волкам! И обвиняет меня в том, что я этого не хочу!

Он замолчал, опустив голову. Гнев сменился глухой, ноющей тоской. Он злился на неё, на её непонимание, на её упрямство. Но сильнее злости был страх. Страх, что та дверь, что захлопнулась у него за спиной, уже не откроется. И всё, что он хотел — её безопасности и её счастья — разбилось вдребезги о его же собственную неуёмную, удушающую потребность всё контролировать.

Глеб внимательно посмотрел на него.

— Ты боишься не за неё, Егор. Ты боишься за себя. За то, что не сможешь пережить её потерю. И этот страх ты ошибочно принимаешь за заботу.

Егор провёл у друзей всего пару часов. Пиво было выпито, тягостное молчание — нарушено парой неловких шуток Саши. Но внутри него всё ещё бушевала буря. Сидеть и делать вид, что всё в порядке, было невыносимо.

— Ребята, спасибо, — он поднялся с дивана, его голос был хриплым, но твёрдым. — Но мне надо ехать. На дежурство.

Саша хотел было возразить, но Глеб, внимательно посмотрев на Егора, коротко кивнул.

— Как знаешь . Звони, если что.

Егор вышел на холодную улицу. Глоток морозного воздуха обжёг лёгкие, но протрезвил мысли. Он сел в машину и поехал в участок не потому, что его ждала срочная работа, а потому, что это было единственное место, где он мог быть сейчас. Знакомые стены, запах кофе и старой бумаги, монотонный гул компьютеров — всё это было его убежищем.

В участке было тихо. Ночная смена занималась своими делами, изредка перебрасываясь усталыми фразами. Егор прошёл в свой кабинет, снял куртку и сел за стол. Он попытался взяться за отчёт по делу Райман, но буквы расплывались перед глазами. Вместо цифр и протоколов он видел её — Веронику. Её глаза, полные слёз. Её дрожащие губы.

Он откинулся на спинку кресла, закрыл глаза и провёл рукой по лицу. Усталость, настоящая, физическая, накрыла его с головой. Тело, разогретое машиной, начало остывать, и дрожь прошла по спине. Он даже не заметил, как его дыхание стало ровнее и глубже.

Егор уснул прямо там, в своём кресле. Его сон был тревожным и прерывистым. Ему снились обрывки ссоры — крики, хлопающая дверь. Потом сны смешались с работой: ему почудился звук выстрелов из дела о «Хайрайз», но вместо чужих лиц он видел испуганное лицо Вероники. Он дёрнулся во сне, и его плечо резко ушло вперёд, будто он пытался кого-то догнать или оттолкнуть.

Он проспал недолго, может, час или два. Его разбудил резкий скрип двери в коридоре. Егор вздрогнул и открыл глаза. На него пахнуло холодом от собственной ещё не высохшей куртки, и он почувствовал, как затекли шея и спина. В голове была тяжёлая, свинцовая вата, но сквозь неё пробивалась одна ясная и чёткая мысль, как луч света в грязном окне.

Он посмотрел на часы. Был седьмой час утра. Первые лучи зимнего солнца пытались пробиться сквозь грязное стекло его кабинета.

Утро в офисе «Highrise Communications» начиналось как обычно. Монотонный гул компьютеров, приглушенные разговоры, щелкание клавиатур. Алексей Тапытов, 28-летний менеджер, сидел в своем тесном уголке, уткнувшись в экран. Он анализировал биржевые котировки — срочное поручение от начальника отдела, Сергея Кузнецова. Солнечный луч, пробивавшийся через пыльное окно, подсвечивал частицы пыли, лениво танцующие в воздухе.

К его столу бесшумно подошла Анастасия Богряцкая. В руках она держала две дымящиеся кружки.
— Опять в эти графики уставился? — тихо произнесла она, ставя одну из круек перед ним. — Держи, зарядись. Выглядишь совсем разбитым.
Алексей с благодарностью кивнул, отхлебнул горьковатый эспрессо и провел рукой по лицу.
— Спасибо, Насть. Да уж, Сергей опять хочет «свежие тренды». Золото, между прочим, снова вверх пошло. Думаю, он будет этим козырять на планерке.
Он отъехал на своем офисном кресле, с характерным скрипом откинувшись на спинку. Его взгляд блуждал по открытой планировке офиса.
— А ты не заметила, Сергей в последнее время один похаживает? — Настя присела на край стола, понизив голос. — Та девушка, Райман... Исчезла. Месяц ее уже не видно.
Алексей хмыкнул, покручивая в руках ручку.
— Думаешь, я слепой? Конечно, заметил. Они же, если ты не в курсе, крутили роман. А теперь наш вавелас , видимо, нашел новую пассию — Александру из отдела маркетинга. Та еще леди, с ней не заскучаешь.
— Я слышала, — вздохнула Настя. — Просто... Мне кажется, или в последнее время он стал нервным? Как-то слишком часто закрывается у себя в кабинете.
— Предчувствие у меня нехорошее, — помрачнел Алексей. — Райман девушка... непростая. Не из тех, кого можно просто так выбросить и забыть. Чую, это еще аукнется...
Его слова утонули в оглушительном, животном грохоте, донесшемся из зоны ресепшена. Стеклянная стена, отделявшая их отдел, звонко треснула, но не рассыпалась. За грохотом последовала серия резких, сухих хлопков. Семь. Выстрелы. Алексей, ведомый чистым инстинктом, рванулся к месту происшествия и увидел жуткую картину: его коллеги, с лицами, искаженными ужасом и болью, пытались ползти, спотыкались, падали. Воздух наполнился металлическим запахом крови и пороха.

