В дачном посёлке «Заря Многополярности», что в семидесяти трёх километрах от Москвы по направлению к истинным ценностям, в последнюю субботу мая случилось небывалое культурное возрождение.
Гражданин Полупанов Аркадий Силыч, владелец шести соток и одной мысли, вышел на крыльцо и засвистел. Свистел он сначала робко, потом увереннее, а к полудню — уже с тем особенным придыханием, с каким свистели, должно быть, новгородские ушкуйники, отгоняя от ладьи скандинавскую пропаганду.
С участка номер двенадцать ему откликнулись. От колодца кто-то размахивал руками и подавал семафорные знаки тёще через три грядки укропа. Семейная коммуникация, что называется, цвела.
— Семёныч! — кричал Аркадий Силыч через забор. — Семёныч, ты живой?!
Семёныч был жив, но не отзывался, потому что прикладывал телефон то к одному уху, то к другому, поворачивая аппарат, словно хозяйка — пирог в духовке. Кружочек, отправленный сватом из Балашихи, висел в состоянии, которое медики называют пограничным, а провайдеры — штатным.
Полупанов меж тем достал второй телефон, на котором у него стоял государственный мессенджер MAX — установленный, если уж по чести, не по своей воле, а по настоянию зятя, работавшего в структуре. MAX исправно открылся, поздоровался и сообщил, что для отправки сообщения требуется подтвердить личность через Госуслуги, биометрию и согласие на обработку. Полупанов согласился. MAX подумал и сообщил, что Семёныч в системе не зарегистрирован, а потому связь невозможна по техническим, юридическим и духовно-нравственным причинам. Полупанов вздохнул и вернулся к свисту.
В этот момент, как сообщают очевидцы, мимо забора проходил Известный Философ. Философ остановился, поправил бороду, оглядел свистящего Полупанова взглядом, в котором сходились Хайдеггер, Леонтьев и участковый, — и произнёс:
— Вот. Вот оно. Народ вернулся к корням. Народ дорос до простоты. Человек вернулся к настоящей жизни.
Полупанов, не подозревавший, что вернулся, продолжал свистеть. Семёныч наконец появился из-за смородины с лопатой наперевес — он решил, что свистят грабители, и шёл объясняться.
— Идёмте, друзья мои, — сказал Философ, простирая руку в сторону шоссе, — идёмте в прекрасные, замечательные кафе! Там нас ждут разговоры, живое слово, аромат свежесмолотого зерна!
Друзья пошли.
В прекрасном замечательном кафе «У Афанасия» на стене висел плакат: «МЕНЮ - ПО QR-КОДУ». QR-код вёл в Telegram-канал заведения. Telegram-канал не открывался. Под плакатом сидела официантка Зина и плакала в полотенце.
— Что подать? — спросила Зина без надежды.
— Подайте меню, — сказал Философ величественно.
— Так вот же оно, — Зина ткнула пальцем в табличку с квадратиком.
Философ навёл телефон. Телефон задумался. Телефон думал долго - так долго, что за это время в дверь кафе вошли, поели и ушли две мухи. Наконец на экране высветилось: «Не удалось загрузить. Проверьте подключение к сети».
— А устно нельзя? — спросил Семёныч.
— Устно я уже третий час, — всхлипнула Зина. — К семнадцатой позиции я путаю борщ с харчо, а к двадцать пятой перехожу на систему Станиславского: «Верьте — будет вкусно». Раньше у нас в Телеграме был канал. Записи, скидки, фотографии борща. Теперь канала нет. И борща, считайте, тоже нет, потому что заказывать его некому: клиенты не знают, что мы открыты.
Хозяин кафе Ашот Суренович стоял в углу и тихо плакал. У него отвалились: запись клиентов, рассылка акций, доставка, бухгалтерия, общение с поставщиком зелени и переписка с дочкой в Ереване. Зато он, по версии Философа, духовно вырос. Рост был заметен невооружённым глазом, за неделю Ашот Суренович похудел на четыре килограмма и приобрёл благородную бледность аскета.
— Это, — сказал Философ, оживившись, — и есть возвращение к подлинности! Раньше вы зависели от цифрового симулякра. Теперь вы стоите лицом к лицу с бытием!
Бытие в лице Зины посмотрело на Философа так, как смотрит щука на рыболова, который объясняет ей пользу диетического голодания.
— Мне за аренду платить двадцать восьмого, — сказало бытие.
— А мессенджер MAX, — робко поинтересовался Полупанов, всё ещё переживавший утренний отказ, — это уже для взрослых или ещё для маленьких?
— Мессенджер MAX, — отвечал Философ, — это для достойных. А достойность определяет тот, кто выдаёт мессенджер.
Логическое кольцо замкнулось с тем характерным щелчком, с каким в исправном государстве замыкается дверь камеры предварительного заключения.
Тем временем в городе Париже, во французской столице, депутат Лора Миллер вносила в Национальное собрание поправку. Поправка была хорошая, гладкая, как речной камушек, и называлась: «О защите ментального здоровья молодёжи путём предъявления документа, удостоверяющего личность».