Мысли пронеслись со скоростью света. «Укрытие. Надо спрятать Настю». Он схватил ее за запястье — ее пальцы были ледяными — и потащил за собой, вглубь офиса, к лабиринту из перегородок и подсобных помещений. Выстрелы не умолкали, к ним примешивались крики, рыдания, чьи-то мольбы о пощаде, которые обрывались так же внезапно, как и начинались.

Он втолкнул ее в маленькую кладовку с серверным оборудованием. Воздух здесь был густой и горячий. Присев на корточки, он обеими руками обхватил ее лицо, заставив посмотреть на себя.
— Слушай меня, Насть. Я знаю, что страшно. Но ты должна молчать. Как мышь. Ни звука. Дыши тише. Они идут на звук, — его голос был низким, почти спокойным, но его собственные руки предательски дрожали.
Из ее глаз потекли слезы. Она схватила его за рубашку.
— Лёша, нет! Не уходи! Останься со мной, прошу!
— Я должен попытаться помочь... Остальным. Всё будет хорошо. Я обещаю.
Он насильно разжал ее пальцы, отодвинул тяжелую тумбу, загородив ею вход в кладовку, и огляделся. Его взгляд упал на стол инженера. Там, среди проводов и паяльников, лежал массивный канцелярский нож с толстым лезвием. Он схватил его. Хлипкое оружие против пистолета, но лучше, чем ничего.

Прижавшись спиной к стене у поворота, он слышал приближающиеся шаги. Тяжелые, мерные, неспешные. «Один шанс. Только бы не промахнуться». Он видел, как по полу поползла длинная тень. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Он сделал резкий выпад.

Три быстрых, отчаянных тычка в живот. Лезвие ножа встречало сопротивление ткани и плоти, входя с тупым, влажным звуком. Он ожидал крика, выстрела, но услышал лишь сдавленный, женский стон. Капюшон съехал, и он увидел ее лицо. Бледное, осунувшееся, с лихорадочным блеском в глазах. Райман.
«Боже... Райман... Это же она...» Мысль пронзила мозг, как раскаленный нож. Ее исчезновение. Ее молчание. Месть. Все обрело чудовищный, ясный смысл.

Этот миг невыразимого ужаса и осознания стоил ему всего. Ее рука с пистолетом дернулась. Вспышка ослепила его. Горячая, рвущая боль в правом плече отшвырнула его назад, на пол. Он попытался встать, отползти, но второй выстрел, точный и безжалостный, ударил его в бедро. Нога отказала, став чужой, неподъемной гирей. Волоча ее за собой, истекая кровью, которая растекалась по линолеуму липкой лужей, он дополз до ближайшего укрытия — ниши за опрокинутым серверным шкафом. Сознание помутнело, боль стала огненным шквалом, сжигающим все мысли. Последнее, что он видел перед тем, как погрузиться во тьму, — это удаляющиеся шаги Раймы в ее черной толстовке.

Он пришел в себя от звука собственного хрипа. Время потеряло смысл. Воздух в офисе был густым и сладковатым от запаха крови. Он лежал в своей нише, прижав окровавленную ладонь к ране на плече, пытаясь хоть как-то замедлить кровотечение. Каждое движение, каждый вздох отзывались новой волной боли. Но сквозь этот туман он услышал новые звуки. Не выстрелы. Скрип. Скрежет отодвигаемой мебели. Он доносился из кабинета Сергея.

И тогда раздался ее голос. Ледяной, безжизненный, но громкий, разносящийся по мертвому офису.
— Сергей! — она почти пропела его имя. — Выходи. Не заставляй меня выжигать тебя, как таракана. Или хочешь, чтобы я пошла добивать тех, кто еще дышит в своих укрытиях? Твою новую пассию, например? Александру?

Молчание. Затем — тихий щелчок замка. Дверь кабинета начальника медленно, со скрипом, отворилась. На пороге стоял Сергей. Его дорогой костюм был помят, лицо — землистого оттенка, глаза безумно бегали.
— Райман... Раймочка, родная... — его голос срывался на визгливый шепот. — Давай... давай всё обсудим! Я всё объясню! Я...
Она не дала ему договорить. Два выстрела, быстрых, как удар кобры, прозвучали почти в унисон. Сергей с душераздирающим воплем рухнул на пол, катаясь по нему и хватая себя за раздробленные колени.
— Обсудим? — ее голос внезапно сорвался, в нем впервые появились эмоции — клокочущая, давно копившаяся ярость. — МЫ УЖЕ ОБСУЖДАЛИ, Сергей! Ты ОБСУЖДАЛ со мной наше будущее! Ты ОБСУЖДАЛ, как мы назовем детей! ВСЁ, что ты говорил, была ЛОЖЬ!
— Прости... Я умоляю... Я всё исправлю... — он хрипел, захлебываясь собственной кровью и слезами.
— ИСПРАВИШЬ? — она залилась горьким, истеричным хохотом, от которого у Алексея застыла кровь в жилах. — Ты НИЧЕГО не исправишь. Твоя испорченная, никчемная жизнь закончилась ровно в тот момент, когда ты решил, что моя любовь — это одноразовая игрушка.

Она подошла к нему вплотную, тень от ее фигуры накрыла его.
— Нет... Нет, пожалуйста, Райман... НЕТ! — его крик превратился в нечленораздельный вопль.

Первый выстрел ударил ему в низ живота. Сергей изогнулся, издавая нечеловеческие звуки. И затем началось нечто, что навсегда отпечаталось в памяти Алексея. Райман не кричала. Не рыдала. Она замолкла. И в этой тишине, нарушаемой лишь хрипами умирающего мужчины, она начала методично, хладнокровно, с пугающей точностью, опустошать обойму в его беззащитное тело. Каждый выстрел был отдельным актом ненависти. Пятнадцать. Двадцать. Тридцать. Алексей перестал считать. Он закрыл глаза, но не мог закрыть уши. Звук был ужасен: глухие шлепки пуль, хруст ломающихся костей, хлюпанье. Она стреляла, пока оружие не издало сухой, бесполезный щелчок. Наступила тишина, еще более страшная, чем канонада.

Эту тишину разорвали новые звуки снаружи. Визг тормозов. Хлопанье дверей. Голос через мегафон, властный и четкий: «Полиция! Здание оцеплено! Немедленно выходите с поднятыми руками!»

Райман, стоявшая над изрешеченным телом, медленно подняла голову. В ее глазах не было ни страха, ни сожаления. Лишь пустота. Абсолютная, всепоглощающая пустота исполненного долга. Она резко толкнула дверь, ведущую в главный холл.

И ад грянул вновь. Оглушительная трескотня автоматных очередей заполнила пространство. Стекла окон и перегородок высыпались внутрь миллионами осколков. Райман отстреливалась, двигаясь от укрытия к укрытию, ее ответные выстрелы были редкими, но меткими — кто-то из штурмовиков вскрикнул от боли. Она отступала, ведя свой последний, безнадежный бой. В какой-то момент она оказалась в центре открытого холла, на виду. Она на мгновение застыла, ее взгляд, пустой и отрешенный, скользнул по коридору и встретился с глазами Алексея. В этом взгляде не было ни злобы, ни триумфа. Лишь бесконечная усталость.

В этот миг короткая, прицельная очередь прошила ее грудь. Она не закричала. Просто отшатнулась, как подкошенная, и рухнула на пол, растекаясь в быстро растущем алом пятне. Ее черная толстовка жадно впитывала кровь.

Выстрелы стихли, сменившись криками «Готово!», «Медбрата сюда!» и тяжелым топотом бронированных ботинок по битому стеклу.

Тишина, наступившая после боя, была оглушительной. Алексей лежал в своем углу, слушая, как его собственное дыхание становится все тише и реже. Звук сирен снаружи теперь казался не угрозой, а обещанием спасения, доносящимся из другого, нормального мира.

**Больница**


Белая, стерильная тишина больничной палаты была оглушительной после какофонии выстрелов и криков. Воздух был напоен сладковатым запахом антисептика, перебивающим призрачное, но навязчивое воспоминание о железе крови. Алексей лежал неподвижно, прикованный к койке жгучей болью в плече и бедре, тугими бинтами и капельницей. Каждый вдох был маленькой победой над огнем, пылавшим внутри.

Сознание возвращалось обрывками, как сигнал плохой связи: вспышка света в операционной, бородатое лицо санитара, безразличный голос врача: «Пуля прошла в сантиметре от бедренной артерии. Повезло». *«Повезло»*. Это слово казалось ему чудовищной, кощунственной шуткой.

Он смотрел в белый потолок, пытаясь сосредоточиться на трещинке в штукатурке, чтобы не видеть лицо Райман в момент его провального нападения. Не слышать тот влажный звук, с которым лезвие канцелярского ножа входило в ее тело. И тот ледяной, безжизненный голос, вещавший из кабинета Сергея...