Мадам Миллер любила слово «процедура». Она произносила его медленно, по слогам, как произносят названия дорогих вин. Процедуру мадам Миллер ценила саму по себе: не как инструмент, инструмент пошл, а как нечто конечное, в оправданиях не нуждающееся. Когда соседский ребёнок упал с велосипеда, мадам Миллер первым делом спросила, есть ли у падения регламент.
— Мы, — говорила мадам Миллер с трибуны, — не запрещаем интернет. Мы вводим его в рамку. У запрета лицо некрасивое, прокурорское. А у рамки — лицо приличное, с дипломом Сьянс-По.
Депутат из глубины зала собрался было уточнить, чем рамка, в которой нельзя пошевелиться, отличается от запрета, но не уточнил: у него тоже не работал микрофон - правда, по чисто техническим причинам.
К вечеру пятнадцатилетний Жан-Поль, проживавший в шестнадцатом округе, обнаружил, что для лайка под фотографией соседского кота требуется паспорт, банковская карта и согласие двух родителей, один из которых, как назло, был в отъезде. Жан-Поль попробовал поставить VPN - VPN запросил подтверждение совершеннолетия. Жан-Поль, мальчик упрямый, не сдался: попытался зайти с маминого аккаунта, потом с папиного, потом с аккаунта консьержа мсье Дюваля, у которого было плохо с паролями и хорошо с доверчивостью. Все три аккаунта запросили биометрию. Жан-Поль вздохнул, вышел во двор и впервые в жизни погладил соседского кота лично. Кот не запросил ничего. Жан-Поль впервые задумался, не есть ли это та самая настоящая жизнь, о которой ему рассказывали в школе на уроках гражданственности.
В Лондоне в это самое время регулятор из Ofcom объяснял подросткам, что VPN - это плохо. Что именно плохо, уточнить отказывался, ссылаясь на то, что само перечисление неположенного будет неположенным; полный список запрещённых сервисов, по его словам, размещён на специальном портале, доступ к которому открывается через верификацию возраста. Подростки кивали и шли ставить ещё один VPN, мысленно благодаря регулятора за рекомендацию.
В тот же вечер мадам Миллер, депутат от партии «Возрождение», убеждённая европейка, либералка и сторонница ясного европейского порядка, написала в своём аккаунте, ещё открытом, ещё бесплатном, ещё без паспорта, пост о необходимости защитить граждан от российского влияния и его рупоров.
А Известный Философ, антизападник, традиционалист и непримиримый враг макронизма, в тот же вечер опубликовал — в Телеграме, который он предлагал глушить, — видеообращение о необходимости защитить граждан от западного влияния и его рупоров.
Друг друга они, разумеется, ненавидели - на разных, как сами объясняли, полюсах истории, в состоянии цивилизационного, не побоимся этого слова, противостояния.
И они строили одну и ту же стену.
Просто с разных сторон.
Стена росла ровно, аккуратно, симметрично - как растёт хороший огурец в парнике, политый из двух леек одновременно. С запада в неё закладывали кирпичи с надписью «ментальное здоровье». С востока - кирпичи с надписью «суверенитет». Из Лондона подвозили кирпичи с маркировкой «safety». Раствор был один и тот же: цемент марки «По паспорту, гражданин»
Бабушка Аркадия Силыча, Прасковья Тихоновна, в своё время отстояла в очереди за маслом четыре часа двадцать минут. Она получила свои двести граммов, расписалась в ведомости и пошла домой, ругая, но в общем понимая систему: масла было мало, талон давал право на причитающееся.
Внук её, гражданин Полупанов, стоял в третьем десятилетии XXI века посреди мира, в котором интернета было физически больше, чем воздуха. Серверы гудели, кабели лежали на дне всех океанов, спутники летали стаями. Полупанов смотрел в выключенный экран и понимал: чтобы пройти в эту техническую вселенную, ему нужны паспорт, биометрия, справка о духовной зрелости и квитанция об уплате налога на свист. Прасковье Тихоновне было обидно, но логично. Аркадию Силычу было только обидно.
Гражданин Полупанов вышел из кафе «У Афанасия» голодным и слегка просветлённым. На улице стемнело. В кармане лежал телефон, на котором не работало ничего, кроме часов.
Аркадий Силыч задрал голову к звёздам - там, по слухам, ещё висели спутники, через которые в более удачливые страны прилетал интернет -и засвистел.
Получалось у него уже лучше. Почти художественно.
В Париже пятнадцатилетняя мадемуазель впервые предъявляла паспорт, чтобы лайкнуть котика. В Лондоне подросток сдавал лицо сканеру - ради видео про лягушек. А на Старой площади какой-нибудь чиновник как раз дописывал инструкцию: кому и за какие заслуги полагается полный пакет MAX.
Известный же Философ, духовно возросший до полного отказа от технологий, садился в это время за ноутбук и публиковал в интернете пост о том, что интернет надо заслужить. Пост, не помню точно через какой канал, расходился по Telegram. Порция, как мы понимаем, ему уже выдана. Авансом. За духовное взросление.
И только Аркадий Силыч свистел бесплатно.
Возвращение к настоящей жизни, в общем, шло по плану. С небольшими, как водится, отставаниями от графика.
Наш корреспондент, передавал по телеграфу - пока работал телеграф.