Дверь в палату скрипнула. Алексей медленно, преодолевая боль, повернул голову. В проеме стояла Анастасия.

Она была бледной, как больничная простыня. Под глазами залегли темные, почти синие тени, словно она не спала все эти дни. В руках она сжимала небольшой букетик желтых тюльпанов, и ее пальцы так сильно впились в стебли, что казалось, она вот-вот их переломит. На ней была простая, немаркая одежда, но выглядела она в ней потерянной и хрупкой.

Увидев его — забинтованного, бледного, опутанного трубками, — она замерла на пороге, словно боялась пересечь невидимую границу. Ее губы дрогнули, но звука не последовало.

— Насть... — хрипло прошептал он. Его собственный голос был чужим и слабым.

Этот шепот словно разбил ледяной панцирь. Она сделала шаг, потом еще один, почти бесшумно подошла к кровати и поставила цветы на тумбочку. Рука дрожала.

— Лёша... — ее голос сорвался на первом же слоге. Она не нашла слов. Вместо них из ее горла вырвалось сдавленное, горловое рыдание. Она схватила его здоровую, левую руку, прижала ее к своему лбу, и ее плечи затряслись от беззвучных, выматывающих спазмов. Ее слезы были горячими и солеными на его неподвижных пальцах.

Он молча сжал ее ладонь, сколько у него было сил. Этого слабого давления было достаточно. Она подняла на него заплаканные глаза, полные такого ужаса и боли, что ему захотелось снова закрыть свои.

— Я думала... я слышала выстрелы... потом эти очереди... я думала, ты... — она не могла договорить.

— Я жив, — просто сказал он, глотая ком в собственном горле. — Это главное.

— Как ты?.. — ее взгляд скользнул по бинтам.

— Сквозное в плечо. В бедре... хуже. Говорят, надо заново учиться ходить. — Он попытался улыбнуться, но получилась жалкая гримаса. — Зато будет время на сериалы.

Она не улыбнулась в ответ. Ее лицо исказилось новой мукой.
— Все... Лёша, там все... — она снова не смогла назвать ужас своими именами. — Сергей... Райман... Олег, Инна, Марк... Все, кто был на виду...

Он кивнул, сжимая ее руку сильнее. Картина кровавой бойни снова накатила на него, заставляя сердце биться чаще, отзываясь болью в ранах.

— Я видел, как она... как она убила его, — прошептал он, глядя в потолок. — Это было не убийство. Это был... ритуал. Она не просто стреляла. Она стирала его с лица земли. Стирала за каждую ложь, за каждое обещание.

— Я слышала, — Настя закрыла глаза, и по ее щекам снова потекли слезы. — Я сидела в той кладовке и слышала каждый выстрел. Каждый... звук.

Они молчали несколько минут, слушая мерный писк аппарата, отсчитывающего его пульс. Эта стерильная тишина была их общим спасением и их общей тюрьмой.

— Меня допрашивали, — тихо сказала Настя, наконец вытирая слезы. — Спрашивали обо всем. О Сергее, о Райман, об их отношениях. Я говорила, что ты пытался меня спасти... что ты герой.

— Герой? — Алексей горько хмыкнул, и боль в плече напомнила о себе резким уколом. — Я сунулся на вооруженного человека с канцелярским ножом. Я чуть не добил ее, Насть. Я воткнул в нее нож. И это... это дало ей последний повод убедиться, что все вокруг — предатели. Что мир таков, каким она его возненавидела.

— Ты хотел остановить ее! Ты хотел помочь!

— Я ничего не остановил, — его голос прозвучал устало и пусто. — Я лишь стал частью этого ада. Звеном в ее цепи мести.

Он отвернулся к стене, но она не отпустила его руку.
— Ты жив, — повторила она, и в ее голосе впервые пробилась твердая нота. — Я в той кладовке слышала, как ты сказал: «Всё будет хорошо». Я не верила. Но ты сдержал обещание. Ты выжил. Мы выжили.

Он медленно повернулся к ней. В ее мокрых от слез глазах он увидел не просто жалость или ужас. Он увидел решимость. Ту самую хрупкую, но несгибаемую нить, что связывала их теперь поверх всего пережитого кошмара.

Он больше не говорил. Просто держал ее руку, смотря в ее глаза, ища в них опору против призраков, которые теперь навсегда будут жить с ним в этой белой, тихой комнате и за ее пределами. Ад в «Highrise Communications» закончился.

Четыре часа подряд Мария монотонно стучала кончиками пальцев по краю стола. Это не было волнением — скорее, глухим, нарастающим напряжением, которое копилось с того самого дня, с того самого офиса, где погибла её сестра. Мысли путались, возвращаясь к одному и тому же, и каждый раз она с силой прикусывала нижнюю губу, пытаясь физической болью заглушить боль внутреннюю. Ещё одна капля — и, казалось, её нервная система даст сбой, оборвётся, как перетянутая струна.

Её резко выдернул из мрачного ступора прикосновение — большая, тёплая рука легла ей на плечо. Мария вздрогнула и обернулась. Над ней склонился Владимир Янов, его лицо было искажено беспокойством.

— С тобой всё в порядке? — тихо спросил он, присаживаясь на край соседнего стула. Его голос прозвучал как вызов из другого, здравомыслящего мира.

— Всё… Всё в порядке, — она автоматически отодвинулась, делая вид, что снова погружается в проверку отчётов. — В полном, просто… Если честно, неважно.

Владимир бросил на неё сомнительный, полный тревоги взгляд, тяжело вздохнул. Молча, он подвинулся к своему компьютеру, забрал с её стола половину папки с бумагами и принялся их подписывать, помогая ей справиться с нагрузкой. Несколько минут в тишине слышалось только шуршание бумаги и щелчки мышей.

— Слушай, я понимаю, что тебе тяжело, — наконец заговорил он, не поднимая глаз от документа. — После… после того, что случилось с твоей сестрой… Я правда соболезную. Но не думаешь, что хотя бы на работе нужно стараться держаться? Не давать этому съедать себя целиком?

Мария резко повернулась к нему, и в её глазах вспыхнули колкие искры обиды.

— Может, я сама разберусь, что с этим делать? Я, конечно, ценю твою заботу, Вова, но не обязательно тыкать мне в лицо, что я стала слегка… не в себе, — её голос дрогнул. Она отвела взгляд, не зная, куда его деть, и он упал на его пальто, накинутое на спинку стула. «Опять весь в снегу, идиот», — промелькнуло у неё в голове.

Словно желая замять неловкость, она подкатилась к нему на своём кресле и начала счинять снег с его плеч, затем поправила воротник. Их лица оказались совсем близко, и на щеках обоих выступил лёгкий румянец, который они старательно игнорировали.

— Будь в следующий раз повнимательнее, хорошо? Выглядишь как растрёпанный воробей, — сказала она уже мягче, её пальцы на мгновение задержались в его волосах, а губы невольно коснулись его щеки в лёгком, стремительном поцелуе. — Иди по делам, я тут сама справлюсь. Скоро, наверное, Вероника придёт.

Владимир лишь смущённо улыбнулся, кивнул и, поднявшись, направился в другой отдел. Мария проводила его взглядом и снова уставилась в экран, но цифры и строки расплывались в одно цветное пятно. Она так глубоко ушла в себя, что не заметила, как к ней бесшумно подкралась Вероника Калашникова.

— Ну, и чего уставилась в монитор, как в космос? Глаза не высохли? — её весёлый, чуть насмешливый голос заставил Марию вздрогнуть.

Вероника сияла, смотря на подругу с самым довольным и любопытным видом. Было ясно, что её интересует только одна тема.
— Ну, так чтооо? Чего он тут делал? — протянула она, подмигивая.
— Ничего особенного. Просто поинтересовался, как дела.
— И всё? Серьёзно? — Ника фыркнула, не веря ни слову.
— А что? Мы по-твоему должны были тут в слюни пуститься от страсти? — огрызнулась Мария.
— Ой, ну ты и зануда, Маш.
— А у тебя как с тем ментом? — перевела тему Мария.
— Да так… Скучный он и немножко туповатый, — Вероника сделала безразличное лицо.
— А чего ты тогда с ним возишься? Обычно таких ты бросаешь на раз-два.
— Ой, отстань! — Ника надула губки и принялась завивать прядь волос на палец, глядя в сторону. — Там… всё немного сложнее, понимаешь?

— Да, понимаю. Понимаю, что ты просто дура, — усмехнулась Мария и снова взялась за бумаги.

Вероника лишь театрально вздохнула и закатила глаза, делая вид, что тоже погружается в работу. Но их привычную, размеренную рутину внезапно разорвал оглушительный, резкий звук бьющегося стекла. Где-то в районе клиентской зоны.

— Слышала, Ника? — Мария замерла, её пальцы инстинктивно вцепились в край стола.

— Ага… Похоже, в наше окно кто-то кинул камень. Или что-то потяжелее, — в голосе Вероники пропала вся игривость, осталась только настороженность.

Напряглись не только они. Весь отдел замер, прислушиваясь. Наступила тревожная, звенящая тишина, которая длилась не больше минуты. Её нарушил топот ног и дикие, срывающиеся на крик вопли их коллеги из приёмной. Он ворвался в отдел, его лицо было белым как мел, глаза выпучены от ужаса.

— Прячьтесь! — закричал он, захлёбываясь. — Прячьтесь все! Вызывайте полицию! В банке… в банке СТРЕЛОК!

Воздух сгустился, наполнился леденящим душу страхом. На секунду воцарилась мёртвая тишина, а затем её сменили первые приглушённые вскрики, звук падающего стула и панический шепот. Ловушка захлопнулась.


                         2 дня до этого


Мария пробиралась по тёмной улице к своей панельке, закрывая лицо от колючей метели. Пальцы замерли настолько, что чувствовалось лёгкое, но противное покалывание. От мороза её лицо раскраснелось, особенно нос и щёки, горевшие огнём.

Шёл поздний вечер, улицы давно поглотила тьма, и только жёлтый свет старых фонарей пробивался сквозь белые завесы снега, освещая путь. Дойдя до подъезда, она ухватилась за старую, облезлую деревянную ручку и потянула её на себя. Дерево было ледяным и таким хлипким, будто готово было рассыпаться в руках. «Ну, в этот раз точно оторвется», — мелькнула у неё в голове мысль. Но ручка, как ни в чём не бывало, с привычным скрипом поддалась.

Как только Мария зашла внутрь и захлопнула дверь, в лицо ударило долгожданное, пьянящее тепло. Она замерла на секунду, растворившись в этом блаженном ощущении, позволив теплу разлиться по окоченевшему телу. Но сил радоваться долго не было — впереди был четвёртый этаж. Подниматься было невыносимо тяжело. После второго пролёта ноги стали ватными, будто не свои, напоминая о том, что весь день она почти не присаживалась.

Тяжело вздохнув и собрав волю в кулак, она доплелась до двери. Сунула руку в сумку, начала лихорадочно рыться в ней, ища ключи. Их не было на привычном месте. Сердце ёкнуло от досады.

— С... Сука.. Где же вы?! — прошипела она сквозь зубы, уже начинала беситься.

Стиснув зубы, она продолжила поиски, и вот — на дне сумки пальцы наткнулись на холодный, резной металл. Да! Вздохнув с облегчением, она быстрым движением достала ключи и с первой же попытки вставила их в замок. Провернула пару раз, вытащила и, наконец, толкнула дверь.

Переступив порог, она едва успела закрыть за собой дверь, как силы окончательно оставили её. Мария буквально рухнула на пол в прихожей, не в силах сделать ни шага.

Из-за угла коридора выглянул Владимир. Его лицо было наполовину покрыто белой пеной для бритья, а на себе он был только в поношенной футболке и трусах.

— О, ты уже вернулась? Я как раз собирался ставить чайник. Как рабочий день? — спросил он, оглядев её усталую фигуру на полу.

Мария лишь устало посмотрела на него, потом, собрав последние силы, поднялась и начала снимать с себя пальто и шапку, пытаясь одновременно что-то ответить.

— Так себе... Опять навалили отчётов и других бумаг. У тебя как?

— Думаю, так же, как и у тебя, — вздохнул Владимир. — Целая гора. Даже сегодня не справился, пришлось отложить на завтра.

Он усмехнулся и, видя её состояние, тут же подошёл, чтобы взять у неё сумку и пакет с продуктами (который она, судя по всему, тащила в другой руке всё это время).

— Иди, разувайся. Чай уже почти закипел. Сейчас всё отнесём на кухню, — его голос прозвучал ободряюще.

Мария молча кивнула, скидывая промокшие ботинки. Она побрела в комнату и переоделась в домашнюю одежду — обычные шорты и длинную, потрёпанную футболку Владимира, которая пахла им и уютом. Ткань была мягкой, почти стёртой от многочисленных стирок, и она с облегчением прижала её к телу.

Выйдя на кухню, она опустилась за стол и обвила ладонями горячую алюминиевую кружку, в которой уже дымился крепкий чай. Тепло от неё медленно растекалось по застывшим пальцам, возвращая их к жизни.

Из-за угла появился Владимир, уже полностью побрившийся. Без щетины его лицо казалось удивительно молодым и открытым.

— Без щетины ты прям будто студент лет девятнадцати… Хех, — хрипло усмехнулась Мария, смахивая с ресниц заледеневшую каплю.

Владимир лишь блеснул глазами в ответ и развалился на стуле напротив. Он ловко достал из жестяной коробочки на столе аккуратную самокрутку, зажал её между губами и чиркнул зажигалкой. Глубоко втянув дым, он на мгновение замер, а затем медленно выдохнул густое облако, и всё его тело расслабилось, будто с него стряхнули груз дня.

— Чёрт… Кха… Хорошая херня, — его голос стал глубже и спокойнее. — Ты у кого в этот раз брала, Маш?

— У Вероники. Её брат привёз из соседней страны, у нас же своё выращивать — себе дороже, — машинально ответила Мария, следя за причудливыми клубами дыма.

— Надо как-нибудь Нику отблагодарить. Будешь? — Владимир протянул ей тлеющую самокрутку.

Мария молча кивнула, взяла косяк и сделала неспешную, уверенную затяжку. Горячий дым обжёг лёгкие, а затем знакомое волнообразное тепло разлилось по всему телу, смывая остатки напряжения, застрявшие в мышцах после долгого дня.

— Реально… Ахуенная штука… Кха-кха… — она пару раз подавилась, и горьковатое послевкусие тут же записала глотком горячего сладкого чая.

Она откинулась на спинку стула, и тяжёлые веки начали медленно опускаться. Усталость, холод и напряжение дня наконец отступили, уступая место ленивому и приятному состоянию невесомости. Взгляд её стал расфокусированным, она уставилась на потолок, где свет от старой лампы отбрасывал причудливые тени.

Владимир наблюдал за ней с лёгкой ухмылкой. Он видел, как разглаживаются морщинки у неё на лбу, как уходит жёсткая складка между бровей — верный признак рабочего стресса.

— Ну что, отпускает? — тихо спросил он, забирая обратно косяк.

Вместо ответа Мария лишь обречённо вздохнула, и из груди вырвался странный звук — не то сдавленный смешок, не то стон облегчения. Она потянулась через стол, чтобы взять его руку, и переплела свои пальцы с его пальцами. Её рука уже не была ледяной, она стала просто прохладной, и он сжал её в ответ, проводя большим пальцем по её костяшкам.

— Я тут.. В общем, всю свою зарплату я отдам тебе, ладно? — его голос прозвучал глухо, нарушая хрупкое спокойствие. Он сказал это, глядя на их сплетённые руки, а не ей в глаза, будто стесняясь собственного порыва. — Тем более, тебе нужны деньги на похороны сестры... И я хочу тебе помочь, Маш.

Он изо всех сил сжал её руку, пытаясь вложить в это жестокое сжатие всю свою решимость, всю поддержку, которую не могли выразить слова.

Мария медленно открыла глаза. Дымчатая лёгкость, в которой она парила, мгновенно рассеялась, сменяясь тяжёлой, знакомой горечью. Она не отдернула руку, но её пальцы внутри его ладони стали напряжёнными, почти одеревеневшими.

Молчание повисло между ними, густое и тяжёлое, как свинец. Оно длилось так долго, что Владимир уже начал чувствовать, как по его спине ползёт холодок сомнения. И вдруг он ощутил на своей коже лёгкую, почти невесомую влагу. Он поднял взгляд и увидел, что по её неподвижному, застывшему лицу медленно, одна за другой, скатываются слезы. Они текли беззвучно, без судорог и рыданий, словно из какой-то неиссякаемой, глубокой скважины горя внутри неё.

— Не... — её голос был едва слышным, сорванным шёпотом. — Не делай этого. Не заставляй меня чувствовать себя должной, когда я... когда я даже чувствовать ничего не могу. Всё внутри... пусто. И эти деньги... они ничего не заполнят.

Она посмотрела на него, и в её глазах, помутневших от слёз, читалась не благодарность, а почти что мука.

— Ты думаешь, это поможет? — спросила она с искренним, горьким любопытством. — Что, вот, заплатим за гроб, за цветы, за поминки... и станет легче? Она... она вернётся?

Владимир замер. Он готов был к отказу, к злости, к усталой благодарности, но не к этой обнажённой, разрушительной правде, вывернутой наизнанку.

Он разжал пальцы, но не отпустил её руку полностью, а просто ослабил хватку, позволив ей выбрать — уйти или остаться.

— Нет, — честно ответил он. — Не вернётся. И легче не станет. — Он сделал паузу, подбирая слова, которые не предали бы ни её боль, ни его желание помочь. — Это... это не для того, чтобы стало легче. Это для того, чтобы ты знала, что тебе не нужно идти одной на это кладбище, выбирать один этот гроб. Чтобы ты знала, что кто-то может взять на себя вот эту... чёрную, бумажную рутину смерти. Чтобы вся эта дьявольская процедура отняла у тебя хоть немного меньше сил. Вот и всё.

Мария смотрела на него, и постепенно напряжение в её пальцах начало уходить. Она не отнимала руку. Она снова вздохнула, и этот вздох наконец-то был не обречённым, а усталым-усталым, но живым.

— Идиот, — прошептала она беззлобно, снова закрывая глаза. Но на этот раз её плечи расслабились, а голова бессильно склонилась на спинку стула. — Полный идиот... Ладно. Спасибо.

Допив чай, Мария с тихим стуком поставила кружку на стол, поднялась и, подойдя к Владимиру, прикоснулась губами к его губам — коротко, нежно и без лишних слов. Так она говорила «спасибо» — и за чай, и за тихое понимание, за то, что он просто был рядом. Владимир в ответ лишь криво ухмыльнулся, пальцем смахнув капельку чая с её губы, и принялся собирать посуду в раковину.

Закончив, он вытер руки об старое, застиранное полотенце, висевшее на гвоздике, и двинулся по коридору. Пятна сырости на потолке, пузыри на обоях — тот самый «бабушкинский» ремонт, который они всё собирались победить, «как только всё наладится в стране». Эта фраза уже стала семейной шуткой, горьковатой и безнадёжной.

Зайдя в комнату, он увидел Марию, распластанную на продавленном диване. Телевизор лихорадочно мелькал картинками: клоуны с одного канала мгновенно сменялись озабоченными лицами новостных дикторов на другом.

«...напоминаем, что именно мы, граждане Федерации Нубов, являемся прямыми наследниками великого Союза! — гремел из динамика пафосный баритон. — И должны проявлять бдительность перед лицом происков враждебных соседей!»

Мария краем глаза отметила его появление и безучастно вернулась к созерцанию экрана. Она не смотрела — она тупела, растворяясь в этом информационном шуме, чтобы хоть на время перестать думать о своём.

Владимир плюхнулся рядом, отчего диван жалобно заскрипел. В его пальцах уже дымилась свежая самокрутка.

— Опять они свою шарманку про Союз и НЕТО завели? — выдохнул он, вдыхая дым и выпуская густое облако в сторону телевизора, будто пытаясь затуманить назойливые картинки. — И не надоело тебе это каждый день впустую жевать? Всё равно ничего не поменяется. Особенно с границами — их только сильнее на замок запрут.

Мария не сразу ответила, продолжая бубнить что-то себе под нос, глядя в одну точку.

— Мы с Никой должны были на следующей неделе в Сцолу рвануть. К её брату. — Голос её был плоским, уставшим. — А теперь границу наглухо закрыли, «усилили режим». Ника сегодня в отделе ревела... Её брат, тот, что с самогонным аппаратом, жениться собрался. А она пропуск получить не может. Враги народа, блин.

Она наконец повернула голову и уставилась на тлеющий косяк в его руках.

— Нам ещё чертовски повезло, что мы эту траву в прошлом месяце из Сцолы переправили. Сейчас бы нас на границе с таким грузом... — она не договорила, лишь сдавленно кашлянула. — Враги народа, да. Со всеми вытекающими.

Владимир молча протянул ей самокрутку. Она взяла, затянулась глубоко, зажмурившись, и на несколько секунд её лицо расслабилось, морщинки разгладились.

— Да, — на выдохе просипел он. — Повезло. А теперь сидим вот так, в своей «великой наследнице», и смотрим, как по ящику нас убеждают, что наши же друзья — чуть ли не исчадия ада. Удобно, блять. Всем заправляет кучка дедов, которые всё ещё войны прошлые друг с другом выясняют, а страдают normalные люди. Ника не может на свадьбу к брату съездить, а мы тут сидим, как мышки, и боимся лишний раз чихнуть.

Он взял пульт и с раздражением выключил телевизор. Грохот патриотических лозунгов сменился оглушительной, звенящей тишиной, наступившей внезапно, как обвал.

Владимир тяжело откинулся на спинку дивана, выпуская воздух через сжатые зубы. Мария рядом беззвучно обмякла, поджав под себя ноги. Глаза её были закрыты.

— Всё, — сипло произнёс он, и это слово повисло в воздухе, ставя жирную точку на всём — на политике, на проблемах, на долгом дне.

Он потянулся к пледу, скомканному в ногах дивана, и накрыл им сначала её, потом себя. Одеяло было старым, колючим, но знакомым до каждой торчащей нитки. Мария бессознательно закуталась в него с тихим вздохом, повернувшись к нему лицом и уткнувшись лбом в его плечо. Он обнял её, притянул ближе, чувствуя, как холод её ног постепенно отступает под теплом его тела.

За окном стояла глубокая зимняя ночь. Снег валил густой, тяжёлой пеленой, застилая грязные стены панелек и скудный свет уличных фонарей, превращая всё в мягкое, беззвучное движение. Снежинки, словно гипнотические узоры, медленно кружили в чёрном небе, беззвучно прилипая к стеклу. Изредка порыв ветра гнал их целыми роями, и тогда за окном возникал короткий, завывающий вихрь, который тут же стихал, поглощаемый всепоглощающей снежной ватой. Мир снаружи замолк, замер, укутанный в белое одеяло. Ни машин, ни голосов — только тихий, утробный скрип снега под окном, далёкий и успокаивающий.

В комнате пахло остывшим чаем, табаком и теплом их тел. Свет был выключен, и лишь тусклое сияние от заснеженной улицы ложилось на пол синеватыми прямоугольниками, выхватывая из темноты контур дивана, стопку книг на табуретке, их спутанные волосы на подушке.

Дыхание Марии стало глубоким и ровным, её пальцы разжали хватку на его майке. Тело её обмякло, полностью отдавшись тяжести и покою. Владимир чувствовал, как его собственная мысленная жвачка замедляется, распадается на несвязные образы, тонет в тёплой пустоте. Не заметив этого Владимир тоже уснул глубоким сном под вьюгу за окном.